Дорога окоянного

      Шли мы день-два, я был рад тому факту, что мне удалось поспать тогда, у Насти. Сейчас я был связан, и противиться неведомому врагу я не мог.       В большинстве своём, мои пленители такие же люди, какими и были. Ругаются, смеются, грустят, шутят друг над другом. Лишь Андрей, их предводитель, хмурый всё время ходит, про великое будущее рассказывает, да лентяев подтрунивает, словно заводской начальник. Даже Михаил не таким страшным оказался. Они из моих карманов и вещмешка всё повытаскивали, а Михаил, по всей видимости, украшения женские себе успел присвоить. И как-то раз, на привале, подошёл он к добренькой сестричке, которая кормила меня, привязанного к дереву, да попытался ей украшения эти подарить:       — Вот, Алёнушка, это я для тебя добыл — говорил тот, улыбаясь.       — И где же ты их добыл, охотничек? — хитро улыбаясь вопрошала Алёна.       — Ой, Алёна, ты мне не поверишь! — начал Михаил — Помнишь, ходили мы с Демичем в разведку недавно?       — Помню.       — Да вот бродили мы, бродили, да зашли, незнамо как, во лесочек небольшой. Мы тогда с Демичем переглянулись, кивнули друг другу, да давай грибы искать…       — А дальше что?.. — нетерпеливо спросила Алёна.       — Не перебивай, сейчас расскажу. — Спокойно ответил Михаил — Ну разделились мы. И вдруг, волк! — Михаил прорычал, скрючив пальцы как когти. Алёна засмеялась.       — Бились мы с этим волчарой гигантским час-два по ощущениям. Да как завалил я его набок, глянь, из пасти вот эти самые украшения выпали. Зверь заскулил, хвост поджал, ну я его и отпустил — я ж не живодёр какой-нибудь.       Михаил сделал паузу, набрал воздуха в грудь, и почти что шёпотом, нежно произнёс: «И вот ныне, преподношу тебе я свой трофей, пусть они не сравнятся с тобой в красоте, но прибавить её точно смогут». Романтик потянулся к Алёнкиным губам. И тут, словно ударил меня кто-то в голову. Не знамо откуда, возникло чувство какой-то дружеской зависти. Навязчивой мыслью мне захотелось сорвать момент его триумфа.       Я присвистнул, привлекая внимание молодых: «Вот так страсти тут творятся, ей-богу! Может, вы меня развяжете? А я взамен сотню волков перебью, да все украшения тебе, дружок, отдам. Хотя, они тебе без надобности будут, красоты они тебе хоть как — не добавят».       Алёна захохотала. Михаил, ошарашенный такой наглостью, сжал кулаки, да как пойдёт на меня…       — Я тебе язык вырву, гад! — прорычал он. Пусть тот, со своим отсутствующим оком выглядел грозно, я не убоялся его, лишь улыбался, довольный своей проделкой.       — Да будет тебе! — встала между нами Алёна — Миш, при мне никаких драк не надо. Хорошо?       Злой Мишка лишь фыркнул и, обернувшись, сказал: «Когда суд пройдёт, я лично тебя расстреляю». Затем, он громоздкими шагами отправился к своим товарищам. Алёна некоторое время смотрела в его широкую спину, а опомнившись, засеменила вдогонку, не проронив ни слова.       Вечером ко мне подошёл тот самый престарелый мужичок с бородкой, что предложил в суд меня везти. Худощавый, мелковатый, кафтан на нём висел, словно это был ребёнок с бородой, а не мужик.       — Некисло тебе досталось! Светишь тут на всё округу, как маяк — старик хрипло захохотал.       — Ну, так иди по делам своим, старый. Небось, ослепнешь ещё, коль глазеть на меня будешь — тут мы вместе посмеялись, как старые товарищи.       Он присел возле меня, даже винтовку от меня особо не пряча, приставил рядом со мной. Затем он достал из кармана трубку и махорки мешочек. Я глянул на небо. Как же холодно… Даже руки не погреешь — связан. «Будешь?» — вдруг спросил старик, протягивая раскуренную трубку, я же молча помотал головой. И тогда, пожав плечами, старик вместе со мной взглянул ввысь. Хоть мы и по разные стороны, но все же мы люди. Бывало и на фронте такое. Не понимая друг друга, мы общались с пленными пруссаками. А бывало, что и на праздники самогонкой их поили. Как-то рассказывал мне кто-то, что разведчики не просто в разведку ходят, а с немцами братаются. Сядут где-нибудь под кустом, да давай меняться кто на что, пока офицерство не видит.       Прошло некоторое время, пока я витал в своих мыслях, вспоминая о былом. Я глянул на старика, он до сих пор курил трубку и тоже мыслил о чём-то, глядя в небо. Но вдруг брови его нахмурились, он глянул на меня, и отхаркавшись, спросил у меня:       — Зачем же ты её убил? Что было у тебя на уме?       — Никто мне не поверит, и ты мне не поверишь — ответил я, избегая встречаться с ним взглядом.       Он положил руку мне на плечо:       — Я поверю — сказал он.       Какой чёрт меня толкнул, или же то была воля Божья, но я ему всё рассказал. Всё, как было.       Он же молча выслушал меня, неспешно покуривая трубку. Казалось, что он и вовсе не слушает, а просто отчуждённо смакует табак, оставив мою историю на задний план, словно завёл пластинку на граммофоне. Но когда я закончил, он, наконец, оторвал взгляд от сгущающейся тьмы. Старик глубоко кивнул. Постучал трубкой о деревце, вытряхивая остатки тлеющего табаку, да запрятал своё добро обратно.       — Ты сбежишь сегодня ночью — он сделал паузу. — Двинешься не обратно по дороге, там ещё наши должны будут пройти, а севернее.       — Так мне же на восток…       — Цыц! Услышат ещё, тумаками не отделаешься.       Старик прочистил горло и продолжил:       — Видишь ту ёлку, что от тебя правее. Она одна такая, не перепутаешь.       — Вижу.       — Пойдёшь в ту сторону, там север. Я под деревом тебе подарок оставлю, по доброте душевной. Затем, когда дальше пойдёшь, тебе река Волга попадётся. Ты уж как-нибудь её пройди, хоть вброд, хоть вплавь. Главное не попадись. Все наши к Царицыну стягиваются, битва там будет. По словам Андрея: «враг» Москве и Петербургу хлебную артерию хочет перерезать, так что ушки на макушке, хвостик пистолетом. — Он нездорово закашлялся, как-то обычно делают курящие с детства. — Как через реку пройдёшь, топай дальше, на север. Смастери звездочку, или ленту красную нацепи, скажешь, что тебе к Казталовке нужно, донесение передать. Там уж кто-нибудь подбросит.       — Зачем к Казталовке?       — Зачем-зачем, это село моё родное. Там скажешь, что от Гамида «Сайгака». Найдёшь там Шолпан, люд поймёт. Там отдохнёшь пару дней, а потом и на восток отправишься.       — А ежели про донесение спросят?       Старик хитро улыбнулся:       — Будет у тебя донесение, вместе с подарком будет лежать. Но ты его не раскрывай и ни кому не показывай, кроме Шолпан! Спросят, так скажешь, мол, что секретное.       — А как же я сбегу то? Ты же видишь, что связан. Что мне, дерево с корнем вырывать?       Гамид усмехнулся и вложил в мою руку нож:       — Пока режь потихоньку. Я сегодня в карауле. Когда все уснут, я трубку закурю — это и будет знаком. Уйдёшь по-тихому.       — А как же ты? С тебя же за это с три шкуры спустят!       — Тише ты! Я то выкручусь, не первый день живу.       На войне я научился многому, но самое важное — это чувство товарищества. Это чувство невозможно передать. Вчера вы были бедняк, да интеллигент, вздорите из-за всякого. Но когда беда придёт, вы — товарищи. Рядом с товарищем, ты не убоишься, ибо он твоя поддержка, а ты его. И так каждый товарищ, словно церковные своды, что вместе удерживают тяжёлую крышу.       — Спасибо тебе, Гамид… — чуть ли не слёзно я произнёс. — Я этого не забуду!       Он ничего не сказал. Встал, отряхнулся и ушёл. А долго ещё сидел, стараясь сдержать слёз. И всё в голове вертелось: «Спасибо тебе. Спасибо тебе, товарищ!»       

***

      — Неужели это было необходимо?! Ну, Алексей?!       — Покою не дают, изверги! Ты у него ленту красную видел? Видел. А нам живыми добраться нужно!       — Да мы-то доберёмся, но почём людей зря стрелять?       — Зря?! Да эти большевистские гады тебя прирежут, глазом не успеешь моргнуть!..       — Но…       — …А потом повесят твой труп на ближайшей церкве…       — Но…       — …А затем взорвут её и тело твоё никто по кусочкам собирать не будет!       — Но…       — Что «но» то? Сказать нечего?! А я всё знаю, Яр, я всё видел вот этими глазищами! Ты только загляни, погляди в них! Слышишь?! Погляди, сколько они всего за жизнь свою видали! А ты — наивный малец! Толку от тебя нет, солдат ты никакой! Только кричать «Это же человек! Это же наш! Это же свой-родной!». А как делом заняться, так ты сразу, понимаете ли, интелидженсия! Тьфу! Раз интилиджент, чегось в Европы, в Америки не уплыл? Стыдно тебе, да?! Я всё знаю, Ярослав-товарисч Лейбц! Столько опыта у меня за плечами… А ты — лишь сосунок! Только молочко лакать и можешь, а как закончится — сразу в плач!       — Что ты за человек, Алексей… Ты не многим меня старше, а яришься и бранишь как столетний дед.       — А я, может, и есть столетний дед? Молодо выгляжу просто!       — А видел ты чего за свои сто лет? Ни-че-го. Только цех, да улочку тесную из окна каморки своей. Книг не читал, людей добропорядочных не знал. У тебя что: либо злой-плохой, лжец-подлец, разбойник-убойник, либо подлиза лукавый.       — Ты мне тут поговори ещё! Ух! Я же вмажу тебе, Яр! Ух, как вмажу… Я бы с радостью посмотрел как ты от боли извиваешься как змей!       — Ну, давай родной, нападай!       Как кошка с собакой вцепились оба моих охотника. Даже не заметили как я, их добыча, оклемался. Они катались по земле взад-вперёд, мутузили друг друга. Один из них, по всей видимости, это был Алексей, прострелил мне ногу, когда я переплывал Волгу. Я начал тонуть и захлёбываться. И то ли меня течением к берегу отнесло, толи Яр меня вытащил. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление из их разговора.       Я тогда бежал из полона, спасибо Гамиду за это (всю жизнь его теперь помнить буду). Всё сделал как он и сказал, ленточку красную нашёл под деревом, вместе с письмом и заряженным офицерским наганом, завёрнутым в мою родную шинель. А теперь я здесь… ранен, мокрый, продрогший. Благо, что хоть жив.       Я положил голову на бок. Противно всё мне стало. Осточертело. Второй раз подряд в передрягу попадаю. Живого места на мне скоро не останется. Нет! Это всё попытки Сатаны сбить меня с пути! Господь, дай мне сил!..       И тут, словно Бог действительно слышал мои просьбы, из-за осенних туч пробился лучик солнечного света, и упал он на винтовку, лежащую у булыжников, которую драчуны беспечно оставили, увлекшись своим спором. Хотел было встать, но резкая боль остановила меня. Еле сдержался, чтоб не застонать. И я пополз. Грязь липла к моим рукам, к моей одежде. Сам я дрожал как воробей в начале февраля. Но в итоге я смог доползти. Смог схватиться за винтовку. Я опёрся спиной на рядом стоящую каменюку и снял трёхлинейку с предохранителя.       Эти два петуха до сих пор дрались, без жалости били друг друга в морды. Как много злости накипело… Останавливать я их не собирался, но пришлось, нога сама себя не перевяжет. «Прекратите» — не услышали, до того уж заняты. Пришлось прикрикнуть: «Вы двое, хватит!» — они в одно мгновение замерли, а затем медленно направили удивлённый взгляд на меня. Один восседал на другом, и оба так таращились, словно мать сыновей за пакостями застала. Это выглядело очень комично, что я не смог сдержать усмешки. Но вернув своему лику серьёзный вид я начал говорить:       — Первое, что мне хотелось бы прояснить — я не из красных.       — Но как нам тебе верить? Ну как? — вопрошал один из них.       — Я же вас не пристрелил, пока вы тут колотили друг друга. Да и все красные к Царицыну стягиваются, а я не туда путь держу. Я домой иду, в Сибирь. И драка ваша мне совсем не интересна. Я уж на фронте по горло отвоевался. Ну что, мир?       Они переглянулись, потом снова посмотрели на меня.       — Я же говорил! — воскликнул юноша лет двадцати, лежащий под мужиком, не сильного того старше. Тот, что снизу, по всей видимости — Яр, другой — Алексей.       — Молчи! Не до разборок нам сейчас. — Рявкнул Алексей.       — Мы мир! Мир-мир! — закричал Яр.       — Ладно, пёс с тобой! Мир…       Я с облегчением опустил трёхлинейку на земь. Те двое начали потихоньку вставать и отряхиваться от грязи, кровь с губ рукавами стирали.       — Не могли бы вы меня перевязать чем-нибудь? А то я, знаете ли, утекаю тут потихоньку.       — О, да, сейчас — кинулся ко мне Яр. — Ты уж нас прости, друг, не признали, не подумали.       — Тьфу! Тошно смотреть как ты тут пресмыкаешься пред ним.       — Ты бы помолчал лучше, Лёшка-ложка, пустая головёшка. Ты же его и подстрелил.       Алексей цокнул и, взяв винтовку, отправился куда-то через кустарник в противоположную от реки сторону. Видимо, оружие Яра было у меня. Жаль, что не Лёшки, так спокойней было бы. И только сейчас я вспомнил про наган в кармане. Проверил, и чудом оказалось то, что он не выпал в реку. Пока скрою от них, что у меня своё оружие есть. Словно божье провидение подсказывает мне, что так поступить будет более мудро.              На самом деле я был ранен не так уж и серьёзно, всё-таки не впервой мне. Самым страшным было, когда шрапнелью нас посекло. Кажется, это было лето, ещё в середине войны. На самом деле страшно такое вспоминать. Не только потому, что меня задело, что моих товарищей раскидало по округе, а потому, что не самый любимый из них, Леонтий, перед этим случаем, будто ума лишился, будто одержим он стал бесами. До этого он пусть и был социалист, но всё же, в нём чувствовалась жизнь. А потом раз — и всё; глаза его остекленели, пить, и есть он крайне мало стал, иногда бродил ночью по траншее со штыком. Жутко дело было. Штык то он в рукаве прятал, обратным хватом держал. Я стоял в карауле и дремал вполглаза. Чувствую, что прошёл рядом кто-то, смотрю — Леонтий идёт. Ну, думаю, ладно, пускай ходит. Вдруг он встал рядом со спящим Владимиром, всё на него смотрит, а потом вижу, как он штык достал и как ударит. Я тогда тревогу хотел поднимать, винтовку на него уж нацелил, а он штык поднимает, а на нём крыса здоровенная такая. С тех пор я старался от него подальше держаться. Немало я тогда контуженных повидал, лучше схорониться от греха.       С тех пор прошла неделя, тогда немец плотно поливал нас снарядами, мы готовились отбиваться от врага, который начнёт наступление, как только артобстрел закончится. Я сидел в нише траншеи, прося Господа о защите. Но меня прервали в моей молитве. Ко мне подсел Леонтий:       — Ты же видел меня той ночью. — Сказал он безжизненно, устало. Мне показалось, он хотел, чтобы я его пристрелил тогда, той самой ночью. Я промолчал.       — Всё хотел тебя спросить, верун… зачем мы сражаемся? — дальше он цедил сквозь зубы, пытаясь сдерживать внутри себя свирепого зверя, готового рвать и метать — Разве ты не видишь?! Пока мы здесь подыхаем за чужие холёные шкуры, эти сволочи жируют на костях наших родных! Пока они сидят на десяти перинах, да с горячей чашкой народных харчей, мы в сыром окопе себе могилу роем! Пока паразиты душатся немецкими духами, немцы душат нас хлором! В тылу ничуть не лучше… эти кровопийцы сосут из народа последнее. Безродный обречён на голод, страдание и смерть от чужой руки даже в родном доме. Помощи нам ждать не от кого… Живых уже давно кормят мёртвые. А вместо снарядов и гранат нам присылают иконы! О каком боге они нам говорят?! Паразиты используют бога чтобы запугать нас, а сами прячутся за нами от его гнева. Мы должны уничтожить их первыми! Убрать угнетателей метлой нового порядка! Мир будет гореть в огне своей несправедливости! Либо в огне великой революции. Подумай о своём воспитателе, они же губят и его тоже…       Я сжал кулак, готовясь вдарить ему как следует, чтобы привести в чувство. И в этот момент пришла страшная тьма. Меня бросало то в жар, то в холод, лишь с божьей помощью и молитвами я боролся против диявольских навождений. Когда я было уж хотел сдаться, отдаться в руки ада, ко мне явился он, мой «отец». Он протянул свою руку и приказал бороться дальше, до тех пор, пока мы не встретимся в Миру, дабы вновь обнять друг друга. Затем он исчез. Именно тогда я набрался решимости покаяться и просить у него прощения.       Затем, явился свет. Я очнулся в госпитале, и там же я узнал о том, что со мной приключилось. Всё оказалось до крайности просто — снаряд угодил прямо в траншею, покосив наш отряд, как серп сноп пшеницы. И лишь чудом санитары смогли меня вытащить из цепких когтистых лап смерти.