Шторм и Крепость

      Шкипер задумчиво почесал подбородок. Он забрёл в лабораторию к Ковальски, не особенно понимая, зачем, а тот, не обращая на него внимания, сосредоточенно висел над колбой с малиновым раствором, старательно капая туда что-то из бюретки.       В последнее время из головы у него не выходила сказанная Рядовым фраза о том, что Ковальски мягкий и ласковый, если хорошо с тем обращаться. Его это интересовало, как и то, чем, собственно, являлось это самое хорошо, и где бы последнее узнать. Воображение у него давало сбой на этом месте, отчего ему было вдвойне интересно посмотреть на этого самого мягкого и ласкового Ковальски. Просто жуть как интересно. Но как?..       Он немного приблизился, бездумно созерцая занятие Ковальски. Падавшие в раствор капли расплывались бесцветным пятном, заворачиваясь в галактику из-за вращательного момента (Ковальски механически покачивал колбу, размешивая раствор), и таяли в насыщенном малиновым цвете. Затем пятна стали больше, и тут очередная капля превратила жидкость в пёструю смесь, почти посветлевшую, но через несколько мгновений колбу снова заполнил малиновый цвет. Следующая капля не оставила от него и следа.       – Красиво, – бездумно проронил Шкипер.       – Учишься видеть прекрасное в повседневном?       – Ничего себе повседневное! – очнулся он, наконец-то вынырнув во внешний мир.       – Обычный индикатор, – Ковальски бросил на него взгляд. – Про лакмусовую бумажку слышал?       – Да кто ж о ней не слышал...       – Вот это – тоже индикатор, как она. Только жидкий. И фенолфталеин.       – Не лакмусовая бумажка, а фенол... чего-то там жидкий, – повторил, усмехаясь, Шкипер. Ковальски иногда так странно сравнивал вещи...       – Точнее, раствор фенолфталеина, – скрупулезно уточнил Ковальски. – Сомневаюсь, правда, что тебя это волнует.       – Ты знал, что я тут?       – Ты начал интересоваться, чем я занимаюсь? – в той же манере ответил Ковальски.       Шкипер нахмурился. Нет, он, конечно, всегда был рад, когда Ковальски был в настроении поиграть, потому что даже дрочил тот ему просто восхитительно, но сейчас его занимал другой вопрос.       – Я сейчас серьёзно с тобой говорю. Ты слышал, что я пришёл, и просто проигнорировал, или ты так увлёкся?       Ковальски слегка склонил голову набок. Бесить или не бесить?       – Слышал, Йорик.       – Почему Йорик? – переспросил Шкипер, недоуменно нахмурившись. – Задаешься касательно меня каким-то вопросом?       – О, ты даже знаешь, откуда это... – он плавно шагнул вбок, активируя охотничьи инстинкты у Шкипера, и тот машинально поймал его за локоть. – Только аккуратнее с посудой. Сам мне потом будешь покупать.       – Ладно, давай перебьём тебе посуду, раз угощать тебя нельзя, – миролюбиво согласился Шкипер.       Ковальски поймал его за запястье, взглядом предупреждая о том, что этого делать не нужно было.       – Мы с тобой это уже обсудили. Память укоротилась?       – А что ты тогда хочешь?       – А что ты хочешь от этого получить?       – Ничего не хочу, – твёрдо изрёк Шкипер. – Просто хочу тебя порадовать.       Брови у Ковальски уползли на лоб.       – Прости, что? – переспросил он на всякий случай – вдруг ослышался.       Шкипер повторил последнее слово – по слогам, медленно и со вкусом.       – Есть у тебя такое в словаре? – добавил он, усмехаясь.       – В словаре перевода со шкиперовского не обнаружил. А что это у тебя значит?       Шкипер закатил глаза.       – Ровно то же, что и у всех. Никаких скрытых мотивов.       – Н-да-а? – Ковальски прищурился так, словно знал, что это было ложью. – Нагрузку мне снизь.       Шкипер вздохнул. Этот вопрос уже поднимался, и он уменьшал Ковальски физические нагрузки насколько мог, однако достичь прежнего уровня уже не представлялось возможным: со стороны младших, уже знавших, что Ковальски повысили, и привыкших к тому, что тот уже шёл наравне с ними, начнутся возмущения по поводу избирательных послаблений.       – Я снижаю насколько могу... сам же видишь. Парни и так уже иногда косо поглядывают.       – Чего не было бы, не увеличь ты их прежде, – безжалостно напомнил ему Ковальски.       – Слушай, ну оставь...       – Не оставлю, – Ковальски нахмурился, коротко потерев угол челюсти. – Знаешь, что получается? Рядовому ты патрон, Рико у тебя любимчик, а я что? Болтаюсь, как непонятно что, на непонятном месте и с непонятным отношением? Ценные мозги?       Последние два слова он выплюнул с отвращением, и теперь уже нахмурился Шкипер. Он понимал, что у него выбивали послабление, но он уже так подсел на Ковальски эмоционально, что запретить этого не мог.       – Ну, они действительно ценные...       – Ой, оставь меня в покое, – чисто по-женски отмахнулся Ковальски, обойдя его, и взялся спускать раствор из бюретки обратно в бутыль; у него тут же возникло желание что-то пообещать и сделать. Такое ощущение, что Ковальски высшее закончил не по каким-то там естественным наукам, а по психологии. Его так разводили... узнай кто – засмеяли бы. И ведь ловил на том, что считалось сильной стороной, а не слабой...       – Может, ты внеплановый выходной хочешь? Всем выдать могу, мне не жалко.       Ковальски промолчал, отойдя к раковине перемыть посуду.       – Ковальски, – потормошил его Шкипер.       – А скажи мне одну вещь, – заговорил вдруг тот, кажется, намереваясь сменить тему. – Ты у нас, получается, би?       – Вроде того, – не стал он отрицать. – А что?       Ковальски немного помолчал.       – Странно. Не замечал за тобой.       Да ты просто себя со стороны не видел, подумал Шкипер. Касательно пары моментов тут и натурал бы призадумался...       – Да би, би. Просто зачем мне мужики, когда есть женщины...       – А я у тебя в какой категории? – почти с научным интересом спросил Ковальски.       – В отдельной.       Закончив с посудой, Ковальски повернулся, стаскивая перчатки, и бросил их на тот же столик для просушки, направившись после этого за блокнотом.       – Вот и помоешь сегодня посуду вместо отдельной категории.       – Ковальски!       – Что? Ты мне снизить нагрузку не пожелал – я тоже не захочу этим сегодня заниматься.       Нахал, подумал Шкипер, поджав губы. Каждый день тот хоть что-нибудь да имел с него. Но он же не оставлял Ковальски без разрядки, чтобы так уж себя вести...       Только Ковальски не переставал выглядеть человеком, желавшим, чтобы его касались. Этого он не понимал.       Вечером он снова зашёл к Ковальски – но на этот раз уже с определённой целью.       – Ковальски... – замурлыкал он, зайдя к тому за спинку стула, и, наклонившись, по-собственнически обнял. – Айда завтра в кино?       Из троицы методов «цветы-конфеты-кино» первый отрицался им самим, второй – Ковальски, так что оставалось испробовать третий.       – И зачем бы тебе? – отозвался тот. – Ты у нас всего добился, чего хотел. Что такое?       Шкипер мог бы поклясться, что после этого, будь они как минимум наравне, Ковальски ехидно, издевательски вопросил бы «попку припекло?»; он такое уже слышал от того – был момент, когда нужно было вправить мозги Рико. Рико тогда чуть пеной не изошёл. Хорошо, что с ним Ковальски такого позволить себе не мог... он бы тоже, пожалуй, вспенился. Ему и так-то намекнули, что ничего особенного он не добился, кроме чисто договорной постели. А вот что ему нужно было, так это привязать Ковальски к себе, пока тот ещё оставался: чувства – штука серьёзная. Люди обычно с ними считаются, особенно с собственными. И по поведению Ковальски он чувствовал, что скоро ему и в самом деле припечёт.       – Хочу сходить в кино. С тобой. У меня тоже бывают прихоти. Веришь?       – Ты весь из них, – отозвался Ковальски, бросив составлять какой-то список. Присмотревшись к экрану компьютера, Шкипер увидел названия медикаментов, реактивов и даты. Так-так... Ковальски обычно проводил инвентаризацию, чтобы успокоиться. И что такое?       – У тебя что-то случилось?       – Почему именно кино? – Ковальски бессовестно ушёл от вопроса. – Не хочу никуда идти.       – Тогда поедем, – Шкипер совершенно невозмутимо проделал то же самое. – Давай, завтра там какая-то фантастика, громко претендующая на научность. Тебе должно понравиться.       Ковальски не спеша открыл браузер, дабы взглянуть на расписание нынешнего проката, и задумчиво наклонил голову набок.       – Всё равно как-то лень... чуть позже можно будет и просто на платформе глянуть.       – Хорошо, пойдём по короткому пути, – Шкипер нахмурился, понимая, что у него и за это пытались что-то выторговать. – Хочешь выходной? Лично тебе.       Ковальски повернул к нему голову, поднимая три пальца:       – Три. Один – на последующий день, и два – когда мне будет угодно.       – Да ты совсем...       – Сам пойдёшь. Я знаю, для чего ты это делаешь. И для успокоения совести ты мне их выдашь.       Шкипер недовольно засопел.       – Хорошо, – неохотно согласился он.       – По рукам, – Ковальски довольно, почти что тепло улыбнулся, и он, насупившись, вышел. Ковальски всегда выглядел довольным, добившись своего, и прекрасно при этом знал, что он предпочитал иметь дело с довольным и чуточку податливым Ковальски... Женщинам он не позволял собой вертеть, хотя некоторые пытались; тому же это удавалось проще простого. Разгадка, в принципе, была довольно проста: почти все женщины ему подчинялись; он контролировал всё сам и сам вёл всё туда, куда ему хотелось. С Ковальски так не выходило. Мало того, что ему приходилось в чём-то уступить, чтобы что-то получить, так ему ещё и могли отказать в каких-то нюансах, к которым он привык или которых ему хотелось. И, что самое главное... женщины не бросали на него взгляд из-под ресниц, означавший опасность, и он не чувствовал себя так, словно, перейдя незримую черту, мог неслабо отхватить по лицу или по чему попадёт; Ковальски поддавался ему ненамного, и каждый раз он помнил о границах дозволенного, что щекотало ему нервишки... и щекотало очень приятно. И на этом его и поймали. Стоили они друг дружку, конечно...       – Собираешься? – напомнил ему Шкипер следующим вечером.       – Мне только обуться – и готово, – отозвался Ковальски, и Шкипер, бывший в той же степени готовности, просто потянул его за собой. – Да погоди минутку, дай хоть выключиться нормально. Тащит сразу...       – Ну давай, давай, быстрее.       Дождавшись, когда Ковальски выключит компьютер, он подхватил того под руку, увлекая за собой.       – А парням ты что сказал? – поинтересовался Ковальски, затягивая шнуровку на высоком ботинке немного плотнее.       – Что у нас с тобой есть дела. А что?       Ковальски смерил его взглядом. Было у него ощущение, что когда-нибудь Шкипер проговорится... хорошо бы, если Рядовому, и так что-то подозревавшему. Рико в этом плане лучше было ничего не давать знать.       В гараже Шкипер сунулся было к двери возле пассажирского места, и под внимательным, чуточку насмешливым взглядом Ковальски обошёл машину, направляясь к водительскому месту. Усмехнувшись (любил он сбивать Шкипера с толку касательно привычного тому образа действий), Ковальски открыл себе дверь сам.       – Та-ак... – Шкипер на ощупь повернул ключ зажигания, радуясь хорошей, привычной технике, которой Рико не так уж часто давал порулить. – Поехали!       Ковальски только вздохнул, чуточку отвернувшись к окну и перестраивая мысли в нужную колею. Судя по несколько азартному виду Шкипера, билеты должны были оказаться на задний ряд...       Так и вышло. В зале тот потянул его к самым дальним от экрана местам, и он удостоверился в том, что у Шкипера сейчас было на уме. Засечь время из интереса, что ли...       Спокойно Шкипер сидел минут пятнадцать. Потом, заскучав, начал поглядывать на него, невзначай подталкивать плечом, немного наклонившись вбок, отчего он едва удержался, чтобы не поинтересоваться о наличии шила в известном месте, но при этом медлил. Ковальски догадывался, отчего: контингент зала. Здесь в основном сидели люди, действительно интересовавшиеся фильмом, а таких как Шкипер тут были единицы, тоже рассредоточившиеся по задним рядам. Сейчас Шкипер чувствовал, что мог кому-то помешать, и не очень-то хотел привлекать к себе внимание. Просчитался тот, короче говоря. Но ещё не догадывался, насколько...       Шкипер жестом попросил его наклониться, чтобы что-то сказать, и попытался поймать его за подбородок, чтобы развернуть к себе, но он, отклонив голову, дотянулся до уха Шкипера.       – Что, Шкип, адреналина в крови не хватает? – тихо прошептал он, отстранившись после этого. Тот жестом показал: чуть-чуть. Сейчас я тебе адреналиновый потоп устрою, подумал Ковальски, улыбаясь, и, глядя тому в зазывно поблескивавшие в полутьме глаза, опустил руку с подлокотника кресла, касаясь подушечками пальцев внутренней поверхности бедра Шкипера. Тот едва заметно вздрогнул. Ковальски пробежался пальцами выше, пока его не успели поймать за руку, и сразу накрыл ладонью пах, мягко надавливая, после чего его и впрямь поймали... однако тихо втянувший воздух Шкипер не торопился что-то ему высказывать или отталкивать, только сжал его запястье немного сильнее. И подёргал, призывая немного наклониться.       – Ты чего творишь? – зашипел тот ему на ухо.       – Тебе адреналина хотелось? – вопросил в ответ Ковальски. – Получи и распишись.       – Я тебе распишусь. Я тебе так потом распишусь...       Шкипер осёкся, шипяще втянув воздух сквозь сжатые зубы: развитое воображение на этот раз сыграло ему не на руку. Ну-ну, давай, либо стоически терпи, либо рискни, пока я в настроении, подумал Ковальски, едко усмехаясь.       И Шкипер, колебавшийся совсем недолго, положил его ладонь обратно. Можно было, конечно, этим удовлетвориться, но он и из фильма не хотел ничего упустить...       Шкипер почувствовал, что Ковальски намекающе поводил пальцем по его ширинке. Вот же... тот ещё и хотел, чтобы он расстегнулся сам. И, пока он колебался, Ковальски отвернул ткань и неспешно поскрёб металлическую молнию, отчего он непроизвольно напрягся, снова поймав того за запястье, и, прикусив губу, тихонько расстегнул пуговицу. Едва он взялся за собачку замка, на креслах прямо перед ними возникло какое-то кратковременное волнение, и он замер; в кровь у него выплеснулась ещё одна порция адреналина, отчего в висках у него застучало. Вот теперь он точно не смог бы дотерпеть даже до машины, даже несмотря на то, что там можно было попробовать выторговать у Ковальски минет...       Когда замок оказался расстёгнут – а расстёгивал он его жутко медленно, потому что из-за мягкого шума в ушах он плохо оценивал уровень шума, производимого им самим, – Ковальски скользнул пальцами в расстёгнутую ширинку, и он немного расслабился, успокаивая дыхание. Теперь можно было немного себя отпустить, тем более что Ковальски хорошо умел его расслабить...       Хорошо продолжалось примерно пару минут; только он успел успокоиться и войти во вкус, как его почти безжалостно стиснули, и он вцепился в подлокотники кресла задрожавшими от резкого выброса адреналина пальцами, каким-то чудом умудрившись не ахнуть вслух. Покосившийся на него Ковальски ещё несколько мгновений подержал его, а потом ослабил хватку, мягко, чуть ли не нежно поглаживая ещё больше наливавшийся кровью член. И снова с интересом уставился на экран.       Поняв, что с ним собирались играть, Шкипер притянул к себе Ковальски за ворот пальто.       – Ещё раз так сделаешь – останешься без выходных, – яростно зашипел он. – И не посмотрю, что сделка.       – Ладно.       На губах у Ковальски заиграла хорошо знакомая ему насмешливая, кошачья улыбка, и он понял и то, что у Ковальски было в запасе что-то ещё.       И тот не выдал этого сразу же, ещё парочку минут подержав его на мягких, щадящих касаниях... а потом, нащупав головку, взялся настойчиво потирать одно из уже найденных и запомненных чувствительных местечек. Шкипер снова расслабился: иногда Ковальски с ним так игрался, но недолго; обычно это был способ хорошо и с огоньком кончить. И он на это и понадеялся.       За последующих пять минут он чуть не извёлся. Стервец взялся гулять таким образом по парочке мест, и пока на одном у него всё разгоралось, предыдущее начинало ныть без прервавшихся касаний. Мало того, у него пошла кругом голова от количества адреналина в крови, от тщательно сдерживаемых эмоций и не менее тщательно сдерживаемого дыхания.       Он думал, что выломает уже пошатывавшийся подлокотник, кончая.       Ковальски ещё разок покосился на беззвучно и тяжело дышавшего Шкипера, и протянул тому упаковку влажных салфеток из внутреннего кармашка пальто. Шкипер молча её принял, нехорошо блеснув на него глазами.       Чуть позже приведший себя в порядок Шкипер вернул ему салфетки и, сделав вид, что фильм был жуткой скукотой, пристроил голову ему на плечо и задремал.       – Шкипер. Шки-ип.       – А? – встрепенулся он.       – Фильм закончился. Подъём. Жутко интересно, правда?       Шкипер прищурился. Ковальски едва заметно усмехался.       – Безмерно. Знаешь, что я с тобой потом сделаю?       – Не сделаешь, – наклонившийся над ним Ковальски выпрямился, жестом веля поторапливаться. – Ты больше ничего не хочешь, кроме как плюхнуться под телевизор.       Шкипер недовольно засопел, поднимаясь. В общем-то, Ковальски был прав: он и в самом деле не хотел ничего, кроме подобного времяпрепровождения; он чувствовал себя после таких вот выходок настолько безмятежно, что теперь он не хотел никуда отпускать Ковальски ещё и по этому поводу. Так лихо он ни с кем не снимал стресс. Ну, может быть, когда-то и было, но разово, и так же больше не хотелось – а Ковальски ему не надоедал. О том, что стресс у него накапливался от собственных переживаний, с тем же и связанных, он старался не думать, потому что начинал чувствовать себя идиотом. Утешало одно: не скучно.       – Долго шёл-то?       – Два с половиной часа.       – У-у... и это какие у нас с тобой были дела допоздна? – поинтересовался Шкипер, направляясь за Ковальски к выходу.       Тот пожал плечами:       – Думай.       – Прекрасно, – уныло буркнул Шкипер. – Поведёшь хоть?       Ковальски коротко оглянулся.       – Да уж поведу. Только не засыпай опять, из машины я тебя потом тащить не буду.       Когда они уселись в машину, Шкипер уложил лапу тому на колено и чуть ли не проникновенно сообщил:       – Ты больше так не делаешь без предупреждения. Понятно?       – Даже не думай мне мораль читать, – отозвался Ковальски, сосредоточенно выруливая со стоянки.       – Тебе как раз бы и стоило.       – А ты сам-то что собирался делать? Чего тянулся? – напомнил ему Ковальски. – Я говорил тебе: я знаю, зачем это делается. Так что сам напросился. И, кстати, мораль тут для тебя самого имеется.       – Да ну? – Шкипер машинально погладил того по колену. – Давай-ка, поведай мне что-нибудь.       Ковальски коротко на него покосился, усмехнувшись.       – Куртку длинную нужно носить, когда холодно. Застудишь себе всё когда-нибудь.       – Зато на короткую ишь как ловятся всякие умные-высокие...       – А не умные и не высокие потом бухтят у них в медкабинетах.       Шкипер цыкнул, немного сжав пальцы; захотелось потискать Ковальски, но это желание почти сразу вытеснили лень и расслабленность.       – Да ну тебя. Нахал...       Ковальски только усмехнулся на это, кажется, уже думая о чём-то своём.