По течению

Тишина в комнате Ягера в его отсутствие была особого рода — натянутой, звенящей, будто само пространство ждало, когда её нарушат. Катя сидела у окна, вглядываясь в серый двор лагеря, но её мысли были в ангаре. Она снова видела глаза Ивушкина — не презрительные, а оценивающие, принимающие её слабую, ничтожную помощь. Это щемило и грело одновременно. Шорох за дверью заставил её вздрогнуть. Вошёл не Ягер. Вошёл Тилике. Он держал в руках не поднос, а папку с документами. Его движения были, как всегда, чёткими, но сегодня в них не было привычной солдатской выправки. Он казался усталым до глубины души. — Фройляйн Катерина, — тихо сказал он по-немецки, ставя папку на стол Ягера. — Герр штандартенфюрер просил доставить эти бумаги. Он вернётся поздно. Он должен был развернуться и уйти. Но он не ушёл. Он стоял, глядя куда-то мимо неё, на зашторенное окно, за которым едва угадывалось мрачное здание крематория. — Музыка снова играет, — вдруг произнёс он, и в его голосе прозвучала странная, отстранённая горечь. — Они считают, что это поднимает дух. Дух кого? Катя замерла. Это был не служебный комментарий. Это была трещина в фасаде. Она ничего не ответила, лишь слегка повернула к нему голову. Тилике вздохнул, снял фуражку, провел рукой по коротко остриженным волосам. Он выглядел очень молодым и очень потерянным. — Вы... вы боитесь его? — спросил он вдруг, почти шёпотом, и сразу же напрягся, будто сам испугался собственного вопроса. Катя медленно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Страх перед Ягером был основой её существования, таким же постоянным, как биение сердца. — Он... он не всегда был таким, — сказал Тилике, глядя в пол. — На Восточном фронте... что-то в нём переломилось. После того танка. После ожогов. Он стал видеть врага везде. Даже в... — он запнулся, — даже в тех, кто просто хочет жить. Он поднял на неё глаза. В них не было ни жалости, ни осуждения. Было понимание. Понимание человека, который тоже живёт в страхе, но страх его иного рода — не за жизнь, а за душу. — Вы понимаете по-немецки намного лучше, чем говорите, да? — спросил он уже более обычным, хотя и усталым тоном. Катя снова кивнула. — Тогда, может быть... — он сделал паузу, выбирая слова, — может быть, вам будет не так скучно, если я иногда буду приносить что-то... кроме новостей с полигона? Книги, например. Настоящие. Не газеты. Это было больше, чем жест вежливости. Это был протянутый канат через пропасть между охранником и пленницей, между немцем и русской. Катя почувствовала, как в горле встаёт ком. Она не доверяла ему. Не могла. Но в его глазах была та же тоска по чему-то человеческому, что и в её душе. — Спасибо, герр оберштурмфюрер, — прошептала она. — Хайн, — поправил он тихо. — Когда его нет... можно Хайн. Он быстро, почти виновато кивнул и вышел, оставив её наедине с гулкой тишиной и папкой на столе Ягера. Папка. Она лежала неприкрытой. Катя подошла к столу, сердце колотилось где-то в висках. Она не собиралась этого делать. Это было безумием. Но её пальцы сами потянулись к картонной крышке. Внутри лежали не отчёты, а чертежи. Схемы. И карта. Не карта фронта, а план. План лагеря Ордруф с прилегающими территориями. Красными чернилами были обведены периметр, вышки, расписание смен караула. Синим — маршруты патрулей вокруг лагеря. И жирной чёрной стрелкой — участок леса в двух километрах к востоку от ограды, помеченный как «Учебный полигон №3. Зона активных стрельб. Доступ ограничен». Учебный полигон. Там, где Ягер «тренировал» своих танкистов. И туда, согласно расписанию в углу, через три дня должен был прибыть «особый контингент для проведения тактических учений с применением трофейной техники». Техники. Танка. Катя отшатнулась от стола, как от раскалённой плиты. Информация жгла сознание. У них есть план. У них есть место. У них есть срок. Она должна была передать это Ивушкину. Но как? Ягер вернётся и сразу заметит, что папкой интересовались. Катя внимательно разглядывала карту, судорожно пытаясь запомнить как можно больше деталей, однако, за дверью послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Захлопнув папку, девушка бросилась к своему креслу у окна, схватила первую попавшуюся под руку книгу и уткнулась в неё, чувствуя, как дрожь бьёт её изнутри. В комнату вошёл Ягер. Он был возбуждён, глаза горели холодным азартом. — Прогресс налицо! — объявил он, не глядя на неё, скидывая плащ. — Наш «гость» начинает понимать цену сотрудничества. Скоро мы получим идеальный учебный курс. Жалко только, — он повернулся к ней, и его улыбка стала хищной, — что применять его будет некому. Русские танковые войска, как показал Сталинград, больше не существуют как серьёзная сила. Он подошёл к столу, похлопал по папке. — А это, моя дорогая, — ключ к тому, чтобы немецкие мальчишки больше никогда не горели в танках. Научить их бить русских их же оружием. Он сел, открыл папку и погрузился в изучение карт.  Катя сидела, не дыша, чувствуя, как сердце колотится в груди. У неё теперь было оружие. Страшное, опасное оружие — знание. И единственный человек, который мог бы случайно помочь или случайно погубить, теперь знал её имя. Хайн. Три дня. Семьдесят два часа, наполненных леденящим страхом и лихорадочным ожиданием возможности залезть в стол немецкого офицера и заполучить заветную карту. Катя чувствовала на себе взгляд Ягера, хотя он почти не обращал на неё внимания, целиком поглощённый подготовкой к «учениям». Каждый его вопрос, каждое движение казались ей проверкой.  Второй вечер она провела у окна, глядя, как Тилике — Хайн — выходит из административного здания и направляется не к казармам, а к тому самому дальнему углу плаца, где под высоким забором росли чахлые кусты. Он просто стоял там, курил, глядя в землю. Это было нетипично. Это было похоже на знак. На третий день, когда Ягер уехал на полигон для инспекции, Катя, собрав всю свою волю, накинула лёгкий платок и вышла из здания. Она шла не к ангару — это было бы слишком рискованно. Она шла, будто просто дышала воздухом, по направлению к тем самым кустам. Он уже был там. Увидев её, Хайн не удивился. Он лишь кивнул, бросил окурок и растоптал его сапогом. — Я не должен здесь находиться, — тихо сказал он, глядя поверх её головы на стену. — И вы не должны. — Я знаю, — ответила Катя. Они молчали, слушая, как ветер гуляет в колючей проволоке. — Он заберёт вас на эти... учения? — наконец спросила она, не в силах выдержать тишину. Тилике резко повернул к ней голову. В его глазах мелькнула тревога. — Почему вы спрашиваете? Катя пожала плечами, делая вид, что это просто беспокойство. — Мне страшно здесь одной. Всё время музыка, крики... — это была не совсем ложь. Лицо Хайна смягчилось. — Нет. Женщинам там не место. Это... мужское дело. — Он произнёс это с такой горечью, что стало ясно: для него это «мужское дело» — не повод для гордости. — Он поедет с комендантом и новой партией... «инструкторов». — Он снова употребил это слово с горькой иронией. — Я останусь здесь. Для связи. «Останется здесь». Значит, в день «учений» Ягера не будет в лагере. Это была важная информация. — Вы боитесь его? — неожиданно для себя спросила Катя, возвращая ему его же вопрос. Хайн закрыл глаза на мгновение. — Я боюсь того, во что он превращается. И того, во что превращаетвсех окружающих. — Он посмотрел на свои руки, будто впервые видя их. — Я пошёл служить, чтобы защищать Германию. Не для... этого. — Он кивнул в сторону зловещего низкого здания с трубами. — А что такое «это»? — прошептала Катя, хотя прекрасно знала ответ. Ей нужно было услышать, как он это назовёт. Он долго смотрел на неё, и в его взгляде шла борьба. Долг, присяга, страх — против чего-то более древнего и хрупкого. — Это бесчеловечно, — наконец выдохнул он, и это прозвучало как признание, как грех, вынесенный на исповеди. — И мы все, кто позволяет этому продолжаться... мы соучастники. Он сказал «мы». Не «они». Это было важно. Издалека донёсся окрик. Патруль. Хайн мгновенно преобразился: спина выпрямилась, лицо стало каменным и пустым. — Вам следует вернуться, фройляйн, — громко и официально произнёс он. — Вечереет, станет холодно. Катя кивнула и, не глядя на него, пошла обратно. У неё в руке, сжатый в кулаке, лежал маленький свёрток — две картофельные лепёшки и кусочек сыра, украденные ею с ужина. Не для себя. И ещё, за поясом, был спрятан крошечный, но острый складной нож — тот самый, что она неделю назад нашла в старом шкафу. Бесполезный против автомата, но способный перерезать верёвку или вскрыть консервную банку. Она не могла пойти в ангар сейчас. Патрули усилились. Но она знала, что им нужно. И у неё был план.