Умопомраченье

Двадцать седьмой сегмент — это катастрофа. Оригинал в тот год был отравлен остатками Архонтов, которые увели его разум в очень далёкие дебри, покрытые звёздной пылью. Такие, что даже сам оригинал и последующие сегменты не могут вспомнить того времени полностью. Но двадцать седьмой — это определённо иная точка зрения для их жизни. Слишком высокомерен, слишком жесток, слишком эгоистичен. С ним можно вести диалог, но он легко впадает в крайности и манию уничтожения всего до чего может дотянутся. Даже его смех отличается от остальных (гулкий и сухой, полный шёпота мертвецов), а глаза из ярко-красного могут темнеть до вишнёвого. Тем не менее, оригинал никогда не хотел избавляться от него. До того дня, когда двадцать седьмой вернулся с целью убить их всех. Не было какой-то конкретной причины. Он посчитал себя выше их всех. (Зандик видел это, когда пришёл в комнату со звукоизоляцией. Десять тел, пол залит морем из синего и запаха синтетики. Двадцать седьмой улыбался ему, широко и криво, когда перед старшим сегментом разворачивался его худший кошмар. Зандик падает, молча и быстро, от его колен брызги летят в разные стороны. У него нет воли к сражению, только шок и неверие. Белый так легко темнеет до синего. Они оба видят это, когда убеждённость идеи двадцать седьмого нерушима, когда он готов идти до самого конца, даже если в итоге будет неправ — это вечность. И электро появляется перед ним, когда он ловит его и смеётся, ботинки издают хлюпающий звук, когда он восстанавливает равновесие. Это не тот смех, который Зандик сможет когда-либо забыть. И не то, что он когда-либо слышал от других себя. Двадцать седьмой — это воплощение того катаклизма, который мог представлять весь из себя Второй Предвестник, если бы ему дали волю делать всё, что заблагорассудится. На этот раз пистолет заряжен энергией молний, когда двадцать седьмой приставляет дуло ко лбу первого из всех сегментов. Есть слова, которые не долетают до другого сегмента, проходят сквозь туман и теряются по пути. Зандик не шевелится, не моргает, не говорит. Не может. Сине-голубой — единственное, что находится перед ним. Раздаётся выстрел. И двадцать седьмой падает рядом с его коленями, ещё больше синего разливается вокруг. Зандик не может дышать, когда его оттаскивают в сторону. Сначала он думает, что это оригинал. Но он чувствует характерный запах химии и антисептика. Точно, он пришёл сюда, чтобы встретить тридцать шестого в первый раз. Ему жарко, и его одежда горит в пламени и гасится рефлекторным крио, когда он второй раз за три минуты видит появления Глаза Бога. Пиро падает между яростью тридцать шестого и определением его существования.) Несмотря на то, что двадцать седьмого можно считать неудачным экспериментом — Дотторе вернул его, среди остальных. Теперь тридцать четвёртый и тридцать второй не находятся в отъезде, а тридцать шестой следит за двадцать седьмым, словно это его настоящая работа. Хотя оригинал выслушал и гневную тираду сегмента пиро, и более спокойные доводы сегмента гидро, но именно Зандик, избавившийся от дрожи в руках, сказал, что ему следует вернуть всех — так Дотторе и поступил. Ему следовало знать лучше. Тем не менее, электро не принял его обратно и не ожил ни в чьих других руках. Это был интересный опыт, даже если после пришлось ещё три раза пересоздавать образец двадцати семи лет. Регратор может сколько угодно говорить, что это расточительство, Дотторе всегда может отправить ему на ночь тридцать четвёртого, как будто он не знает слабости Предвестников к его определённым личностям. (Это была одна из основных причин его внезапной идеи попробовать воссоздать свою женскую версию. Ещё раз, будто он не знает, как тридцать девятая впечатлила Арлекино и обезоружила истинного джентльмена Капитано. Это не было сложно, но интересно повозиться с женскими органами, создавая их с нуля. Хотя, возможно, ему стоило мысленно подумать о том, чтобы стать женщиной, вместо того, чтобы с «рождения» клона обрадовать его такой новостью. Зандик говорил ему, что по этой причине она его ненавидит.) В любом случае, погаснувший электро находился в его лаборатории, на его пыльной полке, после того, как он всеми способами пытался его разбить. Дотторе видит, как электро загорается в темноте помещения от одной флуоресцентной лампы. И поскольку двадцать седьмой не менялся поведением ни разу, это не может означать ничего хорошего. Он вспоминает, что Зандик должен был привезти их персональное бедствие из Сумеру вместе с гнозисами. Это не может быть хорошо. Как и всегда, он не ошибается. Двадцать седьмой глупо смел, раз решил вернуться с двумя гнозисами и одним крио Глазом Бога. Холод жжёт его сквозь латексную перчатку, когда он пытается понять: какого хрена, ты сделал?! Двадцать седьмой задыхается в его руке, дендро оскверняет сегмент, как зоны увядания в Сумеру, но, опять же, в этих тёмных глазах нет ни страха, ни сожаления. Только серьёзность и маниакальность. Безумие, худшее из всего, что он испытывал, в плоти и крови, которые он сам ему дал. — Я толкнул его в Бездну. Двадцать седьмой — это причина смерти каждого из них.