По течению

Тилике шёл, превозмогая боль в спине и руках. Катя на его плечах стала невыносимо тяжёлой, но он знал — остановиться значит сдаться. Лес редел, сквозь стволы стало виднеться болотистое плато. И там, на краю его, в густой тени огромных елей, он увидел то, что искал. Сначала это была просто неестественно правильная тень. Потом угадывались очертания башни, замаскированной ветками. И тихий, едва уловимый запах солярки и масла. — Есть, — выдохнул он, останавливаясь и осторожно опуская Катю на мох. — Твой танк. Катя, полубессознательная, прошептала: «Кричи... но осторожно». Тилике сделал несколько шагов вперёд, поднял руки вверх, показывая, что он безоружен (пистолет он засунул за пояс сзади). Он набрал воздуха в грудь, но прежде, чем он закричал, из-за дерева метрах в десяти возникла фигура в грязной телогрейке. В руках у неё был пистолет-пулемёт, ствол смотрел прямо в грудь Тилике. — Стоять! Ни с места! — голос был хриплым, уставшим, но в нём не было ни капли сомнения. Это был Ивушкин. За ним, как из-под земли, выросли Демьян и Василий. У Демьяна в руках был большой гаечный ключ, у Василия — пистолет ТТ, снятый, видимо, с убитого офицера. Их лица, измождённые и обросшие, исказились от ненависти при виде немецкой формы. — Офицер СС, — процедил Демьян. — Сам в руки идёт. Гадюку давить — время не жалко. — Подождите, — тихо, но чётко сказала Катя, пытаясь подняться на локте. Все взгляды резко переключились на неё. Ивушкин аж прищурился. — Наша «пособница»... И в компании, — заметил он. — Что за цирк? — Карта была фальшивая, — сразу выпалила Катя, не в силах говорить долго. — Он... Ягер... дал мне её. Чтобы вы застряли. Я пыталась крикнуть... — Слышали, — отрезал Ивушкин, не спуская глаз с Тилике. — А этот зачем? Конвоир? Или тоже «помогать» пришёл? — Он мне помог, — сказала Катя. — Он вытащил меня из воды. Он... он не как они. — Не как они? — Василий горько рассмеялся. — В немецкой форме, в эсэсовских петлицах? Да он, глянь, оберштурмфюрер! Костей наших, поди, не одну тонну перемолол! Тилике стоял не двигаясь. Он понимал каждый жест, каждую интонацию, даже если не все слова. Он видел смерть в их глазах. И знал, что она заслужена. — Я дезертир, — сказал он по-немецки, медленно, чтобы Катя успела перевести. — Я оставил пост. Помог ей бежать. Меня тоже ищут. Мой командир... штандартенфюрер Ягер. Он здесь, в лесу. С собаками. Они близко. Катя перевела, запинаясь. Ивушкин выслушал, лицо его не изменилось. — И что? — спросил он. — Тебе что от нас нужно? Прощения? Или сдаться хочешь? — Укрытия, — честно сказал Тилике через Катю. — Или пули. Всё лучше, чем попасть к нему живым. Наступила тяжёлая пауза. Ветер донёс отдалённый, но уже отчётливый лай. Собаки. И человеческие голоса. Немецкие. — Чёрт, — выругался Демьян. — Нашла коса на камень. И гадов ведёт прямо на нас. Ивушкин молниеносно оценил ситуацию. Убить немца — дело пары секунд. Но выстрел или крик демаскируют их. Спрятать танк лучше уже не получится. А бежать... с ранеными ногами девки они далеко не уйдут. — В танк, — сквозь зубы скомандовал он. — Быстро. Демьян, Василий — по местам. Сашка, заводи! — Он повернулся к Кате и Тилике. — А вы... — его взгляд был ледяным. — Вы — проблема. Но оставлять вас тут для немцев — глупо. Они вас сломят за пять минут, и вы всё про нас расскажете. Залезай, — кивнул он Кате в сторону открытого десантного люка на корме. — А ты... — он упёрся взглядом в Тилике и жестом показал сдать оружие. Тилике медленно вытащил пистолет из-за пояса и бросил его на землю. Потом нож. — Руки за голову. К танку. — Ивушкин подошёл вплотную, обыскал его на наличие ещё одного оружия, затем грубо развернул и толкнул к броне. — Залезай туда же. Шевелись! Через минуту Катя и Тилике, как мешки с картошкой, были втиснуты в тесное, тёмное пространство десантного отделения, среди ящиков и канистр. Люк захлопнулся. Снаружи послышался нарастающий рёв двигателя, танк дёрнулся с места. Их бросило друг на друга в темноте. — Вы... Вы думаете, они нас не пристрелят потом? — прошептала Катя, её лицо было в сантиметрах от лица Тилике. Он чувствовал её прерывистое дыхание. — Не знаю, — честно ответил он. — Но сейчас они нас используют как живой щит. Немцы не станут стрелять по танку, если будут знать, что Вы внутри. Он понял расчёт Ивушкина. Это было цинично, умно и отчаянно. Они превратились в человеческий щит. И в заложников. Снаружи лай собак стал оглушительным. Раздалась автоматная очередь — по корпусу танка застучали пули, как град. Танк рванул вперёд, повалил молодую сосну, выехал на более твёрдый грунт. Из башни ударил пулемёт — это Василий отстреливался. И тут, поверх всего этого шума, раздался голос. Чистый, командный, безумно знакомый Кате и Тилике. Его нельзя было не услышать. Он был настигал их, даже когда танк набирал скорость. — КА-ТЕ-РИ-НА! — ревел Клаус Ягер. Не «стой» и не «огонь». Её имя. И в нём была вся его ярость, вся одержимость, вся непрощающая обида.  Потом его голос, уже охрипший, переключился на своих людей: — Не стрелять по корпусу! Целиться в гусеницы! Живыми! Я хочу их всех живыми! Танк, рыча, нырнул в более густую чащу, скрываясь от прямого обстрела. Крики и лай стали удаляться. Но голос Ягера, полный обещания мести, ещё долго стоял в ушах Кати, смешиваясь с гулом двигателя и стуком её собственного сердца. Они уходили от погони, но везли с собой в тесной железной утробе сразу две смертельные угрозы: гнев своих временных союзников и неумолимую, личную ненависть человека, для которого они стали теперь одним целым — целью для уничтожения и возврата. Танк, больше похожий на раненого зверя, чем на машину, продирался сквозь чащу. Внутри десантного отделения было темно, душно и невыносимо трясло. Катя и Тилике лежали, сцепившись в неестественных позах, при каждом ударе о кочку ударяясь о холодный металл и ящики. Через щели в люке просачивался свет и доносились обрывки криков: — Правее, правее, Сашка! Там проход! — Гусеницу клинит, командир! Осколок, наверное! — Василий, не трать патроны зря! Целься! Затем люк резко открылся, втиснув внутрь немного серого лесного света и струю холодного воздуха. На фоне неба чётко вырисовалось измождённое, перепачканное смазкой лицо Ивушкина. Его глаза, привыкшие к темноте, мгновенно нашли их. — Живы? — бросил он коротко, без эмоций. Катя кивнула, не в силах говорить от тряски и страха. — Немец, ты хоть понимаешь, куда мы едем? — Ивушкин перевёл взгляд на Тилике. Тилике медленно покачал головой. — А никуда мы не едем, — хрипло сказал Ивушкин. — Крутимся. Дизель на исходе, гусеница еле ползёт, а вокруг — лес и немцы с собаками. Твой начальник, видать, совсем крышей поехал, раз за нами в такую чащу полез. Но долго мы не протянем. Он помолчал, изучая их. — Вот что. Вы для нас — обуза. И риск. Но выбросить — значит подарить вас ему. А нам его злость пока не нужна. Сидите тихо. Не двигайтесь. При первой возможности — на землю, и чтобы духу вашего не было. Понятно? Он захлопнул люк, не дожидаясь ответа. В темноте снова воцарился грохот и рёв. — Он нас не убьёт, — через некоторое время сказал Тилике, больше,чтобы убедить себя. — Пока мы едем в этом танке, мы — часть его защиты. Ягер не станет стрелять на поражение, если знает, что Вы внутри. — А Вы? — спросила Катя. — Вас он не пожалеет. — Меня — и подавно, — согласился Тилике. В его голосе не было страха, лишь усталая констатация факта. Танк внезапно резко затормозил, их бросило вперёд. Снаружи послышался новый звук — не лай, а рёв нескольких моторов. И хлёсткие очереди уже не из пулемёта, а снаружи. — Бронебойные! — донёсся приглушённый крик. — Их догоняют! Сердце Кати упало. Ягер пустил в ход тяжёлую артиллерию. Он больше не церемонился. Танк дёрнулся, развернулся на месте, и раздался оглушительный выстрел собственного орудия. Световая вспышка на миг осветила их убежище. Отдача оглушила. Затем танк снова рванул вперёд, уворачиваясь. Его било и трясло, как скорлупку. В десантном отделении что-то сорвалось с крепления и с грохотом упало рядом. Катя вскрикнула. — Держись! — крикнул Тилике, накрывая её собой в тщетной попытке защитить. Внезапно танк накренился, заскрежетал по днищу, и они почувствовали, как его заносит. Двигатель взревел на пределе, но движение вперёд прекратилось. Они застряли. Очередь ударила по корме, и один из снарядов, видимо, попал в ходовую. Машина вздрогнула и затихла. Двигатель заглох. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только шипением перегретого металла и далёкими, но приближающимися голосами. Люк открылся. В проёме снова было лицо Ивушкина, но теперь оно было искажено не холодной яростью, а отчаянием и решимостью. — Всё. Кончилась прогулка. Вылазь. Бежать. — Он посмотрел на них, потом на Тилике. — Ты. Солдат. Есть хоть шанс, что ты знаешь эти леса лучше нас? Тилике, кашляя от дыма и пыли, кивнул. — Знаю. По картам. — Тогда веди. Уводи её куда подальше. Мы вас прикроем. — Ивушкин говорил отрывисто, словно отдавая последний приказ. — У нас ещё патроны есть. И гранаты. Задержим их, пока сможем. — Вы... вы все погибнете, — прошептала Катя. — Зато не в крематории, — мрачно усмехнулся Ивушкин. — А вам стоять тут нечего. Шевелись! Он помог им вылезти через десантный люк. Они очутились в небольшой лесной ложбине. Танк стоял, накренившись, с перебитой гусеницей, из пробоины в корме валил дым. Демьян и Василий уже заняли позиции за деревьями и броней, заряжая оружие. Сашка, бледный, с окровавленной повязкой на голове, пытался что-то сделать с двигателем. — Спасибо, — сказала Катя, глядя Ивушкину в глаза. — Не за что, — отрезал он. — Беги. И чтобы не зря. Тилике схватил Катю за руку и потянул за собой, в самую гущу кустов, в сторону от дороги и звуков погони. Они проползли несколько метров, как вдруг со стороны, откуда они приехали, раздался тот самый голос. Близко. Очень близко. — ИВУШКИН! — кричал Ягер. Не по-немецки, а по-русски, выкрикивая фамилию, которую, должно быть, выпытал у пленных или нашёл в документах. — Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ! ВЫЛЕЗАЙ И СДАЙСЯ! ТВОЙ ТАНК ГОРИТ! Я ОСТАВЛЮ ТЕБЯ В ЖИВЫХ. ДАЮ ОФИЦЕРСКОЕ СЛОВО! В лесу наступила мёртвая тишина. Даже птицы замолчали. Потом раздался голос Ивушкина, спокойный и насмешливый: — Слышал я про ваше офицерское слово, фриц! Как в Сталинграде давали! Иди к чёрту! Следом грянула короткая, яростная перестрелка. Очередь из ППШ, ответные автоматные очереди, крики. Катя зажмурилась. Тилике с силой дёрнул её за руку. — Бежим! Пока они заняты! — прошипел он. Они побежали. Катя, забыв про боль в ногах, бежала, подчиняясь инстинкту выживания и тянущей её руке. Они бежали от звуков боя, от голоса Ягера, от всего этого ада. Но с каждым шагом Катя чувствовала не облегчение, а нарастающую тяжесть. Не только физическую. Ту самую, тупую боль внизу живота снова скрутила спазмом. Она споткнулась, едва не упала. — Что? — обернулся Тилике. — Ничего, — выдохнула она, выпрямляясь. — Бежим. И они бежали дальше, глубже в лес, оставляя за спиной грохот последнего боя и призрачную надежду на то, что их прикрытие ещё держится. Они были свободны. Но эта свобода пахла дымом, порохом и их собственной кровью. И где-то позади, в клубке ненависти и одержимости, оставался человек, для которого эта погоня только начиналась.