По течению

Тилике бежал, пока хватало сил и пока крики преследователей не растворились в шуме леса. Он нашёл то, что искал: полузасыпанный землёй бетонный бункер, оставшийся, вероятно, ещё с манёвров рейхсвера. Дверь заржавела, но поддалась. Внутри пахло плесенью, сыростью и пылью, но было сухо и относительно тепло по сравнению с лесом. Он уложил Катю на слой сухих листьев, снял с себя плащ-палатку и укутал её поверх пледа. Она дрожала, зубы стучали. Её ступни были ужасным зрелищем — изрезанные, опухшие, в грязи и запёкшейся крови. — Сейчас, — бормотал он, больше самому себе, вытаскивая из аптечки фляжку со шнапсом, йод и бинты. — Сейчас, держитесь. Он дал ей глотнуть огненной жидкости. Она закашлялась, но цвет вернулся на щёки. Потом, с неожиданной для себя нежностью, принялся обрабатывать её раны. Йод жёг, она вскрикивала и дёргалась, но не отдергивала ноги. Её глаза, огромные в темноте бункера, смотрели на него с немым вопросом и доверием, которого он не заслуживал. — Зачем? — наконец прошептала она, когда он закручивал последний бинт. — Вы... вы рискуете всем. — Я уже рискнул, — хрипло ответил он, отворачиваясь, чтобы спрятать лицо. — Когда позволил ему... когда не остановил это раньше. И когда не выстрелил в него сегодня. — Вы хотели стрелять? — её голос был полон изумления. — Да. — Признание вырвалось само. — Но я струсил. Я всегда струшу. Я хороший солдат, пока есть приказы. Без них... я никто. — Вы сейчас здесь, — тихо сказала Катя. — Без приказов. Он обернулся, встретился с её взглядом. Впервые за всё время между ними не было стены — охранника и пленницы, немца и русской. Были просто двое загнанных людей в подземной норе. — Он найдёт нас, — констатировал Тилике. — Он не остановится. Он... он в ярости не только из-за побега. Он... — Хайн запнулся, подбирая слова. — Вы для него больше, чем пленница. Это... болезнь. И он уничтожит и Вас, и того, кто посмел помочь. Катя содрогнулась, не от страха, а от омерзения. Она поняла. Она всегда это чувствовала кожей — его одержимость, смесь ненависти, похоти и желания полностью контролировать. Но слышать это вслух от другого немца было и странным облегчением, и новым ужасом. — Надо предупредить танкистов, — сказала она, пытаясь сесть. — Они ушли в лес. Но по фальшивой карте. Их могут загнать в тупик. — Они уже в лесу, — сказал Тилике. — И Ягер бросил их ради Вас. Сейчас он, наверное, вернулся к погоне. Но он разозлён. Он будет безжалостен. И если мы выйдем, нас найдут быстро. У Вас нет обуви, у меня — один пистолет и мотоцикл, брошенный у дороги. Они замолчали, слушая, как за толстыми стенами воет ветер. Они были в западне. Но в западне вдвоём. *** Танк, замаскированный ветками и свежесрубленными елями, стоял в глубокой лощине, почти невидимый с воздуха и с дальних подступов. Экипаж был на грани истощения, но жив. Ивушкин с биноклем караулил на склоне. Демьян и Сашка копошились у двигателя, пытаясь заделать пробоину в системе охлаждения, полученную от осколка. Василий, с перевязанным плечом, чистил ствол пушки. — Чёрт бы побрал эту карту, — хрипло выругался Ивушкин, спускаясь вниз. — Всё не так, как нарисовано. Мост не там, дороги нет. Повезло, что болото было неглубокое. — А девка... она кричала, что карта фальшивая, — мрачно заметил Василий. — Значит, знала. Или догадалась. — И зачем тогда кричать? — пожал плечами Демьян. — Чтобы нас спасти? После того как сама подсунула отраву? Не верю я в её раскаяние. — А я верю, — неожиданно твёрдо сказал Ивушкин. Все на него уставились. — Видел её лицо. Не предательское. Запуганное. Как у загнанного зверя. И она выбежала под пули, чтобы крикнуть. Это что-то да значит. — Значит, её заставили, — предположил Сашка. — Этот её эсэсовец. Он, поди, и карту подменил. — Может, и её тоже уже поймали, — вздохнул Василий. — Или пристрелили за непослушание. Мысль повисла в холодном лесном воздухе. Несмотря на всё, им было жаль её. Она была частью этого ада, но, возможно, такой же его жертвой, как и они. — Ладно, — прервал тягостное молчание Ивушкин. — Сейчас главное — машину починить, найти воду и сориентироваться. Без карты. По солнцу и мху. Демьян, сколько до темноты? — Часа три, командир. — Значит, у нас три часа, чтобы понять, куда мы попали и куда ехать дальше. Они не знали, что их «девка» и тот самый немецкий адъютант, которого они мельком видели в лагере, сейчас прячутся в бункере всего в нескольких километрах от них. И что гнев Ягера уже метит в обе цели. *** Штабная комната в Ордруфе была ледяной, даже несмотря на горящую печь. Ягер сбросил мокрый плащ на пол и стоял у карты, впиваясь в неё взглядом, будто пытаясь выжечь на бумаге следы беглецов. — Танк ушёл сюда, — его палец ударил в район глухого леса. — Пешком не догнать. Нужны собаки, больше людей, возможно, авиаразведка. Но сначала — они. Девушка и мой... доблестный адъютант. Он обернулся к коменданту лагеря и другим офицерам, собравшимся на экстренное совещание. — Оберштурмфюрер Тилике покинул пост без приказа. Он был последним, кто видел беглянку. Мотоцикл пропал с гаража. Его действия говорят об одном — соучастии в побеге и государственной измене. В комнате повисло тяжёлое молчание. Обвинение в измене в условиях военного времени было смертным приговором. — Мы организуем прочёсывание леса, — сказал комендант. — С двумя целями: танк и эти двое. Собак возьмём со склада. — Нет, — резко оборвал его Ягер. В его голосе зазвучали стальные, опасные нотки. — Танк — задача номер два. Приоритет — найти этих двоих. Живыми. Особенно девушку. Офицеры переглянулись. Это было иррационально. Танк представлял реальную угрозу, мог наткнуться на патрули, поднять тревогу в тылу. А двое беглецов с одним пистолетом... Но никто не посмел возразить. В глазах штандартенфюрера горело что-то, что не оставляло места для дискуссий. Это была не просто злость солдата на провал. Это была личная, жгучая, почти иррациональная ярость мужчины, которого обманула и бросила его собственность. И которому изменил его же подчинённый. Эта двойная измена жгла его изнутри, затмевая даже профессиональный долг. — Она ранена, — продолжал Ягер, его голос стал тише, но от этого лишь страшнее. — Он поможет ей, но это замедлит их. Они не уйдут далеко. И они будут искать укрытие. Проверьте все старые постройки в радиусе пяти километров: охотничьи домики, бункеры, сараи. И помните: я хочу её целой и невредимой. А его... — он сделал паузу, — его я хочу взять живым. У меня к нему вопросы. Он не сказал, что будет потом. Но все поняли. Судьба Тилике была предрешена. А судьба Кати... Ягер сам не мог бы объяснить, что он с ней сделает. Наказать? Да, жестоко. Вернуть в свою клетку? Непременно. Но внутри бушевало и что-то ещё — облегчённая ярость от того, что она жива, ведь учитывая помощь Тилике, он не допускал мысли, что она могла умереть в лесу, и жгучее желание снова иметь её под контролем, видеть её страх, её покорность, доказывая и ей, и самому себе, что никто и ничто не может вырваться из-под его власти. Это было чувство тёмное, пугающее и абсолютно всепоглощающее. И оно сделало его в этот момент опаснее, чем любая военная угроза. Охота, теперь уже двойная — за танком, за парой беглецов — вступила в самую ожесточённую фазу. Ветер в лесу теперь нёс не только запах хвои, но и далёкий, едва уловимый лай собак.   *** Три дня они просидели в бункере. Три дня Тилике выбирался наружу под покровом ночи, чтобы набрать воды из ручья, найти немного ягод и грибов, и — главное — слушать. Лай собак то приближался, то удалялся. Немцы прочёсывали лес. Катя немного окрепла. Раны на ногах начали затягиваться, но ходить она могла только, опираясь на стену или на руку Хайна. Они почти не разговаривали. Разговаривал лес за толстыми стенами: крики птиц, шум ветра, далёкие, зловещие звуки погони. Этот вынужденный покой был странной, хрупкой передышкой в аду. На вторую ночь Катя проснулась от спазма в животе. Тупая, тянущая боль, непривычная и тревожная. Она прижала руку к животу, чувствуя странную пустоту и одновременно — смутный, ледяной ужас. Последние недели... беспорядочные, насильственные контакты с Ягером... сбившийся в самом начале войны, но так и не вернувшийся в норму цикл... Её тело, начавшее оживать после месяцев голода, могло откликнуться на это насилие самой чудовищной из возможных измен. Мысль была настолько чудовищной, что она тут же прогнала её, списав боль на стресс, холод и скудную еду. На третье утро Тилике вернулся снаружи бледнее обычного. — Они близко, — тихо сказал он, сбрасывая с плеч мокрый от тумана плащ. — Прошли в полукилометре к северу. Идут цепью, с собаками. Здесь больше нельзя оставаться. — Куда? — спросила Катя, и её голос прозвучал удивительно спокойно. У неё кончились силы бояться. — Я слышал ночью, — он понизил голос, как будто стены могли подслушать. — Далеко, на юго-востоке, грохотало. Не стрельба. Что-то тяжёлое... может, танк. Ваши. Если они ещё на ходу, они где-то там. Добраться до них — наш единственный шанс. Наш. Он сказал «наш». Не «твой». Он уже мысленно перешёл черту. — Они не примут тебя, — сказала Катя прямо. — Они убьют тебя при встрече. — Возможно, — согласился Тилике. — Но это лучше, чем то, что сделает с нами Клаус, когда найдёт. А найдёт он. Сегодня или завтра. Они собрали свои жалкие пожитки: пустую фляжку, остатки бинтов, влажный плед. Катя попыталась встать и чуть не упала. Голова закружилась, в глазах потемнело, а та самая, тупая боль внизу живота снова дала о себе знать. — Что с Вами? — Тилике мгновенно был рядом, поддерживая её. — Ничего. Голова кружится. Слабость. Он посмотрел на неё пристально. Она была бледна, под глазами — тёмные круги. — Вы ели вчера? — Ела, — она соврала, отдавая ему большую часть своей порции. Он не поверил, но спорить не стал. Вместо этого развернулся и встал на колени. — Садитесь. Я донесу. — Нет, я... — Катя, — впервые он назвал её так, по-русски, без «фройляйн», и в его голосе прозвучала сталь. — Нам нужно двигаться быстро. Это не время для гордости. Садитесь. Она, поколебавшись, обвила руками его шею. Он поднялся, приняв её вес, и двинулся к выходу. Он нёс её по лесу, как самое ценное и самое опасное своё сокровище, обретя в этом акте самоотречения странную силу, которой ему так не хватало, чтобы выстрелить. *** Ягер стоял на краю той самой поляны, где танк ушёл в лес. Земля была изрыта гусеницами, валялись гильзы, пятна крови. Но его не интересовали сейчас следы железа. Он шёл по более тонкому следу. Он наклонился, поднял клочок грязной марли — бинт. Потрогал пальцем — внутри следы йода. Не старый. Он поднёс бинт к носу, закрыл глаза. Да, её запах. Страх, пот, её тонкая, специфическая сладость. И рядом — запах мужского пота, кожи, немецкого мыла. Его. Тилике. Ревность, острая и ядовитая, как удар ножом под рёбра, пронзила его. Он представил, как тот касается её, перевязывает её ноги, слышит её стоны. Его собственность. Его вещь. В руках другого. И этот другой — его же подчинённый, человек, которому он доверял. — Здесь, — его голос прозвучал хрипло от сдерживаемой ярости. — Они были здесь. Ищите укрытия. Пещеры, бункеры. И свежие следы. Она не может быстро ходить. Он шёл впереди всех, не как командир, а как главный ищея, ведомый не логикой, а звериным чутьём и всепоглощающей ненавистью. Он думал о том, как найдёт их. Как Тилике будет умолять о пощаде. Месть созревала в нём, тёмная и сладостная. Это было пугающее, всемогущее чувство, и он отдался ему полностью. В этот момент для него не существовало войны, Рейха, долга. Существовала только эта навязчивая идея. И он был готов сжечь весь лес, чтобы докопаться до её сути. Лай собак впереди внезапно стал громче, азартнее. Они что-то нашли. — Штандартенфюрер! Следы! Свежие! Ведёт на юго-восток!