Шторм и Крепость

      В один из вечеров они развлекались игрой в карты... и Шкиперу просто жутко не везло. Со стороны. У самого же Шкипера имелись кое-какие соображения, его волновавшие – но не приятно будоражившие, а, скорее, тревожившие. Он хотел поговорить с Ковальски, серьёзно поговорить, и ему было слегка беспокойно.       – Чё? Есть кто? – поинтересовался Рико.       – Не понял тебя.       – Ну... 'Вальски, как там эт г'рят?       – Не везёт в картах – везёт в любви, – прилежно процитировал Ковальски, глядя Шкиперу в глаза. Давненько он того не провоцировал...       – Во! Так чё? Есть?       – Рико спрашивает, появилась ли у тебя прекрасная дама сердца, – ещё более любезно растолковал Ковальски, касаясь веером карт кончика носа и смешливо щурясь.       Шкипер постучал об стол набранной в руку стопочкой своих, отправив ему упреждающий взгляд.       – Появилась.       – Кто же она? – елейно протянул Ковальски, радуясь тому, что вовремя спрятал усмешку, уже расползшуюся по лицу. – Пой, птичка, не стыдись.       – Не ваше дело, – с чётко выверенной долей удивления в голосе откликнулся Шкипер, слегка прищурившись. Любопытный Рико всё равно повёл ладонью около лица, жестом выспрашивая хоть какие-нибудь приметы. – ...Блондинка.       – О-о-о, – протянул Рико, криво ухмыляясь, и приподнял брови.       – Нет, больше ничего не скажу. Секрет.       Рядовой, прежде хмурившийся (наверняка раздумывал о том, была ли это прежде дама Ковальски), прыснул.       – Что?       – Ничего, – тот невинно хлопнул ресницами. – Класифайда вспомнил.       Несколько мгновений помолчав, Шкипер бросил карты на стол, не выдержав ехидного взгляда Ковальски.       – Заканчивайте без меня. А ты – загляни ко мне через часок, – он тронул Ковальски за плечо, проходя мимо того, едва удержавшись, чтобы не коснуться светлых волос. В последнее время очень хотелось. Ковальски, правда, начинал поглядывать так, словно он берега путал... и он не понимал, почему. Вроде бы Ковальски этого и хотелось, а вроде тот и сторонился его, когда он подходил именно с такими касаниями. Он никак не мог сообразить, в чём дело. Если он делал что-то не так, то, наверное, нужно было ему сказать, ага?.. Однако когда он именно это и произнёс, Ковальски изобразил такой непонимающий взгляд, что он почти что поверил; но разъяснений так и не прозвучало.       Радовало одно: отогревшемуся и отоспавшемуся Ковальски очень быстро становилось лучше. Может, даже двух недель не пройдёт...       Ковальски появился ровно через час, словно засекал.       – Слушаю тебя.       – Заходи, заходи, – сидевший на кровати Шкипер в который раз завертел колоду карт, перемешивая их. – Хочешь выпить?       Ковальски озадаченно моргнул, не поняв, что происходило.       – Ты это серьёзно? Сначала висел надо мной коршуном, чтобы я ничего лишнего не делал и не принимал, а теперь вдруг выпить?       – Ага. Выпить. Я думаю, тебе можно чего-нибудь слабоалкогольного, правда?       – С чего вдруг? Не хочешь пить один?       Сойдёт, подумал Шкипер, намекающе подняв колоду карт:       – Хочу выпить и сыграть в карты. С тобой. Ну, раз пока ничего другого с тобой нельзя... Я буду то же, что и ты, на твоё усмотрение. Неси.       Ковальски с подозрением смерил его взглядом. Что-то Шкипер затевал... наверное, опять из оперы про отношения. И когда уже дойдёт, что между ними этого не было?       – И что у тебя там? – с интересом спросил тот, когда он вернулся.       – Шерри.       – Бабское пойло?       Ковальски протянул ему стакан, взглянув на него со снисхождением.       – Даже не знаю, как бы тебе сказать... это обыкновеннейший херес. Только на этикетке написано другое. Почему ты решил, что это «бабское пойло»...       – Этикетка?       – Ах, да. Этикетка.       Подставив Шкиперу и свой стакан, он забрался на кровать, жестом попросив уже его стакан:       – Сдавай.       Сдав карты, Шкипер скептически взглянул на него, размышляя, и поднялся за сиротливо стоявшей в углу табуреткой, дабы использовать её вместо столика, и уже после этого они разместились с удобством.       – На что играем? – поинтересовался Ковальски, отпивая шерри.       – Как насчёт «правды или действия»?       – И что бы ты рассчитывал из этого получить, кроме «правды»?       – Я-то себе знаю. Та-ак... – протянул Шкипер. – Семь.       – Ходи.       – Угу... на. И в самом деле – херес...       – Правда, что ли?       Шкипер криво усмехнулся. Играть против Ковальски – сложно... он обычно старался играть с ним против кого-то. А сейчас ему ещё и нужно было выиграть. Возможно, с пьяненьким Ковальски будет полегче.       К концу партии, которую он рассчитывал проиграть (точнее, другой опции у него пока что не было, пока Ковальски не опьянел или не устал), он обнаружил, что тот поддавался.       – Ну, Ковальски... правда или действие?       – Правда, – ожидаемо ответил тот. Шкипер задумчиво покачал стаканом. Для того, что он хотел спросить, Ковальски ещё не был в достаточной мере под градусом... ладно, у него и были и другие вопросы.       – Что бы ты хотел от меня получить? – спросил он, рассчитывая, что ему всё-таки выдадут какой-нибудь аналог всяких цветов-конфет.       – Тишину и спокойствие.       – Из материального.       – Вопрос номер два, – отклонил запрос Ковальски. – Выиграй – задашь.       Шкипер цыкнул.       – Ладно...       Любопытно, но Ковальски проиграл и во второй раз. И Шкипер не чувствовал, чтобы тот хоть сколько-нибудь был напряжён на протяжении что первой, что второй партии. Почему? Ждал каких-то определённых вопросов, узнать, что ему вообще нужно было спросить? Хотел отбить охоту играть? Или, припоминая недавний разговор, собрался сделать вид, что в делах амурных ему везло на самом деле вообще никак? С Ковальски и последнее сталось бы учудить.       – Будешь смотреть или спрашивать? – Ковальски отпил из стакана. Судя по уровню остававшегося шерри, к последнему тот едва ли притрагивался, словно знал, что ему хотелось на самом деле не самому выпить, а кое-кого слегка подпоить.       Шкипер вздохнул.       – Так что бы тебе хотелось от меня получить из материального? Уточняю сразу: не выходные и не послабления. Вообще не касаясь работы.       Ковальски коротко усмехнулся.       – Ничего.       – Не принимается!       – А что я сделаю? – Ковальски пожал плечами. – Вот такой вот я бескорыстный, ничего от тебя не хочу.       – Ковальски, ну будь ты человеком... что ж ты как стерва себя ведёшь?       Ковальски хохотнул.       – Веди я себя как стерва – я бы уже ходил в новом пальто, а в холодильнике у меня уже стояла бы бутылка отличнейшего абсента. А ты говоришь... – он коротко рассмеялся, почти сразу закашлявшись. – ...Извини, я отойду.       Когда он вернулся, Шкипер так и оставался нахохлившимся, как сразу же после его ответа. Это подпортило ему настроение.       – Так что ты хочешь? – опять вопросил его тот.       – Ничего.       – Ничего – не материально.       – Зато ценно, – ответил Ковальски, усаживаясь на кровать. – Любой буддист подтвердит. Ещё вопросы есть?       – Сдавай, – угрюмо ответил Шкипер.       Перемешав карты, Ковальски сдал их на следующую партию. И, дождавшись, пока Шкипер, задумчиво растиравший подушечкой пальца складку на лбу, обозреет карты в руке и обдумает первые ходы, бросил свои карты на одеяло:       – Спрашивай.       Взгляд Шкипера избирательно выхватил из сдачи бубнового валета, прежде чем быть поднятым на Ковальски.       – Не понял.       – Я сдался. Ты выиграл. Спрашивай.       Что он пытается заставить меня сделать, задался вопросом Шкипер, пристально глядя Ковальски в глаза, где уже четвёртый месяц как застыла насмешка. Обычно, когда его провоцировали, он мог этого не ощущать, но чётко понимал, что хотел сделать; сейчас же всё было наоборот. Может быть, тот просто устал?       – Можем закончить, если больше не хочешь играть, – предложил он. – Не проблема.       – Да нет, ты спрашивай. Ты же хотел... – Ковальски осёкся и поднял палец, поднимаясь; кашель настиг его ещё у двери.       Пока он вышел, Шкипер опустил взгляд на сброшенные карты. Может быть, Ковальски что-то там увидел, и поэтому так отреагировал?.. Тот, вообще-то, суеверным не был, но всё же...       Он чуточку сдвинул карты, чтобы рассмотреть все. Валет бубен, замеченный им первым, шестёрка – тоже бубен, семёрка треф... и три старшие карты: дама и туз сердец и король пик. Что-то...       Шкипер не успел обдумать странное, тревожное чувство, посетившее его от всего этого – вернулся Ковальски.       – Спрашивай, – повторил тот, усевшись напротив.       Шкипер отпил шерри, внимательно глядя на него. Он рассчитывал спрашивать в атмосфере игры, а теперь она была утеряна. Стоило ли?..       – Спрашивай, – снова повторил Ковальски. – Давай, не стесняйся. Было же что-то, ради чего ты всё это затеял? Не знаю, отчего было не поговорить со мной открыто, это тебе виднее, – ввернул тот тонкую шпильку, тут же обломившуюся внутри него и оставившую занозу. – Но теперь спрашивай, раз начал. Что ты хотел знать?       Ладно, решил Шкипер.       – Скажи... Ты мог уйти ещё до того момента, как у тебя появилась необходимость выйти на больничный. Почему не ушёл?       Ковальски отпил из своего стакана, насмешливо щурясь, и ему вдруг подумалось, что он никогда не узнает правды, если Ковальски не захочет её сообщить. Или получит правду, так сложно смешанную с ложью, что всегда будет сомневаться. Ещё он мог получить её, обернутую так, что всегда будет считать той же ложью. От этой мысли ему стало обидно. Неужели всё это не могло быть хоть чуточку проще?       – Кому нужен человек, у которого уже со старта какие-то проблемы и особые запросы? – поинтересовался в ответ Ковальски.       – Значит, всё вот так? Или ты всё-таки ко мне что-то чувствуешь?       Насмешка так откровенно заискрилась у Ковальски во взгляде, что ему остро захотелось запустить в того чем-нибудь.       – Я чувствую много всякого. Многое из этого – так себе переживания. А что, ты уже подумал, что у меня стокгольмский синдром?       У Шкипера слегка потемнело в глазах. Он, значит, заботился (хорошо, пытался, но всё же), шёл на уступки, а ему вот так – «стокгольмский синдром»...       Он вдруг испугался; сердце застучало быстрее, и он, не понимая, в чём дело, тут же нырнул в зароившиеся, словно раздражённый улей, мысли, чтобы поймать за хвостик ту, что была в этом повинна, и оборвать ей крылышки к чёртовой матери. Что же...       Он чувствует себя раскованно и говорит что хочет, потому что уже готов уходить, отыскал он её.       И отпустил. Сперва следовало спросить кое о чём самого себя.       Утром Ковальски собрался куда-то идти, на этот раз даже не сказав ничего никому, и он поймал того за руку на самом выходе, когда тот уже застёгивал старенькое пальто.       – Куда?       – Медику показаться. Время подошло, моим состоянием уже интересовались.       – Я хочу тебя отвезти.       Ковальски коротко взглянул на потолок.       – Я пойду один, – спокойно ответил он; Шкиперу показалось, что тот был в каком-то странном состоянии, в каком бывают люди, на что-то решившиеся. – Мне, к тому же, нужно кое-кого проведать. И это очень личный визит, поэтому ты будешь неуместен.       – Прямо-таки личный?       – Более личный, чем ты сейчас подумал, – столь же спокойно произнёс Ковальски, прямо глядя ему в глаза. – И о сути не спрашивай. Это касается меня и больше никого.       – Берёшь машину? – поинтересовался Шкипер, не став настаивать.       – Чтобы ты мог проследить, куда я поеду? – Ковальски слегка склонил голову набок, даже не став после этого что-либо добавлять – просто вышел, оставив его в лёгкой растерянности. Он нутром чуял, что происходило что-то, крайне не свойственное Ковальски.       Посетив медика, с облегчением отправившего его на последнюю неделю больничного (тот, глядя на его бледный вид в предыдущий раз, всё порывался прописать ему антибиотики, но после длительных колебаний передумал, за что Ковальски был ему благодарен), он направился в заведение, клиентов которого частенько облапошивали по полной программе. Однако бывало и так, что люди и впрямь находили тут ответы. И, если повезёт...       Направлялся он к достаточно хорошо знакомой ему женщине. По одному из имевшихся у неё документов фамилия у неё была Блюхен, имени он не знал; последних ему сообщали много и разных, и он понимал, что настоящего он не услышит. Скорее всего, она была ещё здесь – он послеживал за её аккаунтом, бывшим ему просто по-человечески интересным: Блюхен, раскусив один род занятий, сменяла его другим; учитывая незаурядный интеллект этой женщины, происходило это быстро. Он узнавал много нового для себя, просто просматривая обновления её страницы.       Однако в эзотерике та ковырялась уже приличное время. Это значило, что там было что-то найдено. И он смотрел бы на это всё со скептицизмом, но его самого в равной степени тревожили и интересовали явления, научного объяснения которым не было, так что он понимал её интерес. Как и выгоду.       – Миссис Блю сейчас свободна, – сообщила ему девушка на входе, так обвешанная всякими железками и блестяшками, что даже он сумел опознать несколько разных символик, причём плохо уживавшихся между собой. Впрочем, обычно здесь бывали люди поглупее него. – Вы по записи?       – У меня личная договорённость.       Он не поскупился выложить двадцатку, и ему назвали номер комнаты.       – Ковальски?.. – так искренне изумилась поднявшая на него глаза Блюхен, что он даже ощутил некоторую гордость. Удивить эту женщину кому-либо удавалось крайне редко. – Ты?.. Неужели тебе больше не с кем поговорить?       – А вот и не угадала, – Ковальски уселся напротив. – Раскинь мне что-нибудь. Только серьёзно. Без психоаналитики и дедукции. Только карты.       – А в чём дело? – пальцы у Блюхен неспешно задвигались, пока что очень неторопливо перемешивая колоду: уже заинтересовалась.       – Да так... выпало непонятно что.       – Ковальски... – со смесью укоризны и самодовольства протянула она. – Учёный. И к каким методам обращаешься...       – Мы с тобой – одного поля ягоды. Просто ты не стесняешься дурить людей, – Ковальски вернул ей её же интонацию. – Мало того, знаешь, кто громче всех кричит?       – Ах, да, имидж – наше всё, – клюнули его в ответ. – Кто бы сомневался.       – Да и вообще, видела бы ты, что я себе сдал... – загадочно протянул он.       Пальцы Блюхен задвигались немного быстрее.       – Это были твои карты? Сколько они у тебя пробыли?       – Чужие, – Ковальски покачал головой. – Но я сдавал третий раз подряд.       – И что с того? Думаешь, тройка – это что-то очень уж магическое? Или что за это время с тебя на них достаточно энергетики натекло?       Он усмехнулся.       – Натекло... Если верить вашей братии со всей вашей эзотерикой, то в последнее время из меня просто хлещет.       Круглые глаза Блюхен ощупали его лицо. Решив удовлетворить её интерес, он протянул ладонь, развернув её кверху, и она, едва занеся сверху пальцы, встряхнула ими, морщась, но не отпуская его взглядом:       – Болеешь... и впрямь, из тебя слишком много утекает. Но и... – она нахмурилась. – У тебя просто какие-то бешеные резервы. Где ты их берёшь?       Ковальски просто пожал плечами; в конце концов, в этом он специалистом не был. Зато Блюхен, похоже, задержалась тут не зря: что-то в ней было. Очень уж натурально поморщилась; так же морщился Рико, когда у того что-то немело от точного удара... а он не упоминал, что болел, и скверно при этом не выглядел.       – Так что там было? – Блюхен вернулась к картам, и он убрал ладонь.       – Развилка. Развилка, которой не должно быть. Я-то уже всё решил...       – Значит, не решил? – предположила она. Ковальски покачал головой. – Ну-ну... хорошо, давай-ка разложим что-то общее.       Она замолчала, выкладывая карты на стол, но ненадолго:       – Боже, Ковальски, откуда столько женщин? Решил ловеласом заделаться?       – Это прошлое, – заметил он, не давая заподозрить, что почувствовал шпильку.       – А откуда ты знаешь?       – Да во всех этих раскладах сначала идёт секция прошлого.       – Не во всех, но в большинстве, – согласилась Блюхен. – Нюансик для проверки, скажем так... Знаешь, Ковальски, и в самом деле развилка.       – И что там?       Блюхен задумчиво потёрла висок, отчего-то усмехаясь.       – Карты, в отличие от меня, не считают тебя предсказуемым. Всё очень туманно.       – Но никакой светлой и чистой? – уточнил Ковальски.       – Ну...       – Не подумал бы, что скажу это, но – слава богу, – он с облегчением откинулся на спинку стула.       – Не знаю, что насчёт светлой и чистой, но на какую-то карты указывают, – Блюхен озадаченно почесала бровь. – Я, правда, подумала, что в раскладе случился сбой, потому что рядом лежит вот это...       Она подняла короля пик.       Ковальски звучно хлопнул себя по лбу, сочно и ёмко уместив в одно слово то, как кое-кто его заколебал.       – Ковальски! – Блюхен пошла пятнами от возмущения. – При мне!.. Сейчас вон пойдёшь!       – Извини, – он прижал костяшки пальцев к губам и, не удержавшись, рассмеялся, запрокинув голову. – Это просто смешно, – бессильно произнёс он, глядя в потолок, и со вздохом выпрямился. – Что там с другой стороны?       – Дорога, – тут же отозвалась Блюхен. – И здесь что-то выгодное, что-то связанное с работой... И ещё одно, Ковальски, между всем этим – какой-то подарок. Я не могу точно сказать: то ли он как камень преткновения, то ли он будет на обоих путях... раскинуть тебе что-то более конкретное?       – Нет, сам всё понял, – он поднялся. – Сколько с меня?       – Да грех с тебя что-то брать, – Блюхен осклабилась. – Тем более что ты всучил десятку девочке.       – Двадцатку. Я сегодня щедрый, – Ковальски положил на стол пятидесятидолларовую купюру. – Могу позволить себе... подарок.       Блюхен слегка прищурилась.       – Да ты просто не хочешь, чтобы я спрашивала, кто это, – она постучала пальцем по королю пик.       – Ты и так знаешь. Просто тебе нравится ставить меня в неудобное положение.       Закрывая за собой дверь, он услышал, как Блюхен восхищённо цокнула языком ему вслед. Это немного подняло ему настроение.       Стоило ему вернуться, уйти к себе – и через час к нему заявился Шкипер, прежде куда-то девшийся. Но на этот раз от того ничем новым не пахло.       – Будешь выспрашивать, где я был? – сразу же спросил Ковальски.       – Нет, речь пойдёт о том, где был я. Знаешь... я мог бы, конечно, просто поставить тебе в холодильник бутылку абсента, но ты начнешь уточнять, хочу ли я, чтобы ты вёл себя как стерва... ну, исходя из предыдущего нашего разговора.       Чего это у него так язык развязался, озадачился Ковальски.       – То есть, ты всё равно хочешь мне что-то всучить, но из принципа не то, что мне нужно, – уточнил он.       Шкипер закатил глаза.       – Как же сложно с тобой... Просто возьми.       Ему протянули большую плоскую коробку: пазлы. На полторы тысячи штук. Достаточно для того, чтобы не было стыдно подарить, однако не настолько много, чтобы не знать, куда это девать; он мог бы спокойно разложиться с ними у себя на столе, если расчистить последний. Странно, что Шкипер решил действительно включить мозг и хотя бы немного им поработать...       На минуточку, это значило, что тому это стало крайне важно.       – Спасибо, – он просто взял коробку. Препираться сейчас не было никакого настроения; к тому же, ему нужно было подумать, а процесс собирания пазлов этому весьма соответствовал. – Что ты за это хочешь?       – Ничего.       – Ладно.       Шкипер удивлённо дёрнул бровями. Никаких передёргиваний симметрично ответам «ничего» от самого Ковальски? Просто «ладно»? Просто... о'кей? Ковальски понравилось?       – А картинка? Я предполагал, что тебе, собственно, всё равно, но...       – Всё равно, – согласился Ковальски, и его снова застопорило.       – Э... ты... хочешь побыть один?       – Хотелось бы, – снова согласился тот, и он, озадаченно почесав затылок, ушёл, почему-то тоже не испытывая желания пререкаться. Странно, но... ему показалось, что Ковальски жутко устал.       Утром он проснулся раньше будильника. Серьёзно так раньше, не на минутку, на целых десять... да и спал он тревожно, словно подсознательно чего-то ожидал. Беспокоиться пока что было рано, наверное – больничный у Ковальски был ещё на неделю...       Почему он первым делом подумал о том, обдумывая причины беспокойства? Или сам Ковальски ночью был беспокойным?       Включив ночник, он бросил взгляд вбок. Ковальски в кои-то веки спал, повернувшись к нему, и он мог разглядеть того спавшим; тот хмурил во сне тёмные брови. Странно, вроде и блондин, и кожа светлая, а брови с ресницами – тёмные. Не чёрные, как у него самого, конечно, но и не светлые, как часто бывает...       Он пригладил тому пальцем бровь, и складка на лбу у Ковальски стала чуточку помельче. И зачем я это делаю, задался вопросом он, соскользнув с брови и поведя дальше подушечками пальцев по скуле – и ниже, к подбородку, где взгляд у него зацепился за тонкие бледные губы.       Ковальски вздохнул во сне.       Ну что такое, подумал Шкипер, поглаживая того по щеке. Что ж так тяжело вздыхать...       – Не хочу, – пробормотал Ковальски. – Не хочу идти...       – Ты уже сходил, – прошептал Шкипер, и Ковальски почти перестал хмуриться. Как же тяжело давались тому походы к дантисту... или на этот раз это из-за болезни? И зачем Ковальски себе такое устроил... думал, что не сумеет договориться с ним о недельке-второй спокойной жизни без нагрузок, если просто всё расскажет?       Наверное, думал, решил Шкипер, продолжая смотреть на губы Ковальски. Наверное, так и думал, раз долго пытался договориться о снижении нагрузок на тренировках – и безрезультатно. Но отчего же нельзя было сказать, что ситуация вот так обстояла? Он думал, что Ковальски тяжело. Он не думал, что убивал тому иммунитет.       Ковальски снова вздохнул, но уже не так, иначе; от этого вздоха по затылку у него легонько пробежали мурашки. И на лице у того появился слабый намёк на улыбку. Нормальную улыбку, а не как в последнее время.       Не раздумывая, Шкипер наклонил голову, касаясь губами губ Ковальски. Тот вряд ли проснётся – он только легонько тронул, удовлетворяя собственную прихоть... Следом он ощутил жаркий выдох от ещё одного вздоха, ещё более чувственного, чем предыдущий, и, не удержавшись, прижался губами немного ощутимее, уже подумывая о том, чтобы устроить тому нестандартную побудку понежнее.       – М-м-м... – очень довольно выдал Ковальски, зашевелившись, и вдруг ответил, неуверенно и слабо, словно не совсем владел телом. Ещё спит, заключил Шкипер, пока что не отстраняясь, и почувствовал, что его мазнули пальцами по плечу. Следом Ковальски запустил их ему в волосы на затылке, да так, что он весь покрылся мурашками; с ним в жизни такого не было от простого касания. Хотя, быть может, когда-то давно...       Его чуточку прижали к себе, и он и думать забыл о чем-то ещё, испытав ещё более интенсивный наплыв мурашек: что-то такое было в том, как его поцеловали, и приятное, и эмоциональное, и что-то... что-то жутко важное...       Он забыл, когда в последний раз испытывал столько всего лишь от поцелуя. Он забыл, что можно было так себя ощущать.       – Шкипер? – изумлённо, с неверием вопросил проснувшийся Ковальски, дернувшись от него, и от этого тона у него что-то очень неприятно царапнуло внутри: Ковальски целовал не его. Ковальски так целовал не его. Почти больно. – Зачем... зачем ты меня разбудил?!       – Тебе снилось...       – И ты решил присоединиться? – Ковальски толкнул его в плечо и сердито завозился, отворачиваясь к стенке.       – Нет, тебе снилось что-то тяжёлое. Я подумал...       – Да что тебе за дело? – глухо бросил Ковальски, натягивая одеяло почти на голову. – Мне было так хорошо...       – А со мной тебе плохо? – Шкипер коснулся светлых прядей, почти невесомо, но чувствительный из-за болезни Ковальски всё равно это ощутил и незамедлительно укрылся весь, не позволяя себя касаться:       – Не трогай меня.       Из разряда «не говори со мной», задался вопросом Шкипер, раздумывая о том, что теперь делать. Внутри у него было отчего-то тяжело и... пусто. Только это была не опустошённость – эта пустота требовала быть заполненной. Обычные методы предполагали, что сейчас нужно было обнять Ковальски покрепче и, незаметно морщась, игнорировать последующую ругань в свою сторону, но обычные методы в случае с Ковальски работали через раз и плохо. А что было делать ещё – он не знал.       Запищал его будильник, и он нервно его отключил, раздумывая.       – Оставь меня в покое и иди, – снова заговорил Ковальски.       – Почему?       – Может быть, сон вернётся.       В голосе Ковальски так неприкрыто скользили тоска и горечь, что он, не выдержав, ушёл одеваться на кухню, где надолго завис над баночкой с валерьянкой. Впервые за долгое время хотелось успокоить душу, а не нервы.