По течению

Запах гари, въевшийся в каменные стены, больше не выветривался. Он стал частью лагеря Ордруф — тихий, назойливый спутник, напоминающий о том, что происходит за высокой оградой с колючей проволокой. Катя научилась дышать мелко, ртом, будто так можно было обмануть и нос, и совесть. Ягер пропадал целыми днями. Его новое увлечение — «подопечный» советский офицер-танкист — поглощало всё внимание. В комнате стояла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь перелистыванием страниц или скрипом его перьевой ручки. Катя чувствовала себя призраком, бесполезным и невидимым, чьё существование терпят лишь до поры до времени. Именно это чувство, смешанное с приступом клаустрофобии, и заставило её в тот вечер нарушить негласный запрет. Ягер ушёл на «занятия» с новым «курсом», Тилике, молчаливый и бледный, сопровождал его. Ключ, обычно лежавший на столе Клауса, сегодня висел в замочной скважине изнутри. Сердце заколотилось, когда её пальцы обхватили холодный металл. Она не планировала побег — куда бежать в самой Германии? — но ей отчаянно нужен был глоток воздуха, не отравленного трупным смрадом и не замутнённого страхом. Коридоры административного корпуса были пустынны. Она кралась, прижимаясь к стенам, пугаясь собственных шагов. Выйдя через чёрный ход, она очутилась в узком проходе между каменными строениями. Здесь пахло металлом, машинным маслом и чем-то знакомым, щемяще-родным — соляркой. Звук привлёк её внимание: глухой удар металла о металл, сдавленная русская брань, за ней — тихий, но твёрдый окрик командира. Русская речь! Здесь, в сердце немецкого ада! Любопытство оказалось сильнее страха. Проползти под низко нависавшим желобом, юркнуть в полуоткрытую дверь огромного, тёмного ангара... И застыть. Под скупым светом нескольких ламп, подвешенных к балкам, стоял он. Т-34. Не тот разбитый остов, что она видела на дорогах отступления, а боевая машина, над которой копошились люди. Трое мужчин в потрёпанной, грязной форме без знаков различия, с измождёнными лицами и глазами, полными сосредоточенной ярости, возились у открытого моторного отсека. Четвёртый, самый молодой, с обветренным лицом и пронзительным взглядом, стоял на броне, вслушиваясь в звук мотора, который кто-то пытался запустить изнутри. «Рр-р-р... р-р...» — двигатель чихнул, выплюнул клуб сизого дыма и заглох. — Черт, опять! — раздался голос из люка. — Не «черт», а карбюратор, Сашка, — устало сказал тот, что стоял на броне. Его взгляд скользнул по тени у входа и на секунду задержался. Катя вжалась в стену, но было поздно. — Эй! Кто здесь? — Его голос был тихим, но в тишине ангара прозвучал как выстрел. Все четверо разом замерли, потом плавно, без лишней суеты, развернулись. В их руках мгновенно оказались гаечные ключи, монтировки — импровизированное, но от того не менее смертоносное оружие. Катя сделала шаг вперёд, в полосу света. Её чистое, хоть и простое платье, аккуратная причёска, отсутствие следов голода и побоев — всё кричало о том, что она не из их мира. — Я... я заблудилась, — прошептала она по-русски. Наступила гробовая тишина. Молодой командир, которого остальные звали «Ивушкин», спрыгнул с брони. Он подошёл ближе, медленно, словно хищник, изучая её с ног до головы. — Заблудилась, — повторил он без интонации. — В концлагере. В запретной зоне. В немецкой одежде. Очень убедительно. — Я русская, — сказала Катя, и сама услышала, как фальшиво это прозвучало. Один из танкистов, коренастый, с обожжёнными руками, грубо рассмеялся. — Русская? А я, значит, негритянский князь. Ты чья, «фройляйн»? Комендантова? Или, может, того самого Квазимодо, что нашего «гостя» из камеры к себе забрал? Слова жгли, как раскалённое железо. Катя почувствовала, как по щекам ползут предательские слёзы. — Да, я давно в Германии, но вы не понимаете... — начала она. — Понимаем! — резко оборвал её Ивушкин. Его глаза теперь горели холодным презрением. — Понимаем отлично. Пока мы кровь за Родину проливали, такие как ты перед немцами ноги раздвигали, чтобы в тепле отсидеться.  — Ты даже хуже тех, кто делает это с Капо. — поддакнул танкист с чёрными усами, — Они хотя бы наши. А тебе нравится поддерживать боевой дух захватчиков. Сама же признала, что давно живёшь с врагом. Каждый удар попадал в цель. Воспоминания о шепоте на фабрике, о побоях, о презрительных взглядах — всё встало перед глазами. Но вместе с ними поднялась и давно давящая, червивая злость. Злость на всех: на немцев, на этих измождённых, осуждающих её мужчин, на весь этот безумный мир. — А кто этого самого врага до самой Москвы пустил?! — выкрикнула она внезапно для себя самой, и голос сорвался на истеричную ноту. — Где вы все были, когда они мой город бомбили?! Когда они людей, как скот, гнали? Я выживала! Выживала одна, потому что ваша Красная Армия отступала и отступала! А теперь вы мне будете говорить, что правильно, а что нет? С высоты своего плена?! Она задыхалась, слёзы текли ручьями, смывая последние следы достоинства. В ангаре повисло тяжёлое, густое молчание. Злость в глазах Ивушкина сменилась на что-то сложное — на усталое понимание, смешанное с горечью. Мотор танка внезапно, с рёвом, ожил. Дизель заурчал, ровно и мощно. Все вздрогнули, в том числе и Катя. Из открытого люка высунулось веснушчатое лицо механика-водителя — того самого «Сашки». — Получилось, командир! — крикнул он, и в его голосе была детская радость. Ивушкин не отводил взгляда от Кати. — Молодец, — бросил он через плечо. Потом снова посмотрел на неё. — Ты выживала. Понятно. А теперь иди. Пока тебя с нами не увидели. Для тебя это будет хуже, чем для нас. Это было не прощение. Это было изгнание. Из одного ада — в другой. Катя кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и бросилась обратно в темноту коридора, навстречу запаху гари и своему молчаливому заточению. Но в ушах у неё ещё долго стоял рёв ожившего танкового двигателя — звук странной, непонятной надежды.