По течению

Перестрелка в ложбине стихла так же внезапно, как и началась. Не потому, что все погибли, а потому, что тактическая цель была достигнута. Ягер, укрывшись за броней подбитого «кюбельвагена», видел, как дым валит из кормы танка. Он видел, как из люка вылезли две фигуры и скрылись в кустах. Она и он. Его мозг, отточенный годами войны, мгновенно переключился с ярости на холодный расчёт. Эмоции были роскошью, которую он не мог себе позволить в оперативной обстановке. — Огонь прекратить! — скомандовал он. — Первое отделение — окружить танк, взять выживших в плен. Второе — в обход, по флангам. Они не уйдут далеко. Девушка ранена. Он поднялся во весь рост, отряхивая пыль с кителя. Лицо его было напряжённым, но уже не искажённым безумием. Он подошёл к подбитому Т-34. Из люка медленно, подняв руки, выполз Сашка, механик-водитель, с пустым взглядом. За ним — Василий, с окровавленным плечом, и Демьян, хромающий. Ивушкина среди них не было. — Где командир? — спокойно спросил Ягер по-русски. — Убит, — хрипло ответил Василий, не глядя на него. Ягер усмехнулся. Не поверил. Он кивнул одному из эсэсовцев: — Обыскать танк. Минуту спустя Ивушкина вытащили из командирской башни. Он был без сознания, с окровавленной головой — отдача или осколок, но жив. Ягер удовлетворённо кивнул. Главный приз захвачен. Теперь — второй. Он отвернулся от пленных и подошёл к тому месту, где видел беглецов. На мху отпечатались следы: след сапога и рядом — мелкие, неровные следы босых, окровавленных ног (Катя). Они вели вглубь леса, к старой, заросшей просеке. — Они пошли туда, — сказал Ягер своему унтер-офицеру. — Девушка замедлит его. У них нет воды, нет еды, он ранен, она — тем более. Они далеко не уйдут. Разделиться. Половина — вести пленных и танкистов в лагерь. Вторая половина — со мной. Без шума. Сейчас мы охотники, а не солдаты. Он был снова в своей стихии. Преследование, давление, расчёт. Его личная ярость трансформировалась в ледяную, терпеливую решимость. Катя была не просто беглянкой. Она была свидетелем, носителем информации (о лагере, о нём самом), и, что важнее, — слабым звеном в цепи Тилике. Поймать её — значило сломать волю обоих и получить рычаг давления на танкистов, если те окажутся живучими. Это была стратегия. Жестокая, личная, но стратегия. Он шёл по следу, не спеша, как опытный егерь, время от времени останавливаясь, чтобы прислушаться. Он думал не о её предательстве, а о её состоянии. Раненые ноги. Шок. Возможно, болезнь. Она не выдержит долгого перехода. Тилике попытается её нести — и сам выдохнется. Они найдут укрытие до наступления темноты. И он найдёт их. Его личные чувства? Да, они были. Чувство собственности, оскорблённой гордости, даже что-то вроде уязвлённой привязанности — той, что возникает к привычной, удобной вещи. Но эти чувства он запер в глухой отсек своего сознания, как запер бы болтливого или трусливого подчинённого. Сейчас они были не нужны. Мешали. Он был командиром на операции. И операция была по поимке двух важных целей. Катя и Тилике действительно далеко не ушли. Силы покидали их с каждым шагом. Боль в ногах Кати стала невыносимой, её начало тошнить от слабости и того самого, гнетущего спазма в животе. Тилике, сам едва держась на ногах, в полубреду искал укрытие. Он нашёл его — огромную, полувывернутую бурей ель. Её корни, поднятые вместе с пластом земли, образовали нечто вроде пещеры, прикрытой свисающими космами мха и хвои. Внутри было сухо и пахло прелой хвоёй и землёй. Он втолкнул Катю внутрь, а сам, выдохшись, рухнул рядом. Они сидели, прижавшись друг к другу, слушая, как за стеной из корней воет ветер. Никаких звуков погони. Только лес. — Он... не будет искать в темноте, — прошептал Тилике, большечтобы успокоить её. — Собаки в темноте плохо работают. Он разобьёт лагерь, будет ждать утра. У нас есть ночь. — А утром? — спросила Катя, уставившись в темноту. — Утром... — он не закончил. Не было ответа. Он достал из кармана мятую, но сухую плитку шоколада, разломил пополам и сунул ей в руку. — Ешьте. Вам нужны силы. Она молча взяла. Шоколад был горьким и жирным, но вкус еды, настоящей еды, заставил её проглотить слюну. Она отломила маленький кусочек, остальное попыталась отдать ему. Но он отстранил её руку. — Я... я ещё продержусь. Она не спорила. Она съела свой кусок, чувствуя, как слабость немного отступает, а тошнота, наоборот, подкатывает с новой силой. Она сглотнула, пытаясь подавить её. — Хайн, — тихо сказала она. — Спасибо. За всё. Он ничего не ответил. Просто сидел, уставившись в темноту, его плечо было тёплой и единственной твёрдой точкой в этом качающемся мире. — Я... я думаю, я... — она начала и замолчала. Не могла сказать. Не сейчас. Не ему. Эта тайна была её крестом, её самым страшным оружием и самой уязвимой точкой одновременно. — Что? — он повернулся к ней, и в полумраке его глаза блеснули. — Ничего, — она покачала головой. — Просто... страшно. Он обнял её за плечи, неуклюже, по-солдатски. Это был жест утешения, а не страсти. И в нём было больше человечности, чем во всех «ласках» Ягера. — Я знаю, — сказал он. — Мне тоже. Они сидели так, прижавшись друг к другу, два сломанных существа в корнях поверженного дерева, слушая, как за пределами их маленького убежища сгущается ночь и приближается новая, неизвестная опасность. У них была одна ночь. Одна короткая передышка перед тем, как холодная, методичная машина по имени Клаус Ягер снова запустит свои шестерёнки. А в нескольких километрах от них, у разведённого костра, Ягеризучал карту при свете фонарика. Он вычислил радиус их возможного передвижения, отметил вероятные места для укрытия. Его люди спали, кроме двух часовых. Сам он не спал. Он курил трубку, и его мысли были ясны и холодны, как ноябрьское небо. Она ранена. Она напугана. Она зависит от него. Он — предатель, загнанный в угол, действует на эмоциях. Ошибки неизбежны. Они найдут воду. Или попробую выйти к людям. Или он совершит глупость, пытаясь её согреть или накормить. Они оставят след. Он не испытывал к ней жалости. Он испытывал то, что испытывал к сложной, но решаемой тактической задаче: уважение к противнику, влице Тилике, и понимание его слабых мест, в лице Кати. Завтра он возьмёт их. Аккуратно. Без лишнего шума. Потому что они были ценны. И живыми они были ценнее, чем мёртвыми. Для дела. И для его личного плана, детали которого уже начинали выстраиваться в его голове — план, где Катя, Тилике и пленный Ивушкин были бы не просто трофеями, а фигурами на шахматной доске, ведущей к более крупной цели. Его личная месть ждала. Но она могла подождать, облачённая в форму безупречной служебной операции. Это и делало его по-настоящему опасным. Не безумие, а ледяной, цепкий, беспощадный расчёт. Рассвет застал Катю в полудрёме, где кошмары смешивались с леденящей реальностью. Её разбудил не свет, а тишина. Лесной шум — щебет птиц, шорохи — смолк. Была та звенящая, гнетущая тишина, которая наступает, когда за тобой наблюдают. Тилике уже не спал. Он сидел, прислушиваясь, его рука лежала на рукоятке ножа (единственного оружия, что осталось). Он встретился с её взглядом и медленно, почти незаметно, покачал головой: Недвигайся. Не шуми. Они просидели так, может, минут десять, а может, час. Время в норе под корнями текло иначе. И тогда раздался голос. Не громкий крик, а спокойный, ровный, разговорный тон, доносящийся откуда-то сверху, снаружи их укрытия. Голос Клауса Ягера. — Оберштурмфюрер Тилике. Катерина. Вам должно быть неудобно там, в сырости. И холодно. Выходите, пожалуйста. Сердце Кати остановилось. Они нашли. Как? — Я знаю, что вы там, — продолжил Ягер, его голос звучал почти дружелюбно, как если бы он звал их к завтраку. — Вы оставили следы. И, Хайн, ты забыл одну из основ маскировки — не разводить костёр в замкнутом пространстве без рассеивания дыма. Слабый столбик был виден на рассвете за версту. Тилике сжал кулаки. Глупец. Он попытался согреть ей ноги, растерев их и подержав над крошечным, почти бездымным тлением мха. Но для глаз профессионала и этого хватило. — У меня здесь шесть человек, — продолжал Ягер. — Они окружают ваше укрытие. У них автоматы. У вас, Хайн, если я не ошибаюсь, только нож. И девушка, которая не может ходить. Ваше положение совершенно безнадёжно. Не заставляйте меня применять силу. Последнее слово он произнёс с лёгким, почти неуловимым акцентом. Катя вздрогнула. — У вас есть тридцать секунд, чтобы выйти самим. Руки за голову. После тридцати секунд мы бросим в ваше укрытие гранату. Выбор за вами. Тилике посмотрел на Катю. В его глазах была агония бессилия. Он мог выскочить, попытаться атаковать, умереть. Но её убьют сразу после. Или возьмут живой. И тогда с ней будет то, что страшнее смерти. — Я... я выйду, — прошептала Катя. — Одна. Скажите ему... скажи ему, что ты сдаёшься. — Нет, — резко сказал Тилике. — Это не сработает. — Он хочет меня живой, — сказала она с ледяной уверенностью, которой сама в себе не знала. — Если Вы со мной, он будет стараться не стрелять. Выходим вместе. Она была права. Это была их единственная, жалкая карта — её ценность как «собственности» Ягера. Тилике кивнул, сломленный. Он отполз к выходу из норы, откинул свисающие корни. — Мы выходим! Не стрелять! — крикнул он. Он выполз первым, встал на колени, поднял руки. Катя, с невероятным усилием, поползла за ним. Когда она выбралась на холодный утренний воздух и попыталась встать, её ноги подкосились. Она упала на колени, закусив губу, чтобы не закричать от боли. Перед ними, в десяти метрах, стоял Клаус Ягер. Он был в чистом полевом кителе, без плаща, руки в брючных карманах. Лицо его было спокойным, даже слегка усталым. По бокам, из-за деревьев, смотрели стволы автоматов. Никто не кричал, не угрожал. Была лишь тишина и его взгляд. — Вот и всё, — сказал Ягер. — Просто, не правда ли? Он сделал несколько шагов вперёд, остановился перед Катей. Он смотрел на её грязное, бледное лицо, на перевязанные окровавленные ноги, на дрожь, которую она не могла скрыть. В его глазах не было триумфа. Была оценка. Как инспектор осматривает повреждённое, но подлежащее восстановлению имущество. — Глупая, глупая девочка, — тихо произнёс он, почти с сожалением. — Посмотри, во что ты себя превратила. И во что превратила его. Он перевёл взгляд на Тилике. И здесь его лицо изменилось. Стало холодным, как гранит. — Оберштурмфюрер Тилике. Вы арестованы за дезертирство, измену и содействие врагу. Оружие. Один из эсэсовцев подошёл, выбил ногой нож из-за пояса Тилике, скрутил ему руки за спину стальными наручниками. Хайн даже не сопротивлялся. Он смотрел на Катю, и в его взгляде было только одно: Прости. Ягер наклонился, взял Катю под мышки. Его прикосновение было сильным, безжалостным, но не грубым. Он поднял её на ноги, как куклу, и когда она зашаталась, не отпустил, позволив опереться на себя. — Можешь идти? — спросил он деловым тоном. Она молча покачала головой. Два солдата подошли, чтобы взять её, но Ягер жестом остановил их. — Не надо. Я сам. Он, не сгибаясь, подхватил её на руки. Она была лёгкой, как перо. Он нёс её не как драгоценность, а как трофей, как доказательство завершённой задачи. Он нёс её мимо Тилике, который стоял скованный, под конвоем. Их взгляды встретились на мгновение — взгляд Ягера был пустым, взгляд Тилике — полным ненависти и отчаяния. — В лагерь, — скомандовал Ягер, уже неся Катю по направлению к ожидавшим машинам. — Пленных — в карцер. Особо ценного русского офицера — в одиночную камеру для допросов. А её... — он взглянул на бледное лицо у себя на руках, — в мою комнату. Вызвать доктора. Осмотреть, перевязать, привести в порядок. Он говорил чётко, по делу. Никакой ярости, никаких угроз при свидетелях. Всё было сделано в рамках устава и служебной необходимости. Беглецы пойманы, изменник арестован, операция завершена успешно. Но когда он усаживал Катю в заднюю часть своего «кюбельвагена», его пальцы на мгновение впились ей в плечо так, что она ахнула от боли. Он наклонился к её уху, и его шёпот был холодным и чётким, как удар стилета: — Ты принадлежишь мне. И мы с тобой ещё поговорим. Долго. И подробно. А пока... радуйся, что ты жива. И что он жив. Пока. Он отстранился, его лицо снова стало непроницаемым. Он сел рядом с водителем, и колонна тронулась в сторону Ордруфа. Катя сидела, сгорбившись, глядя в окно на мелькающие деревья. Она была поймана. Тилике был обречён. Танкисты — в плену. Её короткая, отчаянная свобода закончилась, не успев начаться. А внутри, под грудой страха и отчаяния, копошилось что-то ещё — маленькое, тёмное, растущее чувство вины и ужаса, связанное не только с пленом, но и с той тайной, что она носила в себе. Теперь она снова принадлежала ему. И на этот раз он не выпустит её из поля зрения никогда. Его месть будет не взрывной, а выверенной, методичной и, возможно, куда более страшной. Он забрал своё. И теперь предстояло узнать цену, которую он за это назначит.