Обратная сторона

Сотни лет и день, и ночь вращается Карусель-Земля

      Утро у ФЭСовцев не всегда начинается с кофе — когда времени даже на такую быструю, казалось бы, вещь не хватает, и мчаться по очередному адресу приходится без завтрака и чувства полнейшей бодрости, а когда и вовсе не хочется изысканного, как скажут любители, напитка. И без него вполне себе живётся — и бодрость имеется, и день прекрасно себе начинается, и что-нибудь куда менее горьковатое на вкус куда приятнее приходится вкусовым рецепторам. Но когда смена начинается, а ехать никуда ещё не приходится — скоротать время в буфете за чашечкой ароматного напитка уж точно не будет лишним. И пусть они пили уже сегодня кофе и даже завтракали вполне себе прилично… другого момента за сегодня может попросту не оказаться.       Стёпа привычно разливает кофе по паре брендированных чашек, выставляет одну из них перед супругой и совершенно разумно поворачивается к барной стойке спиной, на полке отыскивая початый пакетик с сахаром — новую сахарницу, взамен разбитой выставленную, конечно, наполнили только вчера, но ничего на их кухне с неизмеримой проходимостью не вечно, — а из-за одной из дверок доставая вазочку со словно бы витражными стёклышками украшенной пастилой. Он не видит, как Рита морщится, пригубив чёрный кофе, и невольно вздёргивает плечиками, как будто бы для верности собственных ощущений ещё и вдохнув его аромат почти что полной грудью, но он буквально моментально замечает, едва только стоит вернуться к столу, что чашка её оказывается отставлена в сторону.       — Что, этот кофе тоже противный? — спрашивает заботливо, непонимания в голосе своём даже и не думая таить, и в ответ от Власовой, уже второй день нос воротящей от совершенно различных по происхождению своему и внутреннему наполнению порций кофе, получает один короткий и совершенно лаконичный кивок. — Я чего-то упустил момент, когда ты стала такой привередливой, — тряхнув головой, усмехается капитан, и, сахарницу с вазочкой выставив на столешницу, всё с той же заботой и нежностью заглядывает Рите в глаза. — Чая тебе сделать?       — Зелёного, — кивает она, улыбнувшись, — с лимоном.       Сегодняшний день не способствует радостям, всякого рода развлечениям и, как даже кажется, противоречит наличию полноценного уюта, спокойствия и чего-то на подобии расслабленности. Вроде бы, не стоит гроб с телом посреди просторного холла, не перевязаны издалека бросающейся широкой траурной лентой алые розы, что разместились в вазе прямиком в буфете (хотя и известно всем достоверно, для чего они подготовлены и кому адресованы), не витает по коридорам ФЭС аромат ладана… всем и так понятна трагичность сегодняшнего дня, за пять прошедших суток словно бы ставшая лейтмотивом, всем известна дата отпевания и похорон… всё это фонит не то от стен, не то от чёрно-белого портрета у входа, не то от самих сотрудников, лица которых по новой стали почти что буквально серыми.       У Риты со Стёпой вот только выходит как-то спокойнее жить во всей этой серости, в скорбью пропитанной реальности, в действительности, где едва ли не каждый встречный сегодня в чёрном и почти что каждый третий в числе собирающихся на прощание. Им не всё равно, нет. И они сострадания ещё, вроде как, не растеряли… просто привыкли как-то день за днём пробираться сквозь туман, через сломить и сбить с ног стремящуюся пустоту и тревогу. Научились для самих же себя создавать порой совсем тусклый и для кого-то незаметным оставшийся бы огонёк. И не просто создавать, но и вперёд следовать вместе с ним.       Их небольшую гармонию, как-то незаметно доведшую их от обсуждения детских и послешкольных взаимоотношений Павловича и Будкова до офисных сложностей детективного агентства «Гарант», обрывает Амелина. Буквально влетев в буфет (а по ощущениям — в последний вагон уже отходящего от платформы поезда), она спешит к вазе с цветами, что подвядать начнут уже к вечеру, но сейчас всё же бережно выставлены в воду, уже сжимает было их колючие стебли, но словно бы только в этот самый момент замечает, что не одна. Выпрямляется в полный рост и, обернувшись, смиряет оперативников уж слишком строгим взглядом.       — Время видели вообще? Ехать пора! — выпаливает Оксана буквально на одном дыхании, а когда капитаны оставляют её слова без внимания — а на самом-то деле не успевают ответить, слова подбирая так, чтобы полаконичнее и правдивее, спрашивает, уже подрастеряв несколько градусов экспрессии: — вы не едете, что ли?       Не сговариваясь и даже взглядами не обменявшись (словно бы и вовсе опасаясь разойтись друг с другом в вопросе поездки и оттого не собираясь даже минимально рисковать), Власова с Даниловым спешно и несколько рвано качают головами в ответ. На объяснения будто бы и ресурсов не остаётся… но спустя миг, когда замершая на месте Амелина так и продолжает вглядываться в их профили, у Риты всё же появляется мысль для импровизации.       — Я с участковым встретиться договорилась, — держа голос ровно, бросает она. Звучит вполне себе как правда. — У него там наконец-то подвижки какие-то в опросе местного контингента. Может, наконец разберёмся, кому старушку в Клушино приспичило травить, — добавляет она для большей правдоподобности — Оксана, вроде, и так верит, но себя саму стоит убедить хотя бы чуточку больше. И пока Рита говорит, своё оправдание тому, что на похороны он не едет, сформулировать успевает и Степан:       — У меня бумаг целый ворох. Недооформленных и не сшитых. А Рогозиной обещал, что к её возвращению дело можно будет в прокуратуру отправлять. Так что, — тяжело вздохнув, продолжает Данилов и тянется к ближайшей чашке, — наливаю себе ведро кофе — и иду батрачить.       Оксана пару мгновений медлит, с каким-то недоверием и даже непониманием глядя на оперативников, собирается было с расспросами и уточнениями на них почти что накинуться… но после куда более разумным считает в души их не лезть, до каких-то правд и объяснений стремясь докопаться. Раз не говорят — значит не хотят, имея на это собственные причины. И все попытки изменить это обстоятельство ни к чему хорошему уж точно не приведут. В конце концов, они не давали никаких обещаний, не просили их ждать в автобусе, даже полусловом не обмолвливались о том, что обязательно вырвутся на похороны… и они уж точно имеют право не оправдываться. Ни перед ней, ни перед кем-либо другим.       — Как знаете, — словно бы действительно весомыми посчитав озвученные капитанами причины отказа ехать на кладбище, безо всяких расспросов пожимает плечами Амелина. На этот раз уже окончательно сжимает в руках охапку кроваво-алых цветов с траурными лентами наперевес и, кивнув Рите со Стёпой в знак прощания, поспешно уходит прочь.       И если перед Оксаной они оправдываться не обязаны, и она безропотно соглашается с их решением, то вот друг от друга вся эта правдоподобная неискренность оказывается не в силах утаиться. И тут уж точно не отделаешься словесными отмашками да попытками неизвестность сохранить.       — Ты разве не подшил вчера последние документы? — для самой же себя пытаясь время выкоротать, Рита первой нарушает не так чтобы даже минимально затянувшееся молчание. Поднимает на супруга взгляд и отводить его, как кажется, в ближайшие минуты не то, что не собирается, а даже и не подумывает. До того самого момента, пока в «игру» не вступает Данилов, единственным «согрешившим» оставаться не собираясь. Это перед вопросами других они поддержали бы враньё друг друга безо всяких сомнений, парочку аргументов и «свидетельских показаний» подбросив, а наедине могут себе позволить острыми иголками с первой же попытки взорвать выставленные перед собой воздушные шары объяснений.       — Давай, расскажи мне о своей встрече, которой нет, — ввинчивает капитан, под конец фразы уже провожая взглядом в сторону отворачиваемую Ритой голову, но дополнительного акцента на этом не делает. Сам ведь такой же. — Мы ведь оба просто не хотим ехать на эти похороны.       — Наверное, это неправильно… — после недолгой паузы негромко и словно бы нерешительно отзывается на его слова Маргарита. Встречается с избранником взглядом и при этом сама толком не понимает: от него ответа ожидает или где-то внутри себя желает его наконец отыскать. Так чтобы окончательно, развеивая даже самые мелкие песчинки сомнений. — Да?       У неё взгляд до невозможности пристальный, утяжелённый ещё как будто бы вдобавок. И, кажется, именно из-за этого первое, что может сделать Степан — всего лишь пожать плечами. Не потому, что не знает, где эта невидимая черта «правильности» и «неправильности», не потому, что самому себе не нашёлся ещё пару дней назад, что ответить на подобный вопрос, не потому, что рёбра уже по которому разу за последнее время как будто бы сжимает в тиски… а именно из-за этого взгляда, что раз за разом способен приободрять его и даже спасать, а сейчас — разве что добивать окончательно.       Убийственнее взгляд любимой супруги был для него разве что немногим более года назад. Когда в одночасье рухнуло столько надежд и планов, а не пригодившаяся погремушка, на волне радости прикупленная в первом попавшемся детском магазинчике, осколками разлетелась о стену. Когда пулевое в сантиметрах от артерии показалось пущей ерундой, когда собственные сердца, как показалось, перестали биться вслед за совсем крохотным, когда чертовски хотелось проснуться в холодном поту, под собственный оглушающий крик… а не наяву бродить бледным как смерть, из последних сил не срываться на окружающих и, собирая друг друга из осколков, пытаться как-то жить дальше.       Тогда у них получилось. Значит, сейчас и подавно обуздать и на нет свести выйдет всё это напряжение, густым киселём растекающееся внутри, весь этот физический как будто бы на все сто процентов скрежет зубами, всю эту… ненависть. Самую настоящую ненависть. Понятную им обоим, но уж точно не предназначенную для обсуждения с коллегами. Так всем будет только лучше. Она и для них самих когда-нибудь перестанет существовать вот так явно, оставшись одной из составляющих их общего прошлого… нужно только время.       — Это же наше дело, — после молчаливого ответа всё же подаёт голос Степан. Покручивает в руках чашку с остывающим кофе и надолго глаз на Риту не поднимает. — Ехать, прощаться, цветы возлагать… Мы ведь не делаем вид что ничего на произошло. Не открещиваемся ни от знакомства, ни от расследования. Даже свою точку зрения о порядочности никому не навязываем. А на могилу как-нибудь потом съедим, — заключает Данилов, на самом-то деле даже и не предполагая, сколько времени должно пройти, чтобы это «когда-нибудь» могло для них наступить. Без отвращения, ощущаемого почти что на вкус, не вызывая болезненно-неприятного скрежета в груди. — Считай, что Пашка сегодня за троих поехал.       — А он поехал? — удивляется Рита, вскидывая на избранника взгляд и как-то неосознанно изгибая брови. Она спрашивает по большому счёту риторически, но Данилов всё же кивает в ответ. — С его ушибленными рёбрами сейчас бы только по кладбищам разъезжать. Постельный режим ведь прописали, куда он лезет?       — Слушай, — качнув головой, капитан отзывается совершенно поспешно — ещё бы, такие вопросы он не то что предполагал, а даже и сам ими задавался, — он когда упоминал в разговоре свою поездку, совета моего не спрашивал. Считай, перед фактом просто поставил, мол, если чего в это время по делу приключится — вы знаете, что я на похоронах, и знаете, кто это может подтвердить.       — Это он тебе так сказал? — слишком активно по сравнению с как ни в чём не бывало пожавшем плечами напарником, выпаливает в ответ Маргарита. Не отводит от Данилова глаз, все его ответы словно бы способная получить без слов, и тот, не думая ничего утаивать, коротко кивает. — Я бы этому Гранину… — начинает было она, но, сжав в воздухе пальцы в кулак, поусмиряет собственный пыл. Ну, или запланированное действо на попозже перенести собирается, никаких анонсов, способных дойти до Павла, давать не собираясь и даже глупым это считая. Вместо этого она всё так же заглядывает Степану в глаза и с совершенной серьёзностью отмечает: — говорила ведь, что нужно изолировать его где-нибудь. И ему самому полезно бы было, и нам со своей помощью не стал бы под ногами мешаться. Чего он вообще поехал-то? — спрашивает Власова, совершенно проигнорировав замечание супруга о том, что с необдуманной помощью Гранин влез всего лишь раз. — Они ведь даже знакомы не были. Пашка только с любовницей его выслеживал. Опять ему что-то известно, но он предпочитает умолчать?       — Ты преувеличиваешь Пашкину бесшабашность. У него ещё слишком болят рёбра, чтобы ввязываться в шпионские истории. А с похоронами всё просто — Ольга его попросила. Для собственной моральной поддержки. Всё-таки они приличное время общались, Паша всю историю почти что из первых уст знает… Короче, она позвонила — и наш бравый сыщик не смог отказать, — чуть разведя руками в воздухе, капитан выдаёт абсолютно всё, что ему известно. Молчание ненадолго затягивается, нарушаемое одним только гулом из вне, и этого оказывается совершенно достаточно для того, чтобы вполголоса, буквально на выдохе сказанные Стёпой слова, пронеслись по буфету словно эхо: — я бы не согласился.       — Мы и не поехали, — немногим громче него, отзывается буквально-таки молниеносно Власова. Почти что незаметно пожимает плечами и совершенно неосознанно, но от этого не менее точно напоминает их обоюдное решение. Каким-то удивительным образом сделанное даже без малейшего обсуждения, так чётко совпавшее и понятое. Может, и правду говорят, что муж и жена — одна сатана?       В воздухе не чувствуется ни капли напряжения. Одна только усталость, не то физическая — от этого не прекращающегося бега по городу, опроса фигурантов и некогда знакомых с ними людей, от этого бесконечного мозгового штурма, что порой «включается» сам по себе, не спрашивая об удобстве и даже не дожидаясь кого-нибудь в пару; не то куда более неприятная — моральная: от давления этого, на разный лад записанного, но складывающегося в единое: «Это ведь дело чести! Нужно ускориться!», от невозможности личное от рабочего отделить, от того, что на сердце саднит в разы сильнее, нежели это тройное убийство. А в купе с ней — обречённость, старательно разрываемая капитанами на мелкие куски, но отчего-то снова и снова начинающая мельтешить где-то совсем рядом, раздражая, зля и так и норовясь сломить их обоих.       Справляться с ней, к счастью, из раза в раз удаётся.       Решительно отставив в сторону чашку с остывающим и за всё это время почти не тронутым чаем, Рита поспешно переводит взгляд на помрачневшего, не смотря на довольно доброе утро, подпирающего голову ладонью избранника, хмурится, понимая его чувства, и буквально тут же поднимается на ноги. Совершенно незамеченной остаётся (если судить по Данилову, что даже глазом не повёл) и, сделав несколько шагов, оказывается у Стёпы за спиной. Она оплетает его за плечи, даже и минуты не теряя на ненужные раскачивания и раздумья, складывает ладони у него на груди, почти что физически разливая тепло у него прямиком под рёбрами… и, уткнувшись носом в его макушку, прикрывает глаза.       Простые объятия разливаются по телам умиротворением.       Данилов подаётся немного назад, в объятия Ритины ныряя как в омут, в его случае — совершенно точно спасительный, словно бы следуя по её же методичке, прикрывает утомлённые глаза и ладонью, ничуть не сомневаясь в собственной точности, тянется к её руке. Спокойствие и поддержка разливаются по Ритиной коже вместе с его теплом, таким отличимым от всех прочих, таким дорогим её сердцу… таким нужным ей сейчас. Все мысли растворяются в полумгле беззаботности и гармонии, и всё внимание, пусть может глупо, но фокусируется на одном только его сердцебиение да сжимаемой Стёпой ладошке, в такт его груди вздымающейся мерно и почти что убаюкивающе.       Минуты складываются в некое подобие вечности — спокойное, лишённое всех болезненно терзающих разум мыслей, отрешённое как будто бы от всего, что происходит за стенами буфета и в целом ФЭС… принадлежащее только им двоим.       С мгновение помедлив и в который раз вернувшись к не первую неделю сопровождающей его мысли, здесь и сейчас оставшейся, как кажется, единственной в его голове, Степан отнимает Ритину ладонь от собственной груди, касается её губами и уже в следующее мгновение, словно бы ни на единый миг не выпуская её рук из собственных объятий, с предельной осторожностью разворачивается вокруг невидимой оси. На раздумья времени не теряет, но всей собранности и решительности лишается, как чудится, едва только подняв на супругу взгляд.       — Рит, послушай… Я понимаю… прекрасно понимаю, — продолжает, взгляд всё же переведя с Ритиного лица на её руки, — что то, что я хочу предложить — это… это немного другое, может, даже совершенно другое, — качнув головой, сам же себя поправляет капитан, продолжая пальцы супруги перебирать как будто бы вместо чёток, — и мы как-то никогда не поднимали эту тему. Всерьёз. С такой точки зрения. Но…       Он с новой порцией решимости поднимает на Риту взгляд, и в тот же самый момент уже в который раз запинается, как будто бы завязнув в запутанных клубках собственных мыслей, зацикленных сейчас на одном и том же. Вот только ощущение создаётся, что с этой путаниной он бы ещё сумел совладать, но вот Ритины глаза… это непонимание, возможно, чересчур щедро оказавшееся сдобренное волнением, это смятение, что не так чтобы часто присуще Власовой, окончательно выбивает его из колеи.       — Ты меня пугаешь, — признаётся она, в глазах его надеясь рассмотреть объяснения. — Стёп, серьёзно. Ты когда предложение мне делал, как-то… поспокойнее был, — припоминая события почти что пятилетней давности, продолжает Рита, всего лишь через какой-то миг невольно зрительный контакт с супругом разорвав. Он буквально медитативно проводит подушечкой пальца по колечку у неё на безымянном пальце, и эта его зацикленность привлекает куда больше внимания. — Стёпа, — у Власовой всего мгновение уходит на то, чтобы вытянуть руки из его ладоней, обхватить ими его лицо, поднимая склонённую голову, и на сей раз куда более обеспокоенно и серьёзно заглянуть в два омута карих глаз. — Что с тобой?       — Я хочу сделать тебе ещё одно предложение.       — Чего?       — Может, мы попробуем по-другому родителями стать? — спрашивает капитан, в глаза супруги заглядывая как будто с опаской. Не то от неизвестности того, что скажет ему Рита в ответ, не то не веря в реальность того, что крутящееся на уму предложение всё же оказывается вслух сформулировано. — Сама посуди: у нас пока не выходит с родным ребёнком, у кого-то с родными родителями не получилось… почему не дать друг другу шанс? — вопросом буквально ошарашивая, Стёпа вместо ответа получает лишь отрешённо отведённый ему куда-то за спину взгляд, да ладони, соскользнувшие ему на плечи и отчего-то ставшие какими-то невесомыми. — Рита. Рит… — зовёт, ладони её перехватив и словно замёрзшие сжав между собственных рук. Власова не спешит отвечать, на самом-то деле и не зная, что нужно сказать, как отреагировать… и эта её растерянность, в замешательство переходящая, внутренне буквально изводит Степана, сомневаться заставляя в правильности собственных слов и вообще предложения столь радикального. — Не лучшее место и время?       — Не лучшее, — словно эхо за ним повторив, негромко бросает в ответ Маргарита. Опускает взгляд на их переплетённые вместе руки и только после этого куда более сфокусировано заглядывает супругу в глаза. — Давай не будем торопиться? Дело закончим, успокоимся… Прости!       Она извинение бросает совершенно поспешно, словно оборвать одним простым словом надеясь все мельчайшие паутинки их разговора, в то же самое мгновение руки из Стёпиных объятий вытягивая и спиной к нему оборачиваясь словно бы от порыва ветра. Дыхание предательски на тонкие нити рвётся, а пальцы сами собой в столешницу почти что впиваются. Глаза затуманивающей и без того никудышный обзор влагой наполняются, и словно бы чтобы именно в ней Рита не потонула, Данилов плечи её стискивает как спасательным кругом.       — Всё хорошо, — шепчет у самого уха, к тяжёлому дыханию прислушиваясь как к индикатору состояния. — Слышишь? Всё хорошо.

**

      Когда пару лет назад, аккурат после новогодних праздников, Стёпа предлагает не снимать гирлянду с окна, Власова подозрительно косится на него, смешка и не думая утаивать. Когда в начале мая он включает эту иллюминацию, с улыбкой наблюдая, как бегают под тюлем «светлячки», она называет его сумасшедшим. Когда Стёпа накидывает ей на плечи плед, напоминая, что она пошла окно в спальне открыть, и отмечая, что уже с полчаса сидит в полумраке, «зависая» на огоньках на фоне осеннего неба… Рите остаётся разве что отмахнуться от его хитрющей улыбки.       Вот и сейчас, лёжа на их широкой постели, Маргарита то и дело переводит взгляд с одного белёсо-синего огонька на другой. Благо, их целая уйма — можно один за одним перебирать глазами то зажигающиеся, то потухающие лампочки, затянувшие собой всё пространство едва ли не от плинтуса и до карниза, и точно знать, что в запасе останется уж точно ещё пара десятков, вниманием досель не тронутых.       — Я всё понять не могу, почему их убили, — как будто бы не к месту проговаривает вдруг она, ладонью в этот же самый миг перестав задумчиво и почти что неосознанно водить по руке супруга, но подниматься с его плеча не спеша.       — Кого? — хмурится капитан, в первую секунду совершенно не поняв, о чём вообще идёт речь и о ком вдруг заговорила супруга.       Спустя пару мгновений у Риты появится мысль, что он попросту не захотел понимать личности помянутого ею человека, а вместе с ним — и его молоденькой любовницы. У Данилова немногим после всплывёт в голове: «А может, это просто защитная реакция, и разум, как может, уберечь пытается от бередения ещё свежих ран?». Чёрт ведь его знает, что там хранится в чертогах нашего разума, и какие сети в этих неопознанных «хоромах» плетутся без нашего ведома… Но это уже после. В эту самую секунду Степан не задумывается о спокойствии своём и ближней своей, а в голове подальше откладывает свежайшие воспоминания о после рабочем времени и на место их выпускает совершенно иные мысли. Замешательство у Данилова длится недолго, и осознание, кольнув где-то под сердцем, и ударив почти физически между висков, приходит к нему уже через парочку отсчитанных не весть кем мгновений.       — Рит, тебя не отпустит всё никак? — спрашивает он, окидывая Маргариту взглядом. И как кажется — если только кажется — от понимания, о ком же она заводит речь, казалось бы, совершенно не во время, лицо его становится ещё более мрачным. Рита ещё и добавить спешит.       — А тебя отпустило, что ли?! — спрашивает она, сердясь, и, вскочив буквально-таки на постели, скрестив под собой ноги, смотрит на избранника не моргая, не то парочку дырок прожечь в нём намереваясь, не то к совести его взывая, не то на что-то ещё рассчитывая. Сама не зная, на что. Не понимая, чего хочет добиться. Но и сил просто так сидеть или даже блаженно лежать в постели после тяжёлого дня и облегчивших эти муки объятий не находит никаких. Мысли сами лезут в голову, подкидывая одни и те же вопросы для размышлений. Невыносимо. И лучше уж поразмыслить надо всем этим, — пусть и в который раз, — нежели потихоньку сходить с ума. А может, как раз размышляя не о том и не там, и лишаются рассудка? — Да, Березина не воскресить, Яну эту не вернуть… но дело-то не закрыто! У нас убийца на свободе разгуливает, убийца нашего коллеги! Да, он не самым порядочным человеком оказался, да, ты бесишься от того, что узнал о его ко мне подкатах. Но что это меняет? Это наш товарищ. Мы многое вместе прошли. А ты предлагаешь… отпустить это всё?       — Я предпочёл бы хотя бы не в постели всё это обсуждать, — дождавшись паузы в её пламенной речи, отзывается капитан. Отводит на миг взгляд в сторону, тяжело вздыхает, осознавая, что ничего в любом случае не будет изменено, и поднимается на кровати, спиной припадая к её изголовью. Вновь встречается взглядом с только и дожидавшейся этого Ритой. — Не знаю я, почему их убили. Ты думаешь, что если спросить меня об этом десять раз, то на одиннадцатый мой ответ изменится? — серьёзно спрашивает он, ответа ожидая теперь уже от неё. Но, так и не получив его, продолжает сам: — поймаем этого гада — спросим.       Рита несогласно качает головой, не то поразмыслить над словами супруга так поспешно успев, не то, что кажется куда более правдоподобным, заранее определив для себя эту простую истину.       — Мы должны заранее это знать, — отмечает она, перехватив Стёпин взгляд, и без аргументации оставлять напарника не собирается. — Даже если это никак не поможет в поисках Павловича, мы хотя бы будем понимать, почему он это сделал, с кем мы имеем дело.       — Мы имеем дело с уродом, хладнокровно застрелившем троих человек. В том числе девушку и своего друга. А почему он это сделал… — протягивает Данилов, и хоть он и не разводит в этот момент руками, отчётливо создаётся впечатление, что именно таким жестом он сейчас и подкрепляет свои слова. За его смятённость Рита хватается совсем как виноградный усик за подвернувшуюся поблизости тростинку:       — Вот именно! Просто так на такой шаг не идут. Это тебе не ножичком собутыльника пырнуть из-за резко возникшей неприязни. Или надоевшего сожителя сковородкой огреть. Тут что-то… хорошенько переваренное, выстаенное, что ли, какая-то хорошо обдуманная, долго выношенная неприязнь. Понимаешь?       — Явно не к Будкову, — размышляя вслух, подхватывает Степан. — Слишком мудрёно, если всё это устроено ради пули ему. Рому возле его дома проще было бы достать… может, Яна всегда завтракала в этом кафе, а все остальные под раздачу попали? Березин банально возникать начал, за девушку заступился. Будков полез под руку к и без того выведенному из равновесия подельнику.       — Не сходится, — мотнув головой, отмечает Власова. — Нет, с Будковым всё, что ты говоришь, похоже на правду. Наверняка, он-то как раз зря полез к Крокодилу. А вот с любовниками нашими не получается. Они появлялись в этом кафе только вместе. И Березин первым пулю получил, после перебранки. Словно стрелок специально его спровоцировал, вывел на эмоции… Хотел бы он Яну убить — вполне можно было бы проще поступить. Да даже, если пошло не совсем по плану, и она неожиданно для Павловича оказалась не одна. Подошёл с нужного ракурса — навёл ствол — выстрелил, — разводит она руками, не видя никаких препятствий.       Внимательно выслушав слова супруги, Степан согласно покачивает головой ей в ответ. Верная картинка и впрямь складывается только таким образом.       — Значит, Павловичу нужно было расправиться с ними обоими, не бегая при этом по городу и не поджидая два момента. Рациональный гад! Только я всё равно не понимаю, что нам это даёт. Ну, хотел он убить непременно обоих, и? — разводит он руками, не пряча наполненных вопросом глаз.       — Они были любовниками, — словно позабытую информацию напоминает Рита. — Ольга не мстила. Яна ради Романа никого не бросала… Постой. Помнишь, Паша говорил, что он с ребятами не проверял прошлые романы Березина? Так и мы тоже их не проверяли!       Недоверчиво сощурившись, Данилов не отводит глаз от вслух размышляющей супруги, глядя как та, как-то совершенно машинально, словно бы так лучше думается, перебирает пальцами распущенные волосы.       — Хочешь сказать, что у него была девушка, которая мирилась с тем, что он женат, но не стала терпеть, что он нашёл себе другую любовницу, и решила прибегнуть к такому радикальному способу? Ладно Яна, но его-то ей зачем убивать?       — Так и не доставайся же ты никому, — цитируя классика, пожимает плечами Власова. Параллельно она удобнее усаживается на кровати, не спеша вот только бок о бок сесть с супругом, опираясь на изголовье, но теперь вновь имея непосредственный со Стёпой телесный контакт — её согнутая в колене нога слишком явно, чтобы оказаться случайностью, размещается прямиком поверх его щиколотки. — Он её бросил, — возможно как-то не очень хорошо, или очень нехорошо, — она места себе не находила, пыталась смириться… любовь прошла, а чувство обиды в ненависть переросло. И тогда…       — Рит, стой, — мотнув головой, Стёпа обрывает её, казалось бы, стройные размышления. — Стой. Нас унесло. Мы знаем, что стрелял Павлович, а не какая-то гипотетическая девушка. Это установленный факт. Не хочешь же ты сказать, что она так ненавидела предавшего её любовника, что наняла киллера? Не слишком для ревности, обиды и всего этого коктейля преданной дамы?       — Не знаю, — признаётся Власова. — Может, ты и прав. А что, если наш Крокодил был влюблён в Яну, а она его отвергла?       — Холодов говорит, у них нет пересечений, — склонив голову, качает ей капитан. — Но надо сказать, чтобы поглубже покапали. Мы с тобой, да и вообще все, вцепились в известных нам персонажей и забываем, что их может быть больше.       — Ты о чём?       — Что, если Крокодил действительно убил их из-за любовных отношений? — казалось бы, противореча собственным недавним словам, интересуется Стёпа и тут же, не давая времени на сомнения, продолжает: — но сделал это не по заказу, а по какой-то личной причине. Мстил за какую-то брошенную девушку, которая ему дорога. Не знаю, подруга какая-то его, возлюбленная… Девушка, которая дорога… — словно прервав самого себя на полуслове, в полной задумчивости повторяет капитан, не то размышляя над тем, кто же это может быть, не то за хвост ухватив какую-то мысль и сейчас отчаянно пытаясь притянуть её ближе и наконец разобраться, о чём же она.       Спустя какие-то считанные мгновения Данилова буквально озаряет — ну, или же он совершенно сходит с ума, подрываясь с постели, невольно откидывая Ритину ногу, на ходу отбрасывая «помчавшееся» за ним одеяло и по итогу без каких-либо, пусть даже самых малейших объяснений скрываясь за порогом спальни. Рите остаётся лишь хмурится, провожая взглядом быстро скрывшегося из её поля зрения супруга, и размышлять о том, не слишком ли нагло бросил её благоверный. Но это лишь первые несколько мгновений, после план вырисовывается куда более подходящий — наспех отыскивать рубашку, после рабочего дня так же спешно стянутую с его плеч, после — безжалостно отброшенную прямиком на пол и ненароком едва ли не отправленную под кровать, и, на ходу продевая руки в рукава, отправляться следом за Степаном. Может, его там уже спасать пора? Разобраться бы ещё для начала — от чего.       — Не поделишься своим озарением? — спрашивает мужа Власова, с лёгкостью отыскав его в другой комнате, сосредоточено разыскивающего что-то в своём мобильном, выуженном из кармана брюк, «повешенных» на вешалку — совсем как тот самый пиджачок, который из Мосторга. Степан к тому времени успевает вывести на экран мобильного искомое, ознакомиться с печатными строчками и, спешно вскинув на супругу взгляд, констатирует:       — Три года назад в своей постели была обнаружена Альбина Александровна Павлович. С тяжёлым медикаментозным отравлением.       — Сестра? — спрашивает для верности Маргарита, и Данилов одним лишь кивком подтверждает её правоту. — Ты хочешь сказать, что Березин встречался с этой Альбиной, потом что-то между ними произошло, он её бросил… почему брат ждал три года? Вынашивал план мести? Буквально воспринял слова о «холодном блюде»?       — Давай-ка не гадать будем, а для начала озадачим наших умников, — резонно предлагает Данилов. — А дальше уже видно будет. Может, наши эти предположения не имеют ничего общего с реальностью, а желавшая покончить с собой сестра Павловича — просто его желавшая покончить с собой сестра. И никакой связи с нашим делом.       Речь свою Стёпа заканчивает, красноречиво пожав плечами. Через какой-то считанный миг отыскивает в списке контактов номер Шустова, припомнив мысленно, что в обед они точно обсуждали его ночное дежурство, и поразмыслив, что в связи с серьёзностью расследования вполне себе не поздно ещё загрузить того работой, и на этой ровной волне уже собирается нажать кнопку видеозвонка. Остановлен вот только оказывается ладошкой на шаг ближе ступившей к нему супруги.       — Стёп, раз уж ты так решительно настроен на звонок в половине двенадцатого, может, оденешься хотя бы?       Данилов окидывает себя внимательным взглядом, как будто бы всё это время предполагал, что облачён в костюм-тройку или хотя бы одинокий смокинг, но не обнаруживает на себе ничего, кроме как тёмных, как будто бы под ФЭСовскую форму подобранных трусов. Разведя руками, он между тем с лёгкостью находится, что ответить:       — Так ты мою рубашку стащила.       — Она к женским трусикам лучше подходит, — парирует Рита с улыбкой.       — Да что ты говоришь! — восклицает следом Степан и, наблюдая за тем, как избранница уже засучивает на рубашке рукава для большего своего удобства, безо всяких сомнений понимает, что для звонка ему нужно будет для начала отыскать что-нибудь другое из собственных вещей. Ну или довольствоваться одним лишь только звуком. Чего он, в самом деле, на работе, что ли, на Игоря не насмотрелся?