По течению

Лагерь Ордруф встретил их прежним безликим, каменным спокойствием. Но тишина была обманчивой. Весть о провале побега и поимке «изменника» Тилике уже расползлась, нагнетая атмосферу страха и подозрительности. Катю отнесли не в её старую комнату, а в небольшую, аскетично обставленную спальню на втором этаже комендатуры. Окно с решёткой, кровать, стол, стул. Дверь с мощным замком. Это была не каморка — это была одиночка, чуть более комфортная, но от того не менее надёжная. Доктор, тот же самый, что осматривал её после избиения подростками, промыл и перебинтовал её ноги, пробормотал что-то об «инфекции и истощении», сделал укол и оставил таблетки. Он смотрел на неё без любопытства, как на вещь, которую починили. Её вымыли, принесли чистое, простое платье. Всё делалось молча, эффективно, под присмотром немой, пожилой уборщицы. Катя покорно позволяла всё делать с собой, её сознание было заморожено, как будто она наблюдала за происходящим со стороны. Дверь открылась только вечером. Вошёл Ягер. Он сменил полевую форму на тёмный китель, пахнущий свежим мылом и табаком. В руках он нёс поднос с едой: бульон, хлеб, кусок варёной курицы. Он поставил поднос на стол, сел на стул напротив кровати, на которой она сидела, закутавшись в одеяло. Он смотрел на неё долго и молча. Она не выдерживала его взгляда и опускала глаза. — Глупо было бежать, — наконец сказал он. Не с упрёком, а с констатацией. — Ты не знаешь местности. Ты была ранена. Ты обрекла на провал и их побег, и себя, и Тилике. Он произнёс имя с лёгким, презрительным акцентом. — Ты хочешь знать, что с ним? — спросил он. Она молчала. — Он в карцере. Жив. Пока. Идёт следствие. Измена на фронте — расстрел. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть вглубь. — Но я могу... переквалифицировать дело. Дезертирство. Позорная статья, лагерь. Но жизнь. Его жизнь, Катя, сейчас в твоих руках. Она подняла на него глаза. Это была ловушка. Она знала. Но не могла не спросить: — Что я должна сделать? Ягер улыбнулся. Улыбка была тонкой, без тепла. — Во-первых, прекратить эти детские бунты. Ты доказала свою... стойкость. Хватит. Ты выжила. Поздравляю. Теперь пора стать разумной. Во-вторых... — он откинулся на спинку стула. — Твои новые друзья. Танкисты. Особенно командир. Он жив. Упрям, как и ты. Но его можно использовать. — Использовать? Как? — Он — ценный специалист. Его знания о советской бронетанковой тактике, о слабых местах Т-34... это стоит больше, чем дивизия пехоты. Но он не будет говорить. Ни под пытками, ни под угрозой смерти. Для таких нужен... особый подход. Он посмотрел на неё так, будто она была тем самым «особым подходом». — Он видел, как ты пыталась их предупредить. В его глазах ты не совсем предатель. Есть слабое место. Сочувствие. Им можно сыграть. Катя почувствовала, как её тошнит. Не от еды, а от того, что он предлагал. — Вы хотите, чтобы я... выпытывала у него информацию? — Нет, — он покачал головой. — Ты будешь... смягчающим обстоятельством. Свидетельством того, что не все немцы — плохие. Что есть шанс на... приемлемое существование. Ты будешь приходить к нему. Разговаривать. О быте. О жизни здесь. Ты будешь живым доказательством того, что сотрудничество может быть... не таким уж страшным. А отказ — будет страшен для других. Он встал, подошёл к окну, глядя на залитый тусклым светом прожекторов плац. — Тилике — твоя палка. Его жизнь зависит от твоего поведения и от твоего успеха. Танкист — твоя морковка. Его страдания и страдания его людей — тоже в твоих руках. Если он будет сговорчив, всем будет легче. Если нет... — он обернулся. — Ты видела, что происходит с теми, кто мне неугоден. Он подошёл к столу, ткнул пальцем в тарелку. — Ешь. Тебе нужны силы. Завтра начнёшь. Сначала — к Ивушкину. Потом... мы подумаем о Тилике. Не пытайся меня обмануть, Катя. На этот раз я буду смотреть очень внимательно. И помни: ты больше не просто пленница. Ты — актив. Инструмент. И от того, насколько ты будешь полезна, зависит, останешься ли ты человеком... или станешь расходным материалом. Он ушёл, оставив дверь незапертой. Свобода в пределах этой комнаты. И невыносимая тяжесть нового заточения — заточения в роли посредника, марионетки, которой предстоит ломать тех, кто стал ей ближе, чем кто-либо за все эти месяцы ада. Она не притронулась к еде. Она сидела, сжавшись в комок, и чувствовала, как тайна внутри неё пульсирует страхом. Он ничего не подозревал. Он видел в ней инструмент, игрушку, собственность. Но не видел потенциального заложника в её же собственном теле. Это было её единственное, жуткое преимущество. И единственная причина, по которой мысль о будущем вызывала не просто ужас, а леденящее душу, беспросветное отчаяние. На следующий день её отвели в подвал, в ту самую одиночную камеру, где когда-то, вероятно, пытали других. Теперь там, на голой койке, сидел Ивушкин. Его лицо было бледным от потери крови, голова перевязана, но глаза... глаза были прежними. Твёрдыми. Усталыми. И полными немого вопроса, когда он увидел её в дверях, за спиной охранника. Ягер начинал свою игру. И Катя, хромая, переступила порог камеры, чувствуя себя самой большой предательницей на свете. Камера пахла сыростью, ржавчиной и антисептиком. Ивушкин сидел на краю койки, его взгляд, встретившись с Катиным, сначала дрогнул — в нём мелькнуло что-то вроде удивлённого облегчения («жива»), а затем намертво закрылся стеной того самого ледяного презрения, которое она видела в ангаре. Охранник — не Тилике, а новый, туповатый детина с австрийским акцентом — грубо толкнул её внутрь. — Пятнадцать минут, — буркнул он на ломаном русском. — Разговаривать. Ничего не передавать. — Он захлопнул дверь, щёлкнул замком, но остался снаружи, за стеклянным глазком. Тишина стала густой, неловкой. Катя стояла, прислонившись к холодной стене, не зная, с чего начать. Как передать ту чудовищную двусмысленность, в которой она оказалась? «Меня прислали сломать тебя, но я не хочу, но, если я не попытаюсь, убьют другого человека, который помог мне»? — Ноги заживают? — наконец спросил Ивушкин. Его голос был хриплым, но спокойным. Она кивнула. — А твой немец? Тот, что сбежал с тобой? — Его зовут Хайн, — тихо сказала Катя. — И его... арестовали. За измену. Ивушкин фыркнул — короткий, сухой звук. — Нашёл, с кем связываться. Теперь понятно, зачем тебя прислали. Будешь рассказывать, как хорошо тут с фрицами жить, если сотрудничать? Как они гуманны? — Нет, — резко сказала Катя. Она сделала шаг вперёд, её голос окреп от собственного отчаяния. — Они хотят сломать тебя. Или использовать. А меня... они поставили условие. Если я не буду приходить, не буду пытаться... Хайна расстреляют. Сразу. Без суда. Ивушкин внимательно посмотрел на неё. Его взгляд был как сканер, выискивающий ложь. — И ты веришь, что, если будешь ходить, они его простят? — Нет, — снова сказала Катя. — Но отсрочат. Пока я «полезная». А ты... ты их главный приз. Они хотят твои знания. О танках. О тактике. — Чтобы лучше наших бить? — Ивушкин медленно покачал головой. — Знаешь, я уже почти поверил, что ты не своя. А ты оказываешься просто другой разновидностью дряни. Не за пайку, а за жизнь своего нового немецкого ухажёра. Слова жгли, как раскалённое железо. Но Катя не отступила. — Он не мой ухажёр. Он единственный, кто ко мне по-человечески отнёсся. Единственный, кто попытался помочь, зная, что его за это убьют. И я не буду оправдываться перед тобой. Мне плевать, что ты думаешь. Но я не дам его убить, пока могу что-то делать. Даже если это «что-то» — приходить сюда и делать вид, что уговариваю тебя. Она выдохнула, чувствуя, как дрожь поднимается изнутри. Это была не игра. Это была её правда, горькая и уродливая. — Поэтому я буду приходить. Буду сидеть. Можешь плевать в меня. Но пока я здесь, они не трогают его. И, может быть... — она понизила голос до шёпота, — пока они заняты этой игрой со мной, они меньше внимания уделят поискам остальных твоих ребят. Если они ещё на свободе. Это была тонкая, хлипкая ниточка логики, которую она сама только что вытянула из клубка своего отчаяния. Но она увидела, как в глазах Ивушкина мелькнула искра интереса. Не надежды, а расчётливого, солдатского интереса. Отвлечение сил противника — это всегда плюс. Он помолчал, глядя в пол. — Ладно, — наконец сказал он. — Сиди. Но знай: если ты хоть словом, намёком, попробуешь уговаривать меня работать на них, я встану и буду биться головой об эту стену, пока не размозжу себе череп. И твоему Хайну от этого легче не станет. — Я не буду, — прошептала Катя. Она опустилась на табурет у стены, почувствовав, как слабость подкашивает ноги. И от боли, и от нервного истощения. Остаток их «свидания» они провели в молчании. Катя сидела, уставившись в свои бинты. Ивушкин — в противоположную стену, его лицо было каменной маской. Но атмосфера в камере изменилась. Это уже не был допрос. Это было странное, вынужденное перемирие двух заложников в разных, но одинаково прочных клетках. Когда охранник открыл дверь, Катя поднялась и, не глядя на Ивушкина, вышла. В коридоре её ждал Ягер. Он стоял, прислонившись к стене, курил. — Ну? — спросил он, выпуская струйку дыма. — Ничего, — ответила Катя, глядя ему прямо в глаза. Впервые за долгое время в её взгляде не было страха, лишь усталая пустота. — Он молчал. Я тоже. Вы добились только того, что потратили пятнадцать минут времени вашего охранника. Ягер изучающе посмотрел на неё, потом кивнул, словно удовлетворившись. — Это начало. Терпение, Катя, — ключевое качество. Завтра придёшь снова. Можешь взять ему хлеба. Прояви... заботу. Он повернулся и пошёл, давая понять, что аудиенция окончена. Катя побрела обратно в свою комнату. Первый ход был сделан. Она не предала Ивушкина. Но она втянула его в свою игру с Ягером, сделав его невольным участником. Это была пиррова победа. И цена за неё только начинала начисляться. Следующим, она знала, будет Тилике. Игра только начиналась, и Ягер медленно, методично расставлял фигуры на доске, где все они были и пешками, и призами одновременно.