В спичечном коробке

Как ему ни толкуй — ничего не изменишь словом. Он, играя, смеётся над вашей общей неправотой и своим умелым притворством, как будто его и правда не тронет ни ярость твоя, ни покорность, ни бравый такт. Отвернись, не смотри ни в глаза его нагло-карие, ни на рот, что красиво изогнут в ухмылке, ни на тёплые руки. Он ребёнок, жестокий и беззащитный, он спасается смехом, тычками и злой иронией, но разве можно спастись от внутреннего зверья? У него не душа — джунгли, и на месте лица полотно — выбеленный холст, на котором могут цвести цветы или ворон блестеть крылом. Не прикасайся к его груди, не смей даже тянуть ладони — там такие тернии, что останутся только кости, а он не собака, на кости не бросится, а он не собака — не станет ждать, пока вырастет что-то новое. До зубного скрежета, до трясучки — терпи; жизнь — не шахматная доска, он — не твой человек, глупая. Осторожно ступай по его игровому полю: если вступишь в игру — непременно останешься у разбитого сердца и сама, разбитая, тихо ляжешь у его ног, а ему уже будет неинтересно. Ты возьмёшь его за руку — он растает, и появится новый, и снова в бой, и опять под раскаты его беззаботного смеха, и да здравствует маска, и да продолжится карнавал. Он верит, что феникс, и однажды утащит тебя в костёр. Ты готова сгореть, чтобы он убедился в обратном?