По течению

На следующее утро в Ордруфе висел густой, молочный туман — редкий подарок для побега и идеальное прикрытие для охоты. Катя, с забинтованными ногами, смотрела в окно. Боль при каждом движении была жгучим напоминанием вчерашнего урока. Но боль рождала не покорность, а кристаллизовавшуюся, холодную ярость. Она видела, как Ягер, облачившись в камуфляжный плащ, инструктирует группу эсэсовцев у «коричневых» машин — не штабных мерседесов, а быстрых, открытых «кюбельвагенов» с пулемётами на турелях. Он был возбуждён, как хищник перед травлей. Он ждал этого дня. Он вернулся в комнату за забытой фуражкой. Его взгляд скользнул по ней, и в нём вспыхнуло что-то вроде мрачного веселья. — Сиди тут, птичка в клетке, — сказал он, поправляя перчатки. — Скоро будет очень шумно. Не вздумай выглядывать. Я оставил за дверью... смотрящего. Для твоей же безопасности. «Смотрящий» — это означало, что дверь охраняет часовой. Её клетка была заперта не на ключ, а на живого человека. Но Катя уже приняла решение. Если сегодня танкисты бегут — это её последний шанс. Шанс не столько на свободу (она не верила в неё), сколько на то, чтобы не быть зрителем их уничтожения. Умереть в лесу, пытаясь предупредить, казалось теперь честнее, чем жить дальше в этом кошмаре в роли игрушки и соучастницы. План её был безумен и прост. Часовой у двери — не эсэсовец, а солдат из лагерной охраны, молодой парень. Он будет смотреть в сторону шума, когда начнётся погоня. В комнате был запас дров для камина. Тяжёлое полено могло стать оружием. Удар по затылку, рывок в сторону служебного выхода, где был шанс проскочить мимо заворожённых зрелищем охранников... и дальше — бежать. Бежать на звук выстрелов, на звук рёва танкового двигателя, надеясь успеть крикнуть им: «Ловушка! Карта фальшивая!». И рассчитывая, что сквозь шум машин они услышат её. Она сжимала в руках полено, прислушиваясь к шагам за дверью, когда внизу, у ворот лагеря, раздался первый, оглушительный грохот. Не выстрел — взрыв. Сигнал к началу. *** Взрывом сорвало замок с запасных ворот склада. Т-34, ревя двигателем и сметая хлипкий шлагбаум, вырвался на просеку. План танкистов, основанный на фальшивой карте, начал работать — но уже как механизм их гибели. Вместо редкого леса они выскочили на расчищенную поляну, где их встретили не три охраника, а расчёты двух противотанковых ружей, заранее укрытые в окопах по приказу Ягера. — Огонь по гусеницам! Не дать уйти в чащу! — кричал Ягер, стоя на броне командирского «кюбельвагена». Его лицо светилось холодной, почти интеллектуальной радостью. Всё шло по плану. Первый выстрел с «панцершрека» рикошетил от лобовой брони «тридцатьчетвёрки», но заставил её резко свернуть — как раз туда, где дорога, согласно фальшивой карте, должна была вести к мосту. На самом деле там начинался заболоченный спуск. Танк зарылся одной гусеницей в мягкий грунт, но не встал. Механик-водитель, почуяв ловушку, рванул назад, развернул машину и дал очередь из курсового пулемёта по окопам. Немцы залегли. Зрелище было идеальным: зверь в клетке, который ещё не знает, что клетка захлопнута. И тут один из мотоциклистов-связных подрулил к нему и, перекрикивая грохот, выкрикнул: — Герр штандартенфюрер! Из комендатуры! Девушка... фройляйн... она убежала! Оглушила часового, прошмыгнула через кухонный двор! На лице Ягера на миг смешались изумление и ярость. Его пальцы судорожно сжали планшет с картой. Он быстро оценил ситуацию. Танк, его главная добыча, был заманен в ловушку, но ещё не пойман. Он клокочет, отстреливается, его экипаж — профессионалы, они могли вывернуться. И где-то там, в серой мгле между лагерем и этим лесом, бежала его личная собственность, его «птичка», осмелившаяся вылететь из клетки прямо во время его триумфа. Это был вызов его власти куда более личный и ядовитый, чем бегство русских солдат. Это было предательство в самом прямом смысле. — Роттенфюрер Келер! — рявкнул он. — Вы с первым и вторым отделениями — танк не выпускать! Окружить, брать живыми, особенно командира! Я лично его допрошу! Если он рванёт в лес — преследовать, но не входить вглубь, ждать подкрепления! — А вы? — не понял роттенфюрер. — У меня есть другая цель, — сквозь зубы процедил Ягер, и в его глазах вспыхнуло знакомое Кате пламя нечеловеческой злобы. — Она ранена, боса и не знает местности. Я найду её быстрее, чем вы справитесь с этой железной коробкой. Третье отделение — за мной! Он сделал выбор. Мгновенный, инстинктивный. Побег врага-мужчины был делом военным, почти спортивным. Побег его пленницы, его вещи, которая осмелилась иметь свою волю, — был личным оскорблением, ударом по его ego, по абсолютному контролю. Один требовал тактики и терпения. Другой требовал немедленного, жестокого подавления. И он знал, что с раненными ногами и в этом тумане она далеко не уйдёт. Его «кюбельваген» с полдюжиной эсэсовцев рванул не по дороге, а напрямик, через редколесье, в сторону лагеря, откуда, по его расчётам, она должна была бежать. Он мчался, цепко вглядываясь в туман, ища тень, движение, след на мокрой траве. Он был теперь не стратегом, а преследователем, движимым личной яростью. *** Катя бежала, не разбирая дороги. Каждый шаг отзывался огненной болью в ступнях, разодранных вчерашними камнями и теперь рвущихся о сучья, колючки, острые края промёрзлой земли. Она бежала на звук — на далёкий рёв мотора и редкие, сухие хлопки выстрелов. Она должна была добраться до них. Крикнуть. Что-то сделать. Она выскочила на лесную дорогу и замерла, услышав лязг гусениц и немецкие команды совсем рядом. Танк был где-то справа, за стеной деревьев. Она сделала шаг в ту сторону — и из тумана прямо перед ней вынырнули два немецких солдата, тащившие ящик с патронами к позициям. Они уставились на неё, на её окровавленные ноги, на испуганное, дикое лицо. — Стой! Кто такая? — крикнул один, скидывая ящик и хватаясь за винтовку. Инстинкт выживания сработал быстрее мысли. Катя рванула в сторону, в густой подлесок, ныряя под низкие еловые лапы. За спиной раздался окрик, но выстрела не последовало — они, видимо, не поняли, кто она, и боялись выдать позицию. Она ползла, цепляясь за мох, чувствуя, как хвоя впивается в раны. Она проползла так метров тридцать, пока не упёрлась в невысокий, заросший папоротником скальный выход. За ним слышался шум ручья. Она забилась в узкую расщелину между камнями, прижалась к холодному влажному мху и затаила дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, звук его ударов разносится по всему лесу. Она слышала, как неподалёку прошли тяжёлые сапоги, кто-то отрывисто спросил: «Видел кого?» — «Девку какую-то, в платье. Может, из лагеря?» — «Чёрт его знает. Доложим после». Они ушли. Катя выдохнула, и только сейчас ощутила всю боль, холод и истощение. Она сидела в каменной щели, как раненая лиса в норе, и понимала, что дальше бежать у неё просто нет сил. Ступни пульсировали болью, платье было мокрым и грязным, по лицу текли слёзы бессилия. И тут она увидела его. Не впереди, а сбоку, метров за пятьдесят, медленно двигаясь параллельно дороге. «Кюбельваген». И в нём, встав во весь рост и вглядываясь в лес, стоял Клаус Ягер. Он был так близко, что она различала напряжение в его фигуре, жёсткий овал лица. Он искал. И он шёл прямо на неё. Ужас придал ей новые силы. Она отползла от скалы к ручью и, не раздумывая, соскользнула в ледяную воду. Холод ударил как нож, вырвав тихий стон. Вода доходила до пояса, течение пыталось сбить с ног. Но это был шанс. Течение уносило её вниз, а вода скрывала следы и приглушала звук. Ягер остановил машину как раз у скального выступа. Он соскочил на землю, осмотрел сломанную ветку, примятый мох. Его взгляд упал на ручей, на муть, поднятую в воде. Он ухмыльнулся. Не умно, птичка. Вода холодная. Ты далеко не уплывёшь. — Она в ручье! — крикнул он своим людям. — Бегите вниз по течению, перехватывайте! Я поеду вдоль берега! Охота продолжалась. Но теперь дичь была ранена, заморожена и двигалась по предсказуемому пути. Ягер сел за руль, и «кюбельваген» медленно поплёлся по берегу, а его люди бежали впереди, цепляясь за кусты. Он был уверен, что поймает её через несколько минут. Это отвлекло его от рации, по которой доносилась взволнованная речь роттенфюрера Келера: «...танк прорвался через заслон, уходит на юго-восток, в глубокий лес! Пресекаем!» Главная добыча начала ускользать. Но Ягер сейчас мог думать только об одной — о той, что посмела его обмануть и убежать. О той, чьё неповиновение жгло его изнутри сильнее любой военной неудачи. *** Хайн Тилике находился не на выезде, а на КП у ворот, когда начался бой. Приказ Ягера оставить его «для координации» был, по сути, почётной ссылкой, удалением от места действия. Когда он увидел, как машина штандартенфюрера мчится обратно в лес, сердце его упало. Он тут же выяснил у солдата, что случилось. Она убежала. Раненая. Босая. И он поехал за ней. Мысли смешались. Долг твердил: оставаться на посту. Страх за неё кричал громче. Но был и третий голос — голос накопившейся горечи и протеста. Ягер бросил важнейшую операцию из-за личной мести. Это было непрофессионально. Это было... безумием. Тилике не стал вызывать подкрепление для Келера. Вместо этого он схватил полевую аптечку, толстый армейский плед и, приказав унтер-офицеру принять командование, побежал к гаражу. Он сел на мотоцикл с коляской и рванул не на звук боя, где был танк, а по периметру лагеря, к дальнему, заброшенному участку ограды, за которым начинался тот самый ручей. Он знал эту местность по картам лучше многих. И знал, что ручей через полкилометра упирался в старую, полуразрушенную водосбросную трубу под дорогой — бетонный тоннель метра полтора в диаметре. Если она в воде, если течение понесёт её, и если она не утонет от холода и потери сил... это был её единственный шанс вырваться из непосредственной зоны преследования. Он загнал мотоцикл в кусты у дороги и побежал к выходу из трубы. Оттуда было видно, как вверху по течению, по берегу, медленно двигался «кюбельваген» Ягера, а фигурки солдат метались у кромки воды. Они были близко. Слишком близко. Тилике спустился в русло у выхода из трубы. Вода здесь была по колено, мутная и холодная. Он натянул перчатки и замер в тени бетонного свода, слушая и вглядываясь в темноту тоннеля. Он слышал только шум воды и далёкие окрики. И тогда он увидел её. Сначала это было просто тёмное пятно, плывущее по течению. Потом он разглядел бледное лицо, растрёпанные волосы. Она была без сознания или на грани, её тело било дрожь, руки беспомощно волочились по воде. Он кинулся вперёд, перехватил её, едва не поскользнувшись на скользких камнях. Она была лёгкой, как пушинка, и холодной, как лёд. — Фройляйн... Катерина, — прошептал он, вытаскивая её на галечную отмель под прикрытием бетонного устоя. Он быстро закутал её в плед, с силой растёр ей руки и лицо. Она застонала, глаза открылись, но взгляд был мутным, невидящим. — Тихо, — шепнул он. — Тихо. Это я, Хайн. Сверху, на дороге, послышался шум мотора и громкий, яростный голос Ягера: «Куда она могла деться?! Ищите! Проверьте эту трубу!» У Тилике не было времени. Он подхватил Катю на руки — она была слишком слаба, чтобы идти, — и, пригнувшись, побежал вдоль русла ручья, под прикрытием высокого берега, в сторону, противоположную от лагеря и погони. Он нёс её, спотыкаясь о камни, чувствуя, как её холод щекочет через ткань его мундира, а в ушах звучит собственное бешеное сердцебиение и всё более далёкие крики. Он не был героем. Он был дезертиром. Предателем. Человеком, который в решающий момент выбрал не долг, не присягу, а тихий голос той самой «слабости», за которую его только вчера унижали. И теперь он нёс в руках причину своего падения — хрупкую, почти безжизненную девушку, которая стоила ему карьеры, а может, и жизни. Но впервые за долгое время он чувствовал не страх, а странное, горькое облегчение. Он наконец сделал что-то, что не было приказом. Что-то по-настоящему человеческое. Даже если это было началом конца. А в лесу, у ручья, Клаус Ягер в бешенстве пинал брошенный кем-то ящик из-под патронов. Он упустил её. На глазах у подчинённых. Из-за какой-то жалкой, ничтожной девчонки. И в эту же минуту к нему подбежал связной, бледный как смерть: — Герр штандартенфюрер! Роттенфюрер Келер докладывает... танк... они его потеряли. Он ушёл в глухой лес. Мы преследуем, но... Ягер не стал его слушать. Он резко развернулся и пошёл к машине. Он проиграл по всем фронтам. И потерю танка, и потерю пленницы. В его душе зрела ярость, требовавшая выхода. И он знал, на ком её можно будет сорвать. На том, кто остался в лагере. На том, кто, возможно, видел больше, чем следовало. На оберштурмфюрере Тилике, который куда-то исчез со своего поста. Охота не закончилась. Она только перешла в новую, ещё более мрачную фазу.