По течению

В ангаре пахло победой. Горючим, потом и едва сдерживаемым азартом. Танк, их «тридцатьчетвёрка», дышала ровным гулом отрегулированного двигателя. Снаряды, украденные по зёрнышку с полигона и спрятанные в тайниках под сиденьями, лежали на своих местах. Не хватало только пути. И вот он — в руках у Ивушкина. — Держи, командир, — Демьян протянул смятый, но целый лист бумаги, добытый из щели. — От нашей «пособицы». С едой заодно. Ивушкин развернул карту на броне, прижал углы гаечными ключами. Василий и Сашка столпились рядом. На карте была обозначена вся округа: лес, дороги, речушка, железнодорожная ветка. И — жирный, едва заметный след от карандаша, который кто-то, они подумали, что Катя, обвёл ногтем: маршрут. Выход через задние ворота склада (охрана там, согласно расписанию, менялась с опозданием), затем по просеке, резкий поворот к мосту... — Смотри, — тыкнул пальцем Василий. — Мост. Через Айхграбен. Если проскочить, мы на старой коммерческой дороге. Машин там — кот наплакал. — А здесь что? — Сашка указал на зону, обведённую синим. — «Резервный склад. Охраняется». Надо обходить стороной. — Обходить, — кивнул Ивушкин. Его мозг уже работал, просчитывая километры, расход солярки, скорость. — Дальше... лес снова сгущается. Вот этот участок... кажется, болотистый. Но тут есть гать, старая. Если проедем... Они склонились над картой, как над священным текстом. Эта бумага была не просто ориентиром. Это был договор с внешним миром, доказательство, что они не одни. Что даже здесь, в аду, есть слабый луч. — Жаль, девчонка не сказала, когда ждать, — хрипло заметил Демьян, разминая обожжённые пальцы. — И откуда у неё это? Не иначе, у своего фашиста стащила. — Неважно, — отрезал Ивушкин, но в глазах его мелькнула тень. Он помнил её испуганное лицо, её шёпот: «Он знает». И то, как сегодня она не поднимала на них глаз. Что-то было не так. Но надежда была сильнее подозрений. — Готовимся. По этому маршруту. Завтра ночью, если будет туман. Проверяем всё ещё раз. Они не знали, что их маршрут ведёт в тупик и на засаду. Что их надежда была отравлена с самого источника.   *** Катя вернулась в комнату, промокнув и продрогнув. В суматохе, пока она незаметно вытаскивала свёрток из щели, её грубый, но тёплый башмак соскочил с ноги и закатился куда-то под груду старых досок. Искать было опасно. Она пришла назад, прихрамывая, с одной ногой, уже затекшей от холода. Через час в дверь постучали. На пороге стоял Тилике. В его руках была не папка, а аккуратная пара женских полусапожек на шнуровке, добротных, хоть и не новых. — Фройляйн, — тихо сказал он, не встречаясь с ней глазами. — Я...нашёл это на складе вещевого довольствия. Вам, наверное, неудобно. Это был жест невероятной рискованности. «Склад вещевого довольствия» — это эвфемизм для барака, куда свозили личные вещи узников. Катя поняла это. И поняла, что он рискует, чтобы ей не было больно и холодно. Она молча взяла обувь, кивнув. Слова благодарности застряли в горле — они могли быть ядом для них обоих. Ягер вернулся вечером. Его взгляд, скользнув по ней, остановился на её ногах. На новых, чуть великоватых, но крепких полусапожках. Он не сказал ни слова и никак не поменялся в лице. Просто поставил на стол графин, сел в кресло и долго смотрел на огонь в камине. — Завтра утром, — произнёс он наконец, — выйдешь со мной во двор. Без опозданий. Утром он повёл её не на плац, а в пустынный внутренний дворик между корпусами комендатуры, куда вывозили строительный мусор. Земля здесь была усыпана битым кирпичом, щебнем, осколками стекла от разбитых окон. Он велел ей ждать, а сам ушёл. Вернулся он не один. Рядом, с каменным, непроницаемым лицом, шёл Тилике. — Адъютант Тилике проявил трогательную заботу о моей «родственнице», — начал Ягер, его голос звучал почти дружелюбно. — Обул её. Это похвально. Но я не уверен в качестве обуви. Должна быть проверка. Катерина, — он повернулся к ней, — пройдись-ка. Посмотрим, насколько удобно. Катя поняла всё. Она посмотрела на Тилике. Тот стоял, глядя в пустоту поверх её головы, но мускул на его скуле нервно дёргался. — Герр Ягер.. — попыталась она начать. — Иди, — перебил он, и в его голосе не осталось ни капли тепла. Она сделала первый шаг в новых полусапожках. Камень хрустнул под подошвой. — Нет-нет, — остановил её Ягер. — Без обуви. Иначе как оценить удобство? Ледяной ужас сковал её. Она медленно, дрожащими руками, развязала шнурки, сняла полусапожки, оставшись в тонких, порванных чулках. Потом, под его неподвижным взглядом, стянула и чулки. Босые ноги немедленно покрылись мурашками от холода влажной земли. — Иди, — повторил он. Первый шаг по острой крошке кирпича заставил её вскрикнуть. Она попыталась ступить на пятку — впился острый осколок стекла. Слёзы брызнули из глаз сами собой. Она шла, подпрыгивая, как обожжённая, пытаясь найти менее острые участки, но их не было. Каждый шаг был маленькой, яркой вспышкой боли. Она шла по кругу, а два немца смотрели на неё: один — с холодным, изучающим интересом, другой — стоя навытяжку, с лицом, превратившимся в неподвижную маску, под которой кипела беспомощная ярость.  «Урод. Ревнивый садист.» - бессильно думал Тилике, наблюдая за экзекуцией. — Достаточно, — наконец сказал Ягер, когда Катя, всхлипывая, уже почти не могла поднимать ноги. — Видишь, Хайн? Неудачный выбор. Обувь должна быть не просто тёплой. Она должна быть... уместной. И выдавать её должен тот, кто имеет на это право. Понял? — Так точно, герр штандартенфюрер, — голос Тилике был хриплым, но чётким. — Убери это, — Ягер кивнул на валявшиеся на земле полусапожки. — И принеси из моей комнаты те, в которых она приехала. Они хоть и стоптаны, но свои. Тилике, не глядя на Катю, подобрал обувь и ушёл. Ягер подошёл к Кате, которая сидела на земле, сжимая окровавленные ступни. — Урок усвоен? — спросил он тихо. — Ничто не принадлежит тебе. Даже сострадание другого человека — это моё оружие против тебя. Запомни это.   *** Позже, на вечерней поверке личного состава охраны лагеря, штандартенфюрер Ягер вышел перед строем. Он говорил о бдительности, о чистоте рядов, о необходимости беспрекословного подчинения. И затем, ровным, негромким голосом, добавил: — В последнее время я замечаю среди некоторых подчинённых недопустимую мягкость. Смешение понятий. Забывается субординация, забывается дистанция, предписанная уставом и здравым смыслом. Эта мягкость — трусость. Трусость духа. И она заразна. Она ставит под удар не только конкретного человека, но и всё дело, которому мы служим. Тот, кто позволяет себе личные, сантиментальные побуждения в ущерб долгу, — предатель. Предатель в мыслях, который рано или поздно станет предателем на деле. Он сделал паузу, обводя строй ледяным взглядом. Его взгляд на миг задержался на Тилике, стоявшем в первом ряду. — Таким «сочувственникам» не место в рядах СС. Место им — в дисциплинарном батальоне на Восточном фронте, где они быстро вспомнят, что такое настоящая война и настоящий враг. Или... они могут исправиться. Прямо сейчас. Жёстко подавив в себе эту слабость. Я буду наблюдать. Ни имени, ни деталей. Но каждый, кто видел утреннюю сцену во дворе (а слухи в лагере ползли мгновенно), или кто замечал странную динамику между адъютантом и «родственницей» штандартенфюрера, всё понял. Это был приговор, вынесенный Тилике публично. И ультиматум. Стоя в строю, Хайн Тилике чувствовал на себе тяжесть этого взгляда и десятков других — любопытных, сочувствующих, презрительных. Он понял главное: его сочувствие стало ему петлёй на шее. И любое его движение в сторону Кати отныне будет смертельно опасным — не столько для него, сколько для неё. Ягер мастерски изолировал её, отрезав последнюю ниточку к чужому, человеческому участию. А в ангаре, тем временем, Ивушкин при свете тусклой лампы чертил на стене углём маршрут с фальшивой карты. Завтра — побег. Они и не подозревали, что их единственный союзник был не просто бессилен, а сам стал частью тщательно спланированной ловушки, и что за каждым их шагом будет наблюдать человек, для которого их надежда была лишь удобным топливом для чудовищного спектакля.