Шторм и Крепость

      – Собираешь?       Ковальски поднял глаза от россыпи пазлов на столе, потихоньку начинавшей приобретать чуть более упорядоченный вид. Он не слишком-то торопился, ощутив, как соскучился по самому процессу, и просто получал удовольствие.       – Собираю, – подтвердил он, возвращаясь к этому занятию.       Шкипер заходил уже во второй раз, как-то странно глядя на него. То ли проверял, действительно ли он собирал картинку, или только делал вид, то ли ещё что... сейчас Шкипера понять было невозможно. Вот смысл просто приходить и смотреть?       – Хочешь ещё? – спросил вдруг тот, и пришлось снова поднять глаза.       – Мне пока что хватает. Скажи сразу, что ты хочешь? А то такое ощущение, что меня пытаются купить.       Было бы неплохо, подумал Шкипер, продолжая смотреть. Его беспокоило, что Ковальски был отрешённо спокойным. Непонятно, использовал последнюю неделю отдыха по максимуму, или же его поджидал неприятный сюрприз.       – Ты решил заделаться телепатом? – поинтересовался Ковальски, снова опустивший взгляд. Шкипер задержался собственным на его длинных ресницах. – Боюсь, тебе понадобится путеводитель. Попробуй сначала на ком-нибудь попроще.       – Не отказался бы от путеводителя по тебе в общем. Имеется такое?       – Анатомический атлас, – отозвался тот, не глядя указав на книжные полки. Шкипер едва подавил желание хлопнуть себя по лбу. Как же сложно... Впрочем, к этому моменту он уже додумался до того, что ему было бы скучно и неинтересно, будь всё просто. Но чуточку бы... хоть бы набор подсказок, ей-богу. Тыкался ведь вслепую, не зная, чего Ковальски хотел и о чём думал.       – Как ты себя чувствуешь?       – Как и положено чувствовать себя на этом этапе выздоровления, – флегматично отозвался тот.       Шкипер лишь вздохнул. И когда он только привык...       – Ты что-нибудь хочешь?       – Нет.       В принципе, и этого уже можно было ожидать.       – М-м... слушай, Ковальски... перебирайся со всем этим ко мне. У меня параллельно и чай пить можно под это дело.       – Может, мне вообще к тебе жить перебраться?       – Можешь, – несколько оживился Шкипер. Ковальски немного поглядел на него, но ничего не ответил. – Ну, что ты такой кислый?       Ковальски снова промолчал, и он, вздохнув, ушёл.       В следующий раз он подловил того на кухне, где прижался, собираясь заговорщически сообщить какую-нибудь ерунду на ухо, но Ковальски отпрянул, едва почувствовав касание:       – Не трогай меня.       – Да что такое-то? Ты обиделся на утреннее?       Ковальски смерил его взглядом.       – Да толку-то на тебя обижаться... всё равно не понимаешь.       – А что тогда? Ну, Ковальски? Почему я не могу тебя трогать? Ты же хочешь. У тебя весь вид об этом буквально кричит! На тебя невозможно спокойно смотреть.       – И ты решил мне помочь? Когда это ты альтруистом заделался?       – Почему тебя это волнует? Хочешь – соглашайся да получай удовольствие. Не надо усложнять.       – Да не хочу. Это не то. Ты предлагаешь жаждущему колу. Голодному... – Ковальски ненадолго замолчал, подбирая слова, и устало опёрся локтем об холодильник, потирая лоб. Затем столь же устало взглянул на него, и ему вдруг показалось, что Ковальски болен ещё и душевно. – В общем, голод не утоляет. Это пустое.       Шкипер нахмурился, не понимая, почему ему это говорили: он начал находить в себе рассованные по всяким тёмным дальним уголкам кое-какие мысли и чувства, касавшиеся Ковальски, а теперь, когда он пытался понять, сколько этого всего в нём накопилось, ему говорили, что всё это – пустое.       Решив хорошенько всё обмозговать, он вернулся к себе в кабинет, взявшись нервно нарезать по тому круги. Ковальски прямым текстом отказывался принимать от него помощь, будто он что-то делал неправильно; будто он всё делал неправильно! Что Ковальски вообще нужно было?       Он снова вспомнил утренний поцелуй, и по нему пробежал мороз. Может, Ковальски хотел так?.. Проблема состояла в том, что так он разучился – но тоже хотел бы такое получить, чтобы вспомнить. Хотя бы. Ковальски, вообще-то, мог бы ему напомнить, раз помнил сам, но именно это зажимал, то ли скупясь именно ему, то ли вообще не желая ни с кем делиться впустую: нужно ведь, чтобы приходил ответ, это он тоже хорошо понимал; никому не хотелось бы вкладывать чувства и переживания, не получая ничего взамен. Но он-то мог бы. Ему хотелось ещё раз влюбиться – пусть даже ненадолго, пусть даже в привередливого Ковальски...       А может быть, я уже, подумал он, не сводя взгляда с календаря. Близился его особенный день в году.       Мысль об удаче, не выходившая у него из головы после рыбалки, снова напомнила ему о себе.       Следующие два дня Шкипера не было ни видно, ни слышно, и Ковальски начал подозревать, что мыслительные процессы у того сгенерировали что-то новенькое.       В конце третьего дня Шкипер построил их, после чего сообщил:       – На протяжении следующих нескольких суток ваш закон и порядок – Ковальски! Мне нужно будет кое-куда отлучиться. Всё понятно?.. А ты – держи их тут как полагается.       – Понял, – равнодушно отозвался Ковальски, и это равнодушие Шкиперу не слишком-то понравилось. Ковальски будто было уже совершенно плевать, что тут будут творить Рико с Рядовым в его отсутствие.       – Ковальски, фокус на меня, – произнёс он, прямо глядя Ковальски в глаза, прежде поднятые куда-то поверх его головы. – Я хочу, чтобы когда я вернулся, здесь всё было в полном порядке и как обычно. Понятно?       – Целиком понятно, – откликнулся тот, не меняя интонации.       – Прекрасно. Вольно. Вопросы?       – А ты не берёшь нас с собой? – чуточку задето вопросил Рядовой, ловя его взгляд.       – Нет. Не геройствовать иду, там мне лишний шум не нужен.       Рядовой скуксился.       – Отставить киснуть! Всё, я всё сказал. Особенно меня тут не вспоминайте, чтобы мне не икалось.       Рико покивал, оскалившись, и Шкипер похлопал его по плечу, намекающе качнув головой вбок.       – Всё, разойтись.       Он направился в коридор, где обхватил за плечи сразу же последовавшего за ним Рико.       – Поглядывай за полкой Ковальски в шкафу, – тихо велел он. – Если с неё многовато начнёт исчезать – глаз не спускать, из штаб-квартиры не выпускать. Приказ Шкипера. Понятно?       Рико покивал, и он, ещё разок хлопнув того по плечу, направился к себе.       Утром Шкипера уже не было. Когда и как тот успел шастнуть наружу, ещё и никого не разбудив, так и осталось для них загадкой.       Ковальски думал, что вздохнёт с облегчением, однако теперь странные взгляды Шкипера сменились пристальными взглядами Рико. Тёмный взгляд того следовал за ним, когда бы он ни появился в поле зрения Рико, и это уже к вечеру первого дня отсутствия Шкипера начало его напрягать. Что именно Шкипер тому сказал? Какие инструкции оставил?       С другой стороны, всё это было не важно. Он досиживал свой больничный в тепле и покое, и его это уже никак не должно было волновать. Его вообще больше ничего не должно было волновать, кроме себя.       – Ковальски?.. – заговорил Рядовой за молчаливым ужином. – У тебя что-то случилось?       – Нет.       – А... что с тобой?       – А что со мной? – непонимающе переспросил он. – Нужно было вас до седьмого пота загнать? Сразу бы сказали.       Он действительно не стал их гонять в этот раз, обойдясь собственной же прежней нагрузкой; ему это показалось честным, раз он сам пока что никакой нагрузки не нёс.       – Нет, это... Ты выглядишь так, словно обижен за что-то на Шкипера.       – Н-да? – Ковальски задумчиво коснулся лица. – В любом случае, это неважно.       – Может, скажешь? – продолжил допытываться Рядовой. Рико бросил на него предостерегающий взгляд, но тот не заметил, обеспокоенно рассматривая Ковальски. – Вы так странно себя ведёте в последнее время, как будто вот-вот рассоритесь. Может, тебе нужно помочь что-нибудь донести? А то он временами... совсем упрямый. Мы бы с Рико помогли, если надо. Да, Рико?       – Слышь, мелкий, ты б вот счас в эт' не лез...       – Но почему? Ты разве не...       – Так, – вмешался Ковальски. – Закрыли тему. Я просто знаю кое-что по поводу него и этого дня, вот и всё.       – А-а, ты всё-таки из-за того, что нас не взяли? – Рядовой понял это по-своему. – Ну... ничего ведь не сделаешь...       На этом разговор иссяк: Рядовой сообразил, что между ними было что-то ещё, о чём точно рассказывать не станут, и просто печально уткнулся в кружку. Ребёнок, не менее печально подумал Ковальски. С ним ему расставаться не хотелось.       Однако когда-нибудь для каждого из них подойдёт время двигаться вперед. И время это следовало выбирать правильно. Именно ради этого он научился отказываться от вещей.       Перед отбоем к нему на удивление тихонько пробрался Рико.       – И чё ты тут?       – Пазлы собираю, – отозвался Ковальски, всё ещё этим занимавшийся. С картинкой на коробке он из интереса не сверялся, поэтому дело продвигалось неспешно. – Хочешь присоединиться?       – Я грю, тут, – Рико ещё сильнее выделил интонационно последнее слово. – Чё не у него?       – По той же причине, по которой и ты бы не стал.       Рико почесал в затылке.       – Не, ну... у вас ж счас другое, – он неуверенно поскрёб пересекавший губы рубец под непонимающим взглядом Ковальски. – Типа... не скучаешь?       Ковальски коротко рассмеялся; Рико, почувствовавший себя ещё более неуверенно на не слишком-то известном ему поле, слабо улыбнулся, от нечего делать просто отражая его эмоцию.       – А я должен? – спросил вдобавок Ковальски, и он совсем растерялся. Да что там вообще происходило у этих двоих?       – Ну дык... у вас, типа, отношения, не?       Ковальски вздохнул.       – Ещё один.       – Ну-ка погодь... – Рико наморщил лоб, связывая воедино услышанное только что и приказ от Шкипера. – Ты чё, собрался... как женщина, бросить его?       – Так, значит, он тебе велел глаз с меня не спускать, – Ковальски по-кошачьи прищурился. – Так и знал.       – Так ты собрался! Но за чё?       – Не понял тебя.       – Бросают... за чё-то, – Рико, снова забредший в неизведанные земли, неуверенно потёр локоть. – Вродь. Чё-то он те сделал плохое, чтоб его бросить?       Ковальски долго на него смотрел.       – 'Вальски? – снова заговорил он. – Я не понимаю, чё у вас. Ваще. Я не хочу тя обидеть, мне прост' беспокойно.       – А ты и не беспокойся. Не беспокойся, Рико, я не стану тебя подставлять. Спи себе спокойно.       – Да я даж' не о том!..       – А всё остальное уже сугубо моё дело.       – Даж' не его? – неожиданно сообразил Рико.       – Угадал. А теперь оставь, пожалуйста, меня одного.       Вздохнув, Рико вернулся к двери, и уже оттуда вопросил:       – Ткнуть те чайник?       На лице Ковальски появилась слабая, но настоящая улыбка вместо суррогата, который тот в последнее время являл окружению.       – Да, пожалуйста.       В течение следующего дня Рядовой, наблюдавший за Ковальски и Рико, не мог понять, что происходило. Эти двое почти не разговаривали, словно поссорившись, но, в противоположность этому, находясь рядом, неизменно соприкасались плечами; последнее он за ними замечал в основном на работе: короткое касание, столь же краткий взгляд глаза в глаза – и понеслись выполнять поставленные перед ними задачи, спокойные, как люди, вовремя уплатившие страховочный взнос. Но сейчас работы-то не было...       Чуть позже до него дошло, что из возможных вариантов это могло обозначать сигнал «я рядом».       Ночью он проснулся от пришедшей к нему догадки: они вычерпывали все эти моменты как можно больше, потому что Рико уже тоже догадался, что Ковальски хотел уходить, и, более того, точно знал, что момент этот близок. И, что самое страшное, Рико совершенно спокойно спал. А Ковальски не спал – бродил по кухне.       Он просто сова. Ночное существо, попытался убедить он сам себя, зябко кутаясь в одеяло и пытаясь не выслушивать тихий скрип дверец шкафа или шелест входной двери. Получалось плохо. Доставала мысль о том, что Ковальски, в конце концов, всё же пытался определить, какая же из кружек у него любимая.       Шкипер вернулся на исходе пятого дня – дня, безо всяких подписей отмеченного в его календаре. Ковальски надеялся, что тот опоздает, потому что оставалось от силы полчаса, но Шкипер успел вернуться до окончания суток.       – Ещё не спишь? – поинтересовался тот, оставив здоровенный рюкзак у стенки, и взялся сдирать с себя остатки экипировки, для обывателя сходившие за обычную одежду в стиле милитари. Ковальски не стал бы оставлять на себе и этого, но рюкзак Шкипера, кажется, и так был забит под завязку, чтобы тащить с собой ещё сменную одежду. Либо же она валялась где-то на самом дне, а Шкиперу было просто лень переодеваться после уже оконченных дел.       – Зачитался, – просто ответил Ковальски, уже готовый спать и засидевшийся на кровати с телефоном в руках.       Одежда без изысков отправилась на пол. Сам Шкипер, оставшийся в одном белье, упёрся коленом в матрац и вдруг обнял его, тесно прижимаясь; от него немного пахло чужим мылом – где-то на скорую руку принял душ.       – Соскучился, – шёпотом поведал ему Шкипер, уткнувшись носом в его висок. Интересно, додумается хоть спросить, как он себя чувствовал...       Шкипер мягко повалил его на кровать, теперь уже утыкаясь в шею, и глубоко вдохнул.       – Вишни... как ты тут?       Всё тот же тёплый шёпот. Либо Шкипер не желал выдавать усталость в голосе, либо пытался привести его в настроение. Настроения не было. Организм по привычке немного взбудоражился, но моральный настрой отсутствовал.       – Ничего. Спасибо, что спросил.       – Я ещё вернуться толком не успел, а ты уже жало выставил, – укорил его Шкипер, почувствовав-таки яд в его словах.       Ковальски выскользнул из-под него назад, сел, прислонившись спиной к спинке кровати, и подтянул к себе колени; Шкипер, коротко взглянувший на часы, потянулся к нему.       – Ну, что ты? – тот погладил его по колену. – Обиделся, что не взял тебя с собой? Или парни успели тут что-то вытворить?       – Нет, – коротко ответил Ковальски, положив телефон около себя так, чтобы видеть время.       – А что тогда?       – Ничего.       – Раз ничего, тогда давай поговорим, – ладони Шкипера, опять взглянувшего на часы, заползли на его бёдра. – У меня к тебе важный разговор, Ковальски.       – А важные разговоры так ведутся? – уточнил он.       – Почему нет?.. Они порой где угодно происходят. Я... спасибо тебе, что дождался. Я сомневался, что увижу тебя, когда вернусь. Спасибо.       – И что тебе это дало? – поинтересовался Ковальски. В отличие от Шкипера, всё интересовавшегося временем, тянуть последнее было в его интересах.       – Возможность. Я не хочу тебя никуда отпускать, и у меня появилась такая возможность.       Ковальски недоверчиво приподнял бровь, борясь с непонятно откуда взявшимся желанием поверить в сказанное. Точнее, он-то знал, откуда... с окончанием суток всё это улетучится.       – Мало того... я не могу тебя отпускать, – Шкипер снова взглянул на часы. – Ковальски, ты знал? Ты приносишь удачу.       – Что, пытаешься успеть до окончания суток? – осведомился он. – Не стыдно тебе и здесь моей удачей пользоваться?       Потянувшийся к его лицу Шкипер замер, не успев его коснуться.       – Так ты... ты знаешь? Я думал, я первый догадался...       Ковальски хмыкнул.       – Ещё бы я не знал. Невезучий Ковальски приносит её тем, кто рядом, хотя может показаться, что остальные просто выглядят удачливее на моём фоне, – Ковальски улыбнулся, глядя на растерявшегося Шкипера. – Учитывая, что тебе и так фартит, всё это у тебя складывается в отдельный багаж, где накапливается на целый день в году, в течение которого у тебя всё-всё получается. Вот так вот. И не в твоей крутости дело. У парней тоже есть такие дни, только они этого ещё не уловили.       – Так ты знаешь...       Шкипер как зацепился взглядом за его улыбку, да так и не мог оторваться. Ковальски знал – и улыбался. Так же загадочно Ковальски улыбался на рыбалке. Если припомнить – на каждой. Так же загадочно Ковальски улыбался, когда Рико каждый раз чудом оставался без серьёзных повреждений и ожогов после заигрываний с взрывчаткой. Так же – когда Рядовой, невезучий по части падений, вскакивал после них, неверяще и оторопело хлопая глазами, оставаясь с ушибами и царапинами там, где точно должен был растянуть связки или разбить нос. Так же – ему. Иногда. По разным причинам.       Только в последнее время он этой улыбки для себя не видел.       – Знаю, – подтвердил Ковальски, внимательно глядя на него. – Не стыдно тебе этим пользоваться относительно меня же?       – Но я... Как с тобой ещё сладить? – Шкипер потёр лоб. Если ему повезло, опять же... – Так, минутку. Может быть, успели сегодня...       Он поднялся, включая свой компьютер и принтер, и Ковальски проверил время. У Шкипера оставалось всего ничего...       За окном блеснуло, и они, напрягшись, глянули туда; через несколько мгновений громыхнуло: начиналась гроза. Затем на город обрушился ливень.       – Интернет... – прошипел Шкипер, нервно клацая мышкой. А потом с облегчением вздохнул. – Есть...       Проснувшийся принтер недовольно загудел, исторгая из себя чуточку нагревшийся лист бумаги.       – Это что? – Ковальски приподнял брови, когда ему это протянули, и поднёс лист поближе к ночнику. Приказ... о повышении. Шкипера.       Когда он поднял взгляд, вспышка молнии, на несколько мгновений осветившая кабинет, будто застыла у Шкипера в глазах.       – Я ездил кое с чем разобраться, – поведал ему тот, даже не пытаясь убрать шальной блеск из глаз. – Меня не могли подвинуть выше, пока в моей биографии был этот... нюанс. А так как у меня появилась возможность себя оправдать, я решил, что пора бы ею воспользоваться. И у меня получилось.       За окном снова громыхнуло, словно бы в подтверждение его слов.       – И что с того?       – Не понимаешь? Ты забыл, как ты говорил, что хочешь расти? Я понимаю, почему ты не учитываешь время до звания, равного со мной, это достаточно просто вывести. Но теперь тебе есть куда расти подо мной. Останься.       – Вообще или только на это время? – сухо уточнил Ковальски.       Шкипер вздохнул.       – Послушай меня... я прошу. Я просто прошу, я не торгуюсь.       – Шкипер, отношений, при которых ты мог бы об этом просить, у нас больше нет.       Последнее его слово слилось с очередным раскатом грома, и Шкиперу на мгновение показалось, что Ковальски подгадал момент по мигнувшему свету от молнии. Глупая мысль, конечно...       – Так, довольно. Ты тянешь время и уводишь тему в сторону, я угадал?       – В сторону от чего?       Цыкнув, Шкипер поднялся, а потом дёрнул его за ноги, роняя на спину; выпущенный им лист бумаги спланировал на пол, словно бесполезный. Ковальски машинально за ним потянулся, и его прижали за плечи. Сам Шкипер тут же забрался сверху, будто собирался не дать ему уйти буквально.       – Я ничего не хочу, – сразу же упёрся он, действительно не собираясь чем-то заниматься со Шкипером.       – Хочешь.       Громыхнуло, но уже тише: гроза то ли заканчивалась, то ли куда-то уползала.       – Ты хочешь, – прошептал Шкипер, наклонившись ниже. – Я почувствовал тем утром. Я понимаю, что ты хочешь не то, чем мы обычно занимаемся, но... мне бы только напомнить. Я тоже этого хочу, но мне нужно немного вспомнить, как это делается.       Он действительно этого хотел. Рано поняв, что к чему, и столь же рано начав раскусывать чужие желания, стремления и мотивы, он слишком быстро утратил способность влюбляться. Повторная возможность получить хотя бы тень тех переживаний и ощущений щекотала не то что его нервы, а всё его существо. А уж то, что Ковальски, к которому у него уже были неуверенные, трепетные чувства, нервно укрываемые им от всех и вся (а до какого-то момента даже от себя), очень хорошо помнил, что это такое, давало ему неслабую надежду на подобие взаимности. Он полагал, что это он сможет выторговать. Потому что он догадался: в конце концов, Ковальски просто хотел, чтобы его любили – пусть и не собирался в этом признаваться.       – Напомни мне, Ковальски... ты же помнишь, как это делается.       – Нет, – зашипел Ковальски, отчего-то снова выставив жало; он нутром чуял, что яд с того аж капал, хотя он выбрал самую ласковую интонацию, которую вообще умел изобразить. Может, ей-то Ковальски и не поверил?.. – Собрался кайфануть за мой счёт? Погреешься, а потом отвернёшься? Лови дураков. Тебе у нас не проблема кого-нибудь в себя влюбить, так что вперёд и с песней. А я не хочу.       – Я знаю, чего ты хочешь, – Шкипер едва подавил желание взглянуть на часы. – Помнишь, я говорил, что на тебя невозможно спокойно смотреть? У меня руки чешутся что-то с тобой сделать, чтобы ты так не выглядел. И я сделаю. Только немножко взаимности с твоей стороны, чтобы я вспомнил, как. Я отдам, сколько тебе нужно. Пожалуйста...       У него самого заныло что-то над солнечным сплетением от собственных слов. Вот и боль... как же паршиво было, когда с неё всё начиналось. Ох, не то вспомнил, что хотел...       И у Ковальски сделался такой вид, словно тому стало больно.       – И это после всего? – тихо спросил тот. – Думаешь, я забыл тебе всё? Мало того, ты хоть подозреваешь, сколько мне нужно, чтобы так опрометчиво заявлять, что компенсируешь?       – Прости. Я...       Он сглотнув, вдруг занервничав: на какое-то время он забыл, что Ковальски больше не относился к нему по-прежнему.       – Я хочу компенсировать, – прошептал он, наклоняя голову ниже. – Просто...       Он осёкся: Ковальски поморщился, немного отвернув голову. А потом, взяв его за предплечье, поднял его запястье с наручными часами на нём:       – Если хочешь человеческого разговора – поступай честно. Я буду решать сам, а не под влиянием чего-то или под давлением.       – Хорошо. Я понял тебя, – согласился Шкипер, не особенно раздумывая, и устроился поудобнее, опёршись на локти.       – И что ты делаешь?       – Жду, – просто ответил он, погладив Ковальски по волосам. Тот оторопело приподнял брови. – Ну жду, жду... ты же этого хотел.       Он наклонил голову ещё ниже, чтобы коснуться губами виска Ковальски, и опустил лоб на постель, ожидая. Жутко хотелось спать. Он устал, и побаивался того, что последние крохи бодрости начнут утекать из него, когда время перевалит за полночь.       – А почему, всё-таки, ты так и не сменил свою пшикалку обратно? – поинтересовался он, чтобы заполнить ожидание.       – Не знаю, – отозвался Ковальски. – Обнаружил, что меня этот запах успокаивает, и просто не захотел переходить на прежний. Я поэтому и подновляю периодически.       – А... – тихо и в какой-то мере разочарованно откликнулся Шкипер. Думал-то, небось, что одеколоном пользовались ради него...       Вообще, странно, что тот не стал настаивать, сразу же с ним согласившись, а не попёр напролом, как обычно. Неужели что-то начало доходить? Или...       «Не большая и чистая, но что-то есть», – вспомнил он слова Блюхен. Что-то. Иначе и не назовёшь... Был ли смысл пытаться что-то слепить? Ага, вот тебе и развилка, догадался он.       – Ковальски, скажи что-нибудь.       – Что-нибудь.       Шкипер вздохнул, вызвав у него мелкую волну мурашек. У него было такое ощущение, что что-то Шкипер и в самом деле к нему испытывал, но не были ли это просто собственничество, привычка и похоть?       Странно... обычно он, сомневаясь в чем-либо, почти сразу решал, что ему это не нужно было. Это особый день Шкипера так на него действовал?       Что-то тихонько запищало, и Шкипер завёл руки за его голову, выключая звуковой сигнал наручных часов.       – А будь мы уже в процессе? – поинтересовался Ковальски, чисто из кошачьего любопытства запрокинувший голову, чтобы взглянуть.       – Даже не заметили бы, – коротко ответил Шкипер, вытягивая шею. И медленно, нежно коснулся губами губ Ковальски, так и продолжая держать руки у того за головой, не придерживая, не понукая – просто пытаясь донести хоть что-нибудь через касание.       – Серьёзно? – вопросил не ответивший Ковальски. Ну, хоть не дёрнулся, и на том спасибо...       – Я очень устал. И очень хочу договориться.       – Нет, я о... а, неважно, – отмахнулся Ковальски. Он чувствовал, что из него начинали утекать сомнения и втекать доводы холодного рассудка, а шёпот Шкипера перестал так сильно отвлекать. В общем и целом, выбор у него был простой: либо уходить, либо со всеми рисками оставаться, надеясь на то, что Шкипер – Шкипер – поведёт себя честно и добросовестно. И бережно касательно чужих чувств. Последний вариант мог бы, конечно, принести ему хоть немного хороших переживаний, но был куда более энергозатратным, а он в своих резервах несколько поиздержался. Устал он, короче говоря.       – Я тоже устал, Шкипер. И бодаться с тобой, когда ты упираешься во что-нибудь лбом, я не особенно хочу.       – Ну, я так не буду, если ты будешь нормально рассказывать и объяснять.       Ковальски слегка прищурился, вглядываясь тому в глаза. Он сказанное воспринял со скептицизмом, однако... если руководствоваться тем же здравым смыслом – он мог прекратить всё в один момент, если ему не понравится.       – Посмотрим.       Шкипер не стал уточнять. Просто потянулся целоваться.       И, когда ему ответили, весь покрылся мурашками, тут же вкладывая всё полученное обратно, и больше, сразу же заверяя, что будет отдавать, сколько нужно; Ковальски коротко вдохнул, словно удивившись, и капельку нервно запустил пальцы ему в волосы. Он чуть не застонал. Когда ему в последний раз было так хорошо от поцелуя? Его аж слегка повело, словно он опьянел. Ещё бы не был он уставшим...       Усталость, начавшая давить на него ещё после сигнала часов, накатывала всё сильнее. Сутки закончились, вся магия рассеивалась... оставались требования вымотанного организма и выработанной режимом привычки.       – Ковальски... – выдохнул он, еле оторвавшись, и тяжело завалился на бок, придерживая того за плечо, чтобы никуда не делся. – Я так устал... Мне бы хоть двадцать минут сна урвать, иначе отключусь. Только не уходи. Слышишь?       – Слышу, слышу.       – Не уходи, пожалуйста... – пробормотал Шкипер, отключившись.       Эк его торкнуло, подумал Ковальски, усаживаясь на край кровати и успокаивая дыхание: он почувствовал чужой трепет, и организм у него сам собой отреагировал. Такое ни с чем не спутать... Значит, у Шкипера что-то к нему было. И тот молчал, не признавался. Его право, разумеется... но если давно, то зачем нужно было его доставать? А если недавно... в общем-то, на недавно и было похоже.       Может, и вернет, что задолжал, подумал он, устало потирая лоб. Спать не хотелось. Ливень за окном изошёл на обычный мелкий дождь, а в дождь он редко когда мог уснуть.       Посидев ещё немного (в голове было почему-то на удивление пусто), он поднялся, собираясь унести сброшенную Шкипером одежду в стирку, и когда он потянул штаны, из кармана у тех что-то вывалилось, да так странно, что он тихонько взял телефон, чтобы подсветить этот предмет фонариком.       К своему удивлению, на полу он обнаружил клевер. С четырьмя листиками. Ведомый любопытством, он заглянул в этот же карман, ничего, впрочем, не трогая, и увидел там ещё несколько штук. Будто бы Шкипер, длительное время за кем-то наблюдая, параллельно с этим выискивал заветные четыре листика, по поверью приносившие удачу... и дотащил их аж сюда, словно удача нужна была именно тут. Похоже, Шкиперу очень хотелось иметь дело именно с ним.       Немного поразмыслив, он решил оставить вещи в покое. Личные переживания Шкипера – это личные переживания Шкипера, и лезть он в них не собирался, как и беспокоить подозрением того, что он что-то нашёл и до чего-то догадался. Вместо этого он поднял с пола распечатанный приказ о повышении и аккуратно положил Шкиперу на стол. Надо же, раньше ему вручали почти такую же бумагу о его повышении, но совсем по другому поводу...       Призадумавшись, он ушёл на кухню и, передумав ставить чайник, чтобы никого не разбудить, занялся фиалками, опять чересчур разросшимися, заодно вспомнив, что нужно бы взглянуть и на ту, которую Шкипер у него выпросил и унёс к себе на подоконник.       Шкиперова поживала неплохо. При её виде ему подумалось, что если она начнёт чахнуть, он не возьмёт её обратно выхаживать – вдруг ещё набралась тяжёлого характера от нового хозяина и будет его фиалки обижать...       Он усмехнулся нарисованной воображением картинке, рассеяно трогая мясистый мохнатый лист. От Шкипера вдруг донесся шелест, и он обернулся; тот, ещё даже не проснувшись, завозил ладонью подле себя, словно ища что-то, и вместе с этим очнулся, вскинувшись.       – Я здесь, – негромко сообщил ему Ковальски, сообразив, что искали его. Только нашедши его взглядом, Шкипер тут же хрипло потребовал:       – Иди сюда.       Прихватив со стола свою кружку с водой, оставленной на утро, Ковальски приблизился, сперва вручая её Шкиперу. Последний, даже не спрашивая о содержимом, в несколько жадных глотков влил в себя всё и тут же потянулся к нему. Он едва успел поставить кружку на пол; его потянули на себя так, что он вынужден был забраться на кровать, а затем и вплотную к Шкиперу, упрямо продолжавшему тянуть. Затем его крепко стиснули в объятиях, уткнувшись лбом пониже ключиц. Похоже, Шкипер успел-таки набраться энергии за краткий сон.       Ковальски погладил его по затылку и шее, легонько потирая ложбинку под ухом, и Шкиперу показалось, что в этом месте где-то под кожей забегали электрические искорки, приносившие всё больше разгоравшееся желание повторных касаний. Ковальски, наверное, знал, раз тёр...       Крепко взяв Ковальски за бока, он уложил того на кровать, тут же переступая через него коленом, подёргал за футболку, высвобождая из-под понятливо приподнявшегося Ковальски побольше свободной ткани, и, задрав полу, сунул под неё ладонь, стремясь добраться повыше. И, стремясь повторить только что прочувствованное обращение, с легким нажимом огладил грудь Ковальски, чувствуя, как под ладонью всё напрягается.       – Нет? – лаконично спросил он, видя, что тот нервно скомкал простыню.       – Да, – ещё более кратко выдохнул Ковальски, да так, что у него снова жутко зачесались руки, и он взялся заглаживать того, из-за энтузиазма едва выдерживая неспешность, с которой его самого поглаживали под ухом. Столь же неспешно он спускался ниже, и когда он коснулся области солнечного сплетения, Ковальски прерывисто, почти судорожно вздохнул, прикусив губу и зажмурившись, и он погладил того аккуратнее и вдумчивее, решив, что доверить кому-то эту точку было сложно даже Ковальски, реже остальных руководствовавшегося инстинктами.       Дыхание запрокинувшего голову Ковальски стало отчётливо слышно, и он, не удержавшись (ему стало очень интересно, что будет), приник к тому, целуя чуть ниже солнечного сплетения. Ковальски охнул, подобравшись, и приподнялся на локтях, словно хотел зрительно удостовериться в том, что с ним делали.       – Что ты... – он хрипло, чувственно выдохнул, снова запрокидывая голову, и столь же чувственно выгнул спину, запуская ему пальцы в волосы. – Ещё...       Шкипер послушно выполнил ещё, в придачу голодно зализывая кожу, и Ковальски тихо застонал, прижав костяшки пальцев к губам.       – Умеешь-таки...       А мне нравится, решил Шкипер, оглаживая того по боку и уже примериваясь игриво укусить, и тут его несильно потянули за прядь растрепавшейся чёлки, привлекая к себе внимание; следом Ковальски просительно протянул к нему руки, и он моментально к тому прижался, подобравшись повыше и подсовывая руку под талию: в последние пару месяцев Ковальски сторонился его, когда он пытался того обнять, а тут – сам к нему потянулся... Наверное, раньше он делал это как-то неправильно. Или же объятия были для Ковальски чем-то более личным, чем то, что между ними было прежде.       Когда он скользнул губами по шее того, пытаясь найти местечко почувствительнее, Ковальски медленно повёл ладонью по его позвоночнику вниз, вызывая на этом пути те же искорки, отчего он непроизвольно прогнулся, когда они добежали до поясницы и крестца, и столь же медленно притёрся к тому пахом. Оказалось, что и это – очень приятно, и он просто продолжил, увлёкшись, а потом, обнаружив, что всё ещё хотел целоваться, поднял голову... и тихо выругался.       – Я не дотягиваюсь...       – Пусти меня наверх, – предложил Ковальски, и он нахмурился:       – Не хочу.       – А руки были бы свободны...       Пораскинув мозгами, он сполз на бок, и Ковальски тут же повалил его на спину, забираясь сверху, изогнулся, вполне себе доставая везде где нужно было, и Шкипер, поёрзывая вслед за движениями того, запустил лапы Ковальски под футболку, наглаживая всюду, где доставал. Лежать снизу ему обычно не слишком нравилось, но с Ковальски было так хорошо, что ему потихоньку становилось всё равно. Главное-то, что тот никуда не ушёл, был с ним сейчас и так чудесно целовал его, что он не хотел отрываться от этого занятия ни на секунду; его захлёстывали чувства, ощущения собственные и ощущения чужих переживаний, и он был вполне рад во всём этом тонуть, желая только как можно больше оттянуть момент, когда его захлестнёт с головой, и закончится кислород.       Однако кислород у него, к его искреннему сожалению, заканчивался буквально, и ему пришлось ненадолго оторваться, чтобы отдышаться.       – Ещё, – хрипло потребовал Ковальски, и из-за интонации у него слегка потемнело в глазах от желания немедленно выдать тому ещё.       – Погодь... голова уже кружится...       Придержав его за подбородок, Ковальски не менее требовательно опять его поцеловал, и он не ощутил в себе никакого желания того отстранять. Надо же, какой голодный...       Во всё ещё кружившуюся голову стукнула сильно запоздавшая мысль о том, что с положениями можно было устроить компромисс, и он, недолго думая, опрокинул Ковальски на бок, закидывая сверху ногу, чтобы никуда не дёргался. Тот понятливо опустил руку, всовывая между ними ладонь, и теперь уже застонал он: умелые пальцы Ковальски и так-то творили чудеса, а теперь...       А дальше пальцы Ковальски попали и в его трусы, и он чуть не завыл: электрика пробралась и сюда. Он даже не догадывался, что это будет так.       Закусив губу, он нервно полез в пижаму Ковальски, почувствовав, что сейчас очень быстро кончит, а потом, скорее всего, отключится, и ох как потом Ковальски будет его пилить... и это в лучшем случае. А решит ещё, что он не годился, и уйдёт, не догадываясь, как он за сегодня нанервничался...       Ковальски ахнул, когда он, собравшись с остатками сил, выдал от себя ещё немножечко чувств и нежности, и ему подумалось, что этот ах – один из прекраснейших звуков, которые он когда-либо слышал. Оказывается, по-настоящему довольный Ковальски в постели так прекрасно звучал...       Он отчаянно пытался продержаться подольше, но его организм сдался первым; его прошибла крупная дрожь, почти невыносимая, и он глухо зарычал, вцепившись свободной рукой в подвернувшуюся под пальцы футболку Ковальски. Последний сорвался чуть позже, с таким довольным стоном, что он непременно прижал бы того к матрацу ещё разок, если бы был на это способен.       – Ещё можешь? – всё с той же требовательностью осведомился Ковальски, едва отдышавшись.       – Боже, нет... – Шкипер на всякий случай прижал его к себе покрепче. Кажется, Ковальски был чересчур голодным. А какую независимую ледышку из себя изображал, надо же... – Завтра. Хоть каждый божий день, но сейчас – поспать, пожалуйста... так устал...       Ковальски недовольно вздохнул.       – Дай мне выспаться, и завтра тебе будет всё, что захочешь, – жарко зашептал Шкипер, тяжело поднявшийся на локте, чтобы дотянуться до его уха. – Но сейчас – спать. Спокойной ночи, Ковальски.       Это вряд ли, подумал Ковальски, подозревавший, что развлекались они долго, и что отоспаться Шкипер не успеет. Но спокойной ночи в ответ пожелал, подставляя щёку под краткий поцелуй – последнее, на что Шкипера сегодня хватило.

Конец