Обратная сторона

      Какой бы бесперспективной не казалась Степану идея опрашивать бывших одноклассников Будкова, беседовать с соседями по гаражному кооперативу, в котором он снимал одно из мест, да с какими-то «левыми» знакомыми, которые уже лет сто как позабыли, что имели когда-то что-то общее с Александром: лежали в подростковом возрасте в одной больничной палате, проходили вместе стажировку в уже успевшей закрыться «шарашкиной конторе» или даже попросту стояли когда-то в одной очереди… последнее, конечно же, совершенно утрированная «точка соприкосновения», но факт остаётся фактом — Данилову в успешность этой работы совершенно не верится. Но других не зацепок даже, а всего лишь затянутых туманом направлений поиска не нашлось ни у него, ни у Риты, ни даже у Круглова, уже проклинающего, как кажется, инициаторов этого пресловутого форума о межведомственном сотрудничестве дружественных стран, из-за которого всегда всё ловко разруливающая Галина Николаевна всё ещё находится в сотнях километров от Родины.       Выходя из служебного автомобиля, оперативники едва ли не в дверях небольшого офиса «вылавливают» новоиспечённого исполняющего обязанности заместителя генерального директора амбициозной строительно-ремонтной компании.       — Илья Борисович Рудаков?       — Да, это я, — блеснув дежурной улыбкой, кивает Илья Борисович буквально выросшему перед его носом неизвестному. — Чем могу быть полезен?       — Федеральная экспертная служба. Капитан Данилов, капитан Власова, — махнув удостоверением, представляет Степан и себя, и предпочётшую пока что безмолвно стоять рядом напарницу. И от представления этого Рудаков как-то сразу теряет свою готовность быть полезным и явно испытывает желание поскорее отделаться от компании капитанов. — Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, касающихся Александра Будкова. Может, слышали, на днях его застрелили, когда он участвовал в захвате кафе.       — А я тут причём? — хмурится мужчина, дёрнув головой. — Мы что же, в ответе за тех, с кем сидели за соседними партами?       — Вы были с ним знакомы, — пожимает плечами Степан, не отводя глаз от недовольного общением и в целом их визитом Рудакова. Словно у него у самого рыльце, как говорится, в пушку. Или начальство его контакты такие отчего-то совершенно не поддерживает, особенно вот так вот — буквально под окнами компании.       — Это было сто лет назад! Мы виделись последний раз на выпускном да и до этого тесного общения не имели, — объясняет он, казалось бы, успокоившись, но уже в следующий миг словно бы вновь получает разряд тока от невидимых глазу шокеров — не то букву запретную произнёс, не то действие какое-то неверное совершил (а может, некто с пультом, всё так же невидимым, ошибся и кнопочку зазря нажал — что он в самом деле, не человек, что ли?). — Мне что теперь, встречаться с ментами каждый раз, когда кто-то из моих любимых одноклассничков куда-нибудь влезет?! Я три школы сменил — мне что теперь, вспоминать, про кого и что я в школьные годы слышал? Бред! Может, и ваши соседи по классу замышляют чего или уже зону топчат.       Он отчего-то переводит взгляд на стоящую по правое плечо от напарника Власову, словно бы это ей задуматься нужно о замышляющих и уже провернувших нечто противозаконное бывших одноклассниках, но та в ответ лишь смиряет Илью Борисовича недобрым взглядом, добавляя, что речь сейчас идёт не об их одноклассниках, и спешно, пока тот не потерял нить разворачивающегося разговора или чего доброго не лишился чувств, в вопрос формулирует все сказанные Стёпой слова. «Что вы можете рассказать о Будкове?», — лаконично получается у неё, и подуспокоившийся гражданин берёт немного времени на раздумье. Помимо того, что Саша был тихоней и не входил в одну с ним компанию как-то сразу ничего на ум и не приходит.       А вот у Данилова в голове как-то само собой проносится, что не «может», а всё оно на самом деле так и есть. Его «сосед по классу», как выразился Рудаков, не только уже не первый раз оказывается в местах не столь отдалённых, но и первую свою ходку получил не без его, Стёпиного, участия. Году на третьем или четвёртом своей службы, трудясь ещё в обычном районном отделе, он участвовал в оперативном сопровождении по одному из дел, ещё где-то в середине расследования заподозрив знакомым одного из фигурантов на фотороботе, а спустя пару недель уже самолично защёлкивал наручники на запястьях бывшего одноклассника. Ох и наслушался он тогда про себя массу всего «приятного» от Гришки Горникова! Но ровно в тот вечер и убедился окончательно, что правильное дело для себя выбрал и двигаться в нём будет только вперёд.       — Саша Будков? — переспрашивает Ульяна, покачивая уснувшего в коляске трёхлетку. Сводит к переносице брови, что-то припоминает, а спустя полминуты или даже больше наконец оживляется: — точно, был такой в классе! А я бы вот так просто и не вспомнила бы его, если бы вы не спросили. Я не знаю, что и сказать про него, — пожимает она плечами, как будто бы даже виновато смотря на капитанов. — Учился как все, задирой не был… он скорее наоборот получал от всяких идиотов из нашего или параллельного класса. Сами знаете, такие всегда есть, а по прошествии лет смотришь — из кого-то даже адекватные люди, вроде как, выросли. И что было у них в головах?       — Может, вы вспомните, с кем Будков общался? Какой-нибудь друг из класса…       — Милка! — не дав Власовой договорить, бросает Ульяна, обрадовавшись вспыхнувшей у неё в голове мысли. — Людмила Одинцова. Она училась в «а» классе и хотела стать или журналистом, или следователем, увлекалась историями про всяких серийных убийц, маньяков и всё твердила, что ими становятся вот такие вот школьные тихони, как Сашка. Все всегда думают, что такой человек и мухи не обидит, а он ужасы всякие творит. Может, Милка и вспомнит чего стоящее про вашего… или нашего, — засомневавшись, как будет правильнее, пожимает она плечами, — Будкова.       Оперативники уже ни на что не рассчитывают: Данилов тяжело вздыхает, за своё ворчание и очередное замечание, что их разговоры, сопровождаемые разъездами, ни к чему не приводят, оказываясь ещё и за руль отправленным, Власова, в который раз прокручивающая в голове всё то, что смогли припомнить школьные знакомые Будкова да соседи по гаражному кооперативу, уже оказывается практически готовой на то, чтобы согласиться с напарником и признать все эти «путешествия» по городу сущей ерундой… но делать этого всё же не спешит, не то предчувствуя что-то, неведомое ей пока, но явно перевернуть обязанное всё им сейчас доступное для обсуждения и «переваривания», не то не попросту не желая так безоговорочно принимать правоту супруга.       Как бы там не было, проведя ещё парочку всё столь же «особо информативных» бесед и не получив из конторы никаких новых сведений, если не по этому делу, то хотя бы по какому-нибудь другому, организовавшему бы им перезагрузку, капитаны добираются до той самой Милки Одинцовой, сумевшей, к слову, воплотить в какой-то мере свою мечту — работая в издательстве дизайнером-оформителем, она имеет довольно популярный канал в интернете, про серийных убийц, маньяков и в целом про громкие или необычные преступления. Если, конечно, не обрисовывает всё это, опираясь на сюжеты книг и присылаемых рукописей.       — А я всегда знала, что Сашка Будков — подозрительный тип! — торжествующе устремив палец в потолок, восклицает Одинцова, и Рита, встряхнув головой, не удерживается от замечания:       — Он никого не убивал. Это его застрелили. И мы подозреваем, что сделать это мог хорошо знакомый ему человек, — продолжает Власова, даже рта не дав девушке открыть, не то что позволив ей какой-нибудь комментарий дать или заняться уточнениями. Она не отводит от Людмилы взгляда, и девушка, понимая, что побыть журналистом, задающим вопросы следствию, ей не светит, лишь послушно слушает. — Вы, говорят, в школе в вашей параллели наблюдательней других были. Если не только в параллели. Может, знаете, с кем Александр общался. Близко, доверительно общался, — уточняет она. — Вполне вероятно, это вовсе и не из вашей школы человек.       — Поговорите с Ольгой Капустиной, — не долго думая, советует Людмила. — Кто и может знать близких друзей Сашки, так это она. Не шпионом же он с самого детства был, чтобы все свои контакты скрывать, — пожимает она плечами и по поводу этой Капустиной объясняет: — они в десятом классе встречались. Точнее, это мы в десятом были, а она на два года младше. Казалось бы, ты встречаешься с парнем старше — он внимание на тебя обратил, а не прошёл мимо, считая малолеткой — ты кричать об этом на каждом углу должна! Но Ольга этого не дела. А Сашка — вообще тихоня, его всерьёз никто о девушках и не спрашивал.       — Откуда же вы про их отношения знаете?       — Капустины живут в соседнем подъезде. Сашка то заходил, то провожал Ольку после прогулок, — в ответ на вопрос Данилова почти что отмахивается Мила. Допытываться, по большому счёту, капитаны и не собираются даже — какая им разница, откуда именно известно Одинцовой про давнишние отношения бывшего одноклассника? — но Людмиле как будто бы самой становится как-то неуютно, если так можно сказать. Тяжело вздохнув, она выдаёт: — ладно. Всё равно это давно уже не имеет никакого значения. Я никогда всерьёз не думала о том, что у Сашки могут быть задатки серийника. Он мне нравился, — констатирует она с совершенной честностью. — И я просто не знала, как признаться ему, сомневалась, нужно ли это… и, признаться, похаживала за ним иногда. Просто ради любопытства, интересы его узнать, завести, может, разговор где-нибудь… о романтике, понимаете, мечтала, — даже спустя годы с явно почувствовавшимся сожалением о несбывшемся рассказывает оперативникам Мила, — а вместо этого узнала, что у него девушка есть.       Среди жильцов соседнего подъезда обозначенная и по сей день внимательной и наблюдательной Милой Ольга Капустина действительно находится. И что куда более важно — в добавок к этому оказывается дома и совершенно охотно соглашается переговорить с операми о своём давно уже не парне.       — Я поверить не могу, что Саши больше нет, — вроде бы подняв на Власову взгляд, но глядя при этом совершенно растерянно и даже отрешённо, покачивает головой Капустина. Машинально смахивает сорвавшиеся с ресниц хрусталики слёз и мысленно как будто бы прокручивает их с Александром совместные моменты из прошлого. Счастливые, трогательные, где-то непростые… навечно отложившиеся на подкорке. — Вроде, и не общались уже давно, и расстались ещё раньше… но не чужой человек. Первая настоящая любовь как-никак. Простите, — спохватившись, она буквально выныривает откуда-то из собственных мыслей, фокусирует на Рите уже осознанный взгляд и как довершение потирает глаза, намереваясь «отключить» собственные слёзы. — Вам, конечно, же не интересно это всё. Что вы хотели узнать?       — Мы предполагаем, что во всю эту… нехорошую историю Александра втянул кто-то из его окружения, — привлекая к себе внимание, начинает Данилов. — Человек приблизительно его возраста, возможно, знакомый со времён школы. Кто-то, кому он доверял, с кем делился чем-то важным, вместе с которым был готов на риск пойти, не задавая особых вопросов. Ольга, вы были довольно близко знакомы, может быть, вам известен такой друг Александра?       — Да, — даже и не думая брать паузы на раздумье, кивает в ответ Капустина. Словно бы заранее знала вопрос и успела хорошенько над ним поразмыслить. — Вы вот говорили сейчас про доверие, отсутствие вопросов… и у меня его образ буквально нарисовался перед глазами. Саша всегда с таким воодушевлением про него рассказывал, с такой… гордостью, что ли. И при этом никогда чего-нибудь лишнего в его словах не проскальзывало — мне кажется, по его как раз настоятельной просьбе. Ну, Крокодила этого.       Ольга отмечает это совершенно будничным тоном, ничего особенного в словах в своих, а вместе с этим и с именованием друга Будкова не находя чего-нибудь странного или необычного. Просто имя. Для Данилова же всё играет совершенно иными красками — он, как кажется, пристальнее прежнего смотрит на очередную знакомую погибшего из «прошлой жизни», хмурится, не то собственным ушам не веря и надеясь на то, что расслышал какое-то экзотическое имя как-то не так, не то в адекватности последних слов свидетельницы сомневаясь, и резонно совершенно переспрашивает:       — Крокодила? Он зелёный, что ли?       — Нет, — качает головой хозяйка дома, мимолётной, почти что незамеченной оставив собственную усмешку. — Что вы? Он просто Гена. А мне запомнилось так, потому что Сашка постоянно называл его Крокодилом. Наверное, из-за мультика, — пожимает она плечами, имея возможность разве что предполагать — она спрашивала, конечно, парня об этом, но тот разве что отмахивался, а как-то и вовсе прикрикнул, отбив всякое желание вновь поднимать эту тему, — это ведь самый известный у нас в стране крокодил.       — Ещё бы, — соглашается с ней Власова и тут же возвращает разговор в нужное русло. — Вы знаете, где можно найти этого Гену-Крокодила?       — Могу разве что предполагать, — разводит руками Капустина и спешит с объяснениями: — меня в гости Крокодил никогда не приглашал, мы разве что изредка пересекались где-нибудь. Я так понимаю, он не особо общительный. Во всяком случае с людьми, которые ему совершенно неинтересны. Но меня это даже тогда не задевало, не хочет — пускай не общается, мне от этого ни холодно, ни горячо. Я даже фамилии его не знаю. Крокодил Гена. Всё, — заключает она, вновь легонько разогнав воздух вокруг себя. Капитаны успевают уже было упустить появившуюся на горизонте ниточку надежды… но Ольга, совершенно точно понимая это, времени на театральные паузы не берёт, тут же продолжая: — когда мы ещё не были знакомы, и были живы Сашины родители, они с Крокодилом не то в одном доме жили, не то в одном дворе. Точно не знаю, но он как-то рассказывал, как они в окна друг другу кричали да от родителей получали, когда без спроса уходили в соседний двор, а не под окнами гуляли. А потом Сашу забрала бабушка, ту квартиру они продали… но дружить и регулярно встречаться мальчики так и продолжили. Благо, что бабушка на соседней улице жила. Они после школы пересекались, в выходные встречались. В гаражах, я слышала, частенько зависали. Вон там, — объявляет Ольга, рукой указав прямиком сквозь соседний дом, — ну углу улиц, возле парка. Там ещё стрельба вчера была — в чат двора информацию скидывали.       — Да, мы знаем, — невольно поддакивает её словам Маргарита. Слова её вроде как вскользь проносятся по комнате, не способные за что-нибудь или даже кого-нибудь зацепиться… но Ольги Капустиной это обстоятельство словно бы и не касается вовсе, она совершенно чётко улавливает сказанное капитаном, в мгновение ока обдумывает, и разрозненные факты, по большому счёту не похожие даже на единое целое, в голове её складываются буквально-таки неоспоримо.       — Это как-то связано с убийством Саши? — спрашивает она, с отблесками волнения в паре голубовато-серых океанов глядя на Маргариту.       — Всякое может быть, — совершенно обобщённо отзывается в ответ Власова, на сей раз не желая подкидывать бывшей возлюбленной их нынешнего трупа новую пищу для размышлений да расспросов. Тайна следствия как-никак, да и в целом не нужны им с Даниловым все эти чужие рассуждения и вне коллективные обсуждения имеющихся у них фактов. — Спасибо, Ольга, вы нам очень помогли. Благодаря вам мы стали куда ближе к поимке злодея.

--

Но есть на свете ветер перемен, Он прилетит, прогнав ветра измен

      — Игорь, посмотри записи — может, мы упускаем что-то важное, — откровенно кривляясь и передразнивая напарника, выдаёт Шустов, даже и не собираясь этого факта скрывать. Во-первых, зачем утаивать то, что там отчаянно рвётся изнутри тебя самого? (если это «что-то», конечно, к чему-нибудь печальному, неэтичному или даже противозаконному не способно привести). А во-вторых, от кого таиться, если уже как минимум час находишься в лаборатории один?       Он вынужденным сычом восседает в «стеклянном аквариуме», глаз почти что не отводя от экрана — разве что для того, чтобы то и дело подкатывающую усталость смахнуть подушечками пальцев, почти что автоматически и без бросания взглядов делает пометки на листе бумаги — каким-то макаром ровность строк умудряясь поддерживать, и старается в первую же секунду появления подальше откидывать мысли о том, чем же сейчас занимается Холодов. Или даже опера, с опроса знакомых Будковых, если он, конечно, не ошибается, ещё даже и не возвращавшиеся — сразу по вычисленному адресу предполагаемого сообщника рванувшие. Благо, что кандидатов на роль Крокодила оказалось немного — во дворе дома, где когда-то жил Будков с родителями, нашлось всего два Геннадия, возрастом совпадающим с Александром, и один из них уже третий год проживает в Китае и границы не пересекал. Оно-то на самом деле и верно — не задумываться, что там у других. Точнее даже у другого. Зачем изводить себя мыслями о том, что Андрей сейчас без зазрения совести — она ведь в доле, сомнений и быть не может, — распивает себе чаи в буфете или даже дремлет на диванчике, пользуясь тем, что Рогозина ещё не вылетела в Москву, а Круглов умчался в Министерство?       Из ставшего обыденностью занятия, не то в транс эксперта начавшего вводить, не то попросту как снотворное действующего, безо всякого объявления вырывают Игоря оперативники. Помяни их, как говорится… Точнее уж даже не они сами, а созданный ими грохот. В прямом смысле этого слова вздрогнуть заставивший и в непонимании выпучить глаза. Коробки с изъятым во время обыска у подозреваемого могут, оказываются, невероятно шумно опуститься на стеклянный стол. Особенно, когда происходит это перед самым носом сконцентрированного на фотографиях и видеозаписях человека. Тем более, если следом разносится уже не по лаборатории, а близлежайшему коридору, ещё один, эхом отдающийся хлопок — это Данилов, обзора лишённый из-за башни ящиков в руках и Ритой необдуманно оставленный на произвол судьбы в паре-тройке метров от места назначения, промахивается мимо двери, впечатываясь прямёхонько в стеклянную перегородку.       — Стёпа, — она тут же обречённо выдыхает, закатив мимолётно глаза, но в стороне всё же не остаётся — переступает порог лаборатории, вновь оставляя Шустова одного, бросает супругу лаконичное: «Нормально?», и наконец помогает ему собрать всё то барахло, что умудрилось разлететься по полу. — Контейнер покоцался, — констатирует она негромко, пальцем проводя по краю казённого имущества, отныне «украшенного» паутинкой трещин, и к выставленному перед Шустовым ящику добавляет нескольку вещдоков «на развес». — Так, Игорь, — в один момент переключившись, разводит руками Маргарита, — мы тут с «подарочками» к вам, а вы и не ждёте. Товарищ твой где вообще?       — Мой товарищ теперь — это только компьютер, — почти что философски изрекает он и как будто бы в подтверждение собственных слов проводит ладонью по монитору. Единственному другу не хватает разве что замурчать в ответ. — Он стойко сидит со мной рядом, все данные охотно показывает, помощь посильную осуществляет… а не с неотложными делами в буфет убегает!       — А буфет — это хорошая мысль, — негромко отмечает Данилов, взметнув на напарницу взгляд. Та этого не замечает, но слова его слышит совершенно чётко. Может, поэтому и спешит объявить главное по делу — и чтобы Шустову не позволить ввинтить что-то недовольно-язвительное, и для того, чтобы предложение супруга иметь возможность поскорее в реальность воплотить. Выудив из кармана небольшой пакетик, она протягивает его совершенно законно прервавшему свой «кинопросмотр» Игорю.       — Флешки с какой-нибудь ерундой вряд ли хранятся в горшке с искусственным цветком, правда же? — нарочито серьёзно констатирует капитан, желая поскорее избавиться от собственной находки и выскользнуть наконец из лаборатории.       — Да вы издеваетесь?! — не сдержавшись, молниеносно выпаливает эксперт, на миг решив ударить руками по столу, но в последний момент всё же передумав, по итогу разве что рассекает воздух перед собой. С недовольством, одномоментной злостью и на дальнем плане семенящей обречённостью он переводит взгляд с одного капитана на другого… и мысленно уже прикидывает возможный фронт работ. — Гранин тут с архаровцами своими наснимал, этот записи организовал… А Шустов сиди теперь, просматривай всё это богатство!       — Ну, много — не мало, — пожав плечами, старается разрядить обстановку Данилов. Получается совершенно дурацки и не к месту… но когда он спохватывается, решая язык прикусить, оказывается уже слишком поздно.       — Ага, — саркастически кивает ему Шустов, не отводя глаз. — То ни одной записи в деле — а то сразу несколько десятков. Мне из этого всего теперь что, фильм, что ли, документальный монтировать?!       Степан куда более удачным решает на сей раз промолчать, как-то неопределённо и неакцентированно пожав плечами — вроде бы и отреагировал в ответ, но вот что этим самым имел ввиду… он и сам ответить не сможет. А вот Рита игнорировать на эмоциях и по большому счёту риторически выпаленный Игорем вопрос отчего-то решает неверным решением. Или и вовсе поразмыслить не успевает даже толком, а слова вслух озвучиваются как-то сами собой, в дополнение к себе ещё и брови её заметно нахмурить умудряются.       — Я точно не буду его смотреть, — констатирует она, и голос звучит настолько твёрдо и решительно, что лезть с предложениями изменить собственное решение к Рите вряд ли кто-то решит. Даже самый отчаянный и чётко нацеленный на самоубийство. Себе дороже выйдет.       Молчание, после слов её повисшее, но вместе с тем неловкостью даже и не успевшее пропитаться, обрывается через какие-то пару секунд. Уж слишком не хочется погружаться во все эти размышления, что наверняка накроют волной, едва только по новой запустится пластинка со всем тем личным и совершенно неафишируемым, что было в жизни их коллеги и так садняще и неприятно ставшее им всем известно. Маргарита, словно бы невидимо щёлкнув пальцами и умудрившись не то что выскользнуть из собственных мыслей, а даже и не попасть в их омут, переключается обратно на работу. В этом конкретном случае совершенно однозначно.       — Работай, Игорь, — почти что распоряжается она, весьма ощутимо хлопнув Шустова по плечу. — Работай!       — А давайте, кто нашёл видеофайлы — тот их и просматривает? — как-то уж слишком настойчиво, чтобы быть риторическим вопросом, спрашивает эксперт, почти что в одно единое мгновение успев и резко крутануться на стуле, и руки в стороны развести, и даже шагнуть успевших в сторону выхода оперативников остановить на месте. Будто бы в ручную и в принудительном порядке развернув их к себе лицом. — А что? Будет в этом какая-то справедливость.       Выпаливать что-нибудь резкое и неприличное Власова не спешит и даже не собирается. Вместо этого она ближе к Игорю становится на каких-то пару шагов, складывает губы в обворожительной улыбке… и от этого становится хуже, чем если бы она отвесила подзатыльник или выдала что-нибудь с крепким словцом. Невыносимо это всё-таки — когда скрывающаяся под маской человекообожания фурия в капитанских погонах смотрит тебе в глаза, а заглядывает прямёхонько в душу. Как кажется, ещё и не моргая при этом.       — А потрясающая мысль, Игорёк! — выдаёт она, но у Игорь даже мимолётно не проскальзывает мысль, что словам её можно обрадоваться. — Мы со Стёпой обязательно про неё вспомним, когда ты вычислишь какую-нибудь канализацию или благоухающую свалку. У нас ведь как, кто нашёл место — тот его и осматривает.       — Вообще-то, это нечестно! — выпаливает Шустов, надеясь, что такой аргумент способен оставить за ним последнее слово — опера попросту решат бесполезным разговор этот продолжать… но Рита в долгу оставаться не желает, время и место для финальной точки сама намереваясь подбирать:       — Вообще-то, мы под сотню человек опросили, несчётное количество километров по городу намотали, в покрытой пылью комнате Крокодила-Павловича обыск провели, причитания его матери параллельно выслушивая о том, что её мальчик — самый лучший и добрый в мире, и что её дочка уже заждалась… и это я ещё молчу про неадекватных бабок, решивших атаковать нас с клюками наперевес, отвратительный на вкус кофе из забегаловки напротив Крокодильего дома и обгадившего половину лобового стекла голубя!       Спорить с такой Власовой Игорь даже не порывается. Себе дороже выйдет. Ещё и Данилов, если и не добавит ему вслед за супругой, так уж точно не станет да и, возможно, не сможет прийти ему на помощь. Баллистик провожает взглядом удаляющихся из лаборатории оперативников — одного из которых для большей скорости подталкивают в спину, облегчённо выдыхает, уже пожалеть успев, что вообще начал эту перепелку с Ритой, и не от лучшей жизни, а по необходимости служебной возвращается к просмотру фотографий и разномастных видеофайлов. За последние несколько минут словно бы размножиться успевших.       Один за одним появляются моменты не так чтобы тайных, но и уж точно совершенно не явных встреч Березина с Яной Антонюк. Посиделки в небольшом кафе то за ужином непременно с бокальчиком вина, то в самый разгар рабочего дня — с порцией мороженного или даже на фото аппетитно выглядящем салатиком. Неизменно с поцелуями, касаниями рук друг друга, горящими глазами и яркими улыбками… в том самом кафе, где их безжалостно застрелили, всё это счастье и любовь разбив на осколки. Одни щелчок — и они уже в парке, как школьники держатся за руки, прогуливаясь по набережной; выходят из кинотеатра, бурно обсуждая какую-то свеженькую картину; скрываются в подъезде дома — того самого, где Рома снимал квартиру; катаются на коньках…       — Отталкивайся от бортика, — протягивая руки, совсем как малышу, ещё только учащемуся ходить, говорит Яне Березин. — Не бойся, если ты начнёшь падать, я тебя обязательно поймаю.       — А если ты не успеешь? — уже расцепив было руки, с опаской спрашивает избранника Яна. Смотрит на него полными веры глазами… и всё же боится. Не справиться с земным притяжением, навернуться на глазах у виртуозно раскатывающих вокруг малышей и, чего доброго, вместе с собой повалить на лёд и Рому тоже. Он не обидится, конечно же, найдёт в этом пищу для приободряющей и непременно веселящей её шутки… но всё-таки как-то не хочется.       — Малышка, — улыбается он, подъезжая чуть ближе. — Если я не успею тебя поймать, я самолично распластаюсь где-нибудь рядом. Честное слово! Иди ко мне, — машет он, привлекая Яну к себе, — у тебя уже отлично получается. Осталось только справиться со страхом.       Вкладка с материалами в розыск объявленного Геннадия Павловича оказывается на время прикрыта, и Шустов, так и чувствующий, как подкрадывается усталость и веки его тяжелеют похлеще, чем при сеансе гипноза, подпирает голову ладонью, щёлкает по ещё не просмотренной до прихода оперативников с «подарочками» папке из присланного Граниным архива слежки. Просматривает фотографии, умело сделанные на одной из центральных аллей столицы, а в довершение включает ещё и видеофайл всё из той же местности — вон и памятник поэту, и домик с колоннами и симпатичным эркером.       — Пойдём! — Яна сжимает его руку, решительно тянет на себя, уже в следующую секунду готовая бежать вдаль по парковой аллее, искать что-нибудь подходящее для укрытия по дороге и всё же надеясь, что они успеют добраться до площади — там каких-то две минутки и уже можно будет распахивать дверь вестибюля и свято верить, что пока они едут нужный им десяток станций под землёй, там, на поверхности дождь сходит на нет, а не напротив усиливается с каждой минутой. — Ром! Сейчас как ливанёт — мы с тобой насквозь промокнем.       Яна не выпускает его руки, то и дело оглядываясь по сторонам — наблюдая за спешащими к выходу прохожими, так же как и они не прихватившими с собой зонтики, и за неспешно продолжающими прогуливаться под величественно возвышающимися липами умниками, не просто прогноз погоды сегодня посмотревшими, но и средство защиты с собой взявшими. Березина же перспектива оказаться до нитки вымокшим, совсем как тот зайка, что из детского стишка, не пугает совершенно — он поднимает взгляд на серые тучи у них над головами и беззаботно улыбается.       — Ты когда-нибудь целовалась под дождём?       — Я когда-нибудь совершенно точно заболевала, насквозь промокнув.       — Такого точно не будет, — обхватывая её личико ладонями, совершенно уверенно заявляет Роман. Улыбается, заглядывая Яне в глаза, и подушечкой большого пальца осторожно смахивает крупную дождинку с её щеки. — Я тебя согрею самым лучшем способом и заварю горячего шоколада. Самого-самого вкусного, — обещает он и, чуть склонившись, накрывает губы любимой девушки горячим поцелуем, сейчас так ощутимо контрастирующем с сыплющимися на них каплями усиливающегося дождя.       Отсматривать всё это богатство с каждой минутой становится всё более невыносимо. Шустов уже и меняет попеременно хранилища и вид материалов — то фотографии, Павловичем сделанные, просматривает, а следом на видео из предоставленного Граниным архива переключается, то более плохие по композиции записи Крокодила изучает, после окончания очередной из них на нащёлканные бравыми сыщиками снимки внимание переводя, но легче от этого всё же не становится.       — Я буквально в нижнем белье капаюсь! — пролистав очередную порцию пикантных снимков, выдаёт капитан, моментально внимание коллеги привлекая. Поддержи от Холодова он вот только не получает.       — Работа у нас такая, — констатирует Андрей, не оборачиваясь даже в его сторону и собственные очки в тот же миг сменяя на окуляр микроскопа.       — Это я понимаю. Но смотреть просто на чьи-то утехи — это одно дело, — всё же согласно кивнув, принимается развивать собственную мысль Шустов, так хотя бы пару минут получится выкоротать себе на перерыв, — и совершенно другое — делать это, прекрасно зная человека на кадрах и понимая, что он не ходит сейчас где-то, улыбкой светя и дурацкие шуточки отпуская, а в холодильнике у нас в морге лежит. Противно как-то.       — Чего, настолько всё плотское? — крутанувшись на стуле и почти что моментально встретившись с Игорем взглядом, сочувственно спрашивает его Холодов. Нет, предлагать поменяться он, конечно же, не станет, но просто по-человечески выслушать его и понимающе покачать головой — пожалуйста, от него не убудет.       — Не всё, конечно же. Но… да вот, сам глянь, — призывает напарника Шустов и, дождавшись, когда тот затормозит возле его распечатками заложенного стола, включает одну из видеозаписей, открытую уже давненько в одной из вкладок, но так и не просмотренную даже и до отметки в четверть всего ролика.       Весело щебеча о чём-то неслышном на записи, в кадре тут же появляется молоденькая девушка в ярко-жёлтой куртке. Она сжимает в ладони букет из мелких цветочков, напоминающих ромашки, буквально-таки светится, не то от прекрасности вечера, предшествующего запечатлённой «на плёнку» минуте, не то от предвкушения запланированного ими продолжения «банкета», не то попросту от близости мужчины, к которому она уже спустя пару мгновений прижимается всем своим телом. Словно бы каждой клеточкой стремясь почувствовать его близость, его тепло.       Они целуются совершенно нетерпеливо, словно бы не виделись целую вечность, сквозь экран и даже недели излучают весь свой пыл, воспламеняющий друг друга, новыми красками зажигающий… он уже по которому разу теряет голову рядом с ней и совершенно без стеснения прижимает к дверце арендованной машины, жадно целуя и руками скользя по изгибам манящего тела.       — Ты чего? — шепчет Яна, смеясь между поцелуями и хоть как-то стараясь держать возлюбленного в руках. А вместе с ним — и себя саму. — Мы как сумасшедшие целуемся под фонарём, где-то на окраине города. Люди же смотрят…       — Пускай завидуют. Я очень по тебе соскучился, — дыханием обжигая её неприкрытую шарфиком шею, признаётся, не повышая голоса, капитан. Казалось бы четыре дня его не было в городе, и ничего особо они не упустили… но каждодневных созвонов оказалось совсем недостаточно. Неумолимой близости не хватило, как не хватило бы двух глотков воздуха в непроницаемой комнате. — Девочка моя…       — Ромка, ты с ума сошёл, — буквально-таки выдыхает Яна, глаза прикрывая от блаженства. От невозможности хоть как-то с собой совладать, утихомирить так и рвущееся наружу желание вперемешку с нетерпением. Они ведь посреди города, где-то в полумгле подворотни спального района… — Как мы теперь до дома добираться будем? Такие разгорячённые. Это не сыграет злую шутку?       Она закидывает его вопросами, томным дыханием ещё сильнее снося ему крышу и все сомнения развеивая как дымку поутру, пальчиками зарывается в чуть удлинённые волосы у Березина на макушке, как спасательный круг крепче сжимает букетик в руке… и совсем упускает из виду, как Рома расправиться успевает с застёжкой на её яркой куртке. А опоминается уже только после того, как горячие руки касаются её талии, совершенно решительно стискивая в крепкие объятия.       — Прямо здесь, что ли? Сумасшедший, — качнув головой, констатирует Яна. Растекается лужицей в его руках и почти что физически ощущает, как у неё у самой исчезают предрассудки и все устойчивые ранее мысли, что она не способна на такое безумство, что подобного не приемлет, что неправильно это всё… подобное казалось недопустимым, а сейчас она подставляет лицо под его поцелуи и одной рукой справиться пытается с пуговками на его рубашке. — Рома… — её слова растворяются в поцелуе, чтобы уже через считанные минуты превратиться с сладостные стоны, мелодией разливающиеся по салону арендованного авто.