По течению

Следующие дни Катя прожила в оцепенении. Слова танкистов звучали в её ушах навязчивым эхом, смешиваясь с улыбкой Ягера, рассказывающего о его новом «учебном пособии». Этот советский офицер, герой, сломленный угрозой расстрелять женщин и детей... Он был там, в том ангаре. Он был одним из них. И Клаус с наслаждением ломал его, как сломал когда-то её. Мысль о том, чтобы вернуться в ангар, казалась безумием. Но другой мысли — что она может хоть чем-то помочь этим людям, которые, несмотря на всё, готовили свою машину к бою, — не было. Это был не рассудочный план, а смутное, инстинктивное движение души, уставшей от пассивного страдания. Возможность представилась случайно. Тилике, выглядевший в последнее время ещё более потерянным и осунувшимся, принёс в комнату Ягера поднос с едой. Обычно он делал это молча и тут же удалялся. Сегодня он задержался на секунду, его взгляд скользнул по Кате, сидевшей у окна, и в нём мелькнуло что-то, что она не могла определить — то ли жалость, то ли вопрос. — Фройляйн, — тихо сказал он по-немецки. — Геррштандартенфюрер будет занят на полигоне до позднего вечера. С учебным... процессом. Он произнёс последнее слово с едва уловимой горечью. Катя лишь кивнула. Когда он ушёл, она увидела, что на подносе, помимо порции Ягера, лежит лишняя булочка и кусочек маргарина. Возможно, ошибка кухни. Возможно — нет. Сердце заколотилось. Спрятав булочку в складках платья, она дождалась вечерней темноты. На этот раз она шла с чёткой, пусть и безумной целью. Осторожность сменилась странной решимостью. В ангаре царила тишина. Танк стоял на том же месте, но выглядел иначе — чище, собраннее. Возле него, на разостланной на полу брезентовой плащ-палатке, сидели трое танкистов. Они что-то чертили углём на обрывке цементного мешка. Четвёртый, тот самый командир Ивушкин, стоял наверху, у открытого командирского люка, и всматривался в темноту за воротами. Катя замерла на пороге. Первым её заметил коренастый танкист с обожжёнными руками — Демьян. Он ткнул локтем соседа. Все замолчали, подняв головы. — Опять заблудилась? — спросил Ивушкин, не поворачиваясь. Голос был усталым, но без прежней язвительности. — Нет, — тихо сказала Катя и сделала шаг вперёд. — Я... принесла. Она вынула из-за пазухи смятую булочку и положила её на край брезента. Жест был таким жалким, таким ничтожным на фоне их голода и её «предательства», что у неё снова подступили слёзы. Демьян посмотрел на булочку, потом на неё. Молодой наводчик, Василий, потрогал её, будто не веря, что она настоящая. — Отравленную, что ли? — хрипло спросил Демьян. — Нет! — Катя мотнула головой. — Я... я просто... — Оставь, Демьян, — сказал Ивушкин. Он наконец спрыгнул с брони и подошёл. Его взгляд был оценивающим, но уже не убийственным. — Спасибо. — Это прозвучало неловко, почти невежливо, но это было «спасибо». Он разломил булочку на четыре части и молча раздал товарищам. — Он... штандартенфюрер Ягер, — заговорила Катя, чувствуя, что должна дать что-то большее, чем крошки хлеба. — Он говорит, что ваш офицер... что он согласился помогать. Ивушкин резко выпрямился. В его глазах вспыхнула знакомая ярость. — Николай не согласился, — сквозь зубы проговорил он. — Его сломали. Как ломают всех. Как... — Он не договорил, но взгляд его закончил фразу: как сломали тебя. — Я знаю, — прошептала Катя. — Я видела, как он это делает. Она рассказала им. О фабрике, о расстреле подростков на площади, о том, как Ягер манипулирует, давит, находит самую болезненную точку. Она говорила не как оправдывающаяся, а как свидетель, наконец нашедший тех, кто поймёт масштаб чудовища. Они слушали молча. Ивушкин сел на корточки, его лицо было каменным. — Значит, он не просто садист, — наконец сказал он. — Он стратег. Это хуже. — Он уверен, что вы сломаны, — добавила Катя. — Что вы только и думаете, как бы выжить. Ивушкин медленно поднял на неё глаза. В них горел знакомый, твёрдый огонёк — тот самый, что она увидела в первую встречу. — Он ошибается, — просто сказал командир. — Мы думаем о том, как выбраться. И как забрать с собой Николу. И как нанести этим тварям как можно больше урона на пути. Василий, жуя свой кусочек хлеба, вдруг спросил: — А ты, Катя... Ты с нами? Или с ними? Она не знала, что ответить. Она не была с ними — у неё не было их отваги, их веры. Но она больше не могла быть и с «ними». Она была где-то посередине, на шатком мосту над пропастью. — Я принесу ещё еды, если смогу, — сказала она вместо ответа. — И... я могу слушать. У них иногда говорят... о передвижениях, о складах. Ивушкин долго смотрел на неё, словно взвешивая все риски. Потом кивнул. — Ладно. Договорились. Только осторожнее. Если он заподозрит... — Он убьёт, — закончила за него Катя. Она знала это лучше всех. Уходя, она услышала, как Демьян ворчливо сказал: — Всё равно немка она для меня. Немка в юбке. А Василий тихо возразил: — Да брось, Демьяныч. Видал ты много немок, что по-русски с перепугу матом кроют? Катя улыбнулась в темноте. Это было не принятие. Но это было начало чего-то. Начало тихого, опасного сговора. И впервые за долгое время она шла по лагерю не с ощущением безысходности, а с тревожным, колким чувством — чувством, отдалённо напоминающим цель.