Одна квартира на двоих

      Стефани несколько секунд смотрела на парня, стоявшего за порогом, и пыталась понять, какая именно часть происходящего должна была показаться ей нормальной.       То, что незнакомый мужчина среди ночи пытался открыть её дверь своими ключами?       То, что он выглядел не как грабитель, а как человек, которого самого только что ограбили морально и, возможно, финансово?       Или то, что он назвал её квартиру своей так спокойно, будто это она сейчас стояла у него на пороге и пыталась отстоять свои права, стараясь не растерять последние капли гордости.       — Простите? — наконец сказала она.       Голос прозвучал тоньше, чем хотелось бы. В идеале Стефани должна была произнести это холодно, резко и с выражением женщины, которая уже мысленно вызвала полицию, пожарных, национальную гвардию и хотя бы одного немецкого философа для моральной поддержки. На деле она стояла босиком на старом линолеуме, в растянутой футболке, закутанная в одеяло, и чувствовала, как край ткани медленно сползает с плеча, лишая её последних остатков величия.       Мужчина нахмурился. Его пальцы сжали связку ключей так, что металл коротко звякнул в узком коридоре.       — Я спросил, что вы делаете в моей квартире.       Стефани моргнула.       Один раз.       Второй.       Потом перевела взгляд с его лица на ключи, с ключей на сумку, висевшую у него на плече. Под мышкой у него была свёрнутая куртка, рядом на лестничной площадке — рюкзак и гитарный кейс. Он стоял слишком уверенно для человека, который должен был немедленно извиниться, отступить и раствориться в подъезде как дурной сон.       — Это моя квартира, — сказала она, сильнее запахивая на себе одеяло.       Он чуть откинул голову назад, будто её слова физически его задели. Потом медленно поднял ключи между ними.       — Очень смешно, — ответил он. — Это моя квартира.       Ключи снова звякнули. Очень некрасиво. Почти оскорбительно.       Стефани посмотрела на них, потом на его лицо. В немецком языке существовало слово Backpfeifengesicht — лицо, которому хочется дать пощёчину. До этого вечера она считала его забавным лингвистическим фактом. Теперь факт стоял в коридоре, держал ключи от её квартиры и смотрел так, будто проблема была вовсе не в нём.       — Очень интересно, — сказала она. — Тогда, возможно, у нас с вами редкий случай квартирного раздвоения личности.       Он моргнул, нахмурившись сильнее.       — Что?       — Ничего. Уходите.       Она резко потянула дверь на себя. На секунду ей даже показалось, что получится. Дверь послушно дёрнулась, но парень успел выставить ладонь и удержал её, уперевшись пальцами в облупленный косяк.       Стефани застыла.       Не потому что он сделал ей больно. Потому что стало окончательно понятно: сам он не уйдёт.       — Подождите, — сказал он, уже тише, но твёрдо. — Я никуда не уйду.       — Тогда я вызываю полицию.       — Отлично. Вызывайте.       — Отлично.       — Отлично.       Они замолчали.       Это было самое тупое «отлично» в истории человеческого общения. Если бы рядом стоял преподаватель по риторике, он бы умер от стыда. Или поставил им обоим самый жирный F в истории кафедры.       Стефани медленно отпустила ручку двери и отступила на шаг. Он вошёл в квартиру, снял с плеча сумку и поставил её в коридоре у стены. Потом занёс рюкзак и гитарный кейс, с которым узкий коридор окончательно перестал быть пригодным помещением для двух людей. Его вещи заняли почти всё свободное место, её одеяло зацепилось за ручку шкафа, а воздух между ними стал слишком плотным для нормального дыхания.       Но теперь она могла рассмотреть его лучше.       Длинные волосы, которые в коридорном свете показались ей русыми, на самом деле отливали медью. Лицо узкое, тонкие губы, ровный нос. Глаза светлые — она не разобрала какие, потому что лампочка над дверью была жёлтой. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Он был старше её. Не сильно, но достаточно, чтобы это считывалось.       Самое неприятное заключалось в том, что он был симпатичным.       Не милым, не «ничего так», а именно симпатичным в том раздражающем смысле, в котором человек может быть симпатичным и при этом стоять в твоей двери с твоими ключами. Это сразу делало ситуацию хуже. Если бы он был страшным, всё было бы проще. Страшных незнакомцев можно бояться. Симпатичные незнакомцы с документами сбивали с толку: сначала хотелось вызвать полицию из-за незаконного проникновения, потом уточнить, не предусмотрена ли отдельная статья за такие скулы.       — Ваше имя? — спросила она, собрав всю волю внутри себя.       Он чуть прищурился.       — Эксл.       — Что?       — Эксл Роуз.       Стефани задержала взгляд на его лице.       Имя было из тех, которые не произносят, а выкатывают на сцену под дым-машину.       — Это настоящее имя?       Его рот дёрнулся, но не в улыбке.       — Да.       — Ясно.       — Что «ясно»?       — Ничего. Просто пытаюсь принять реальность постепенно.       Он посмотрел на неё сверху вниз. Не грубо, но оценивающе: одеяло, босые ноги, напряжённые плечи, сжатые губы. Стефани тут же выпрямилась, насколько это вообще было возможно для человека, который пытался выглядеть хозяйкой квартиры, но была завёрнута в одеяло с видом плохо собранного буррито.       — А вас как зовут?       — Стефани Сеймур.       Эксл на секунду задержал взгляд на её лице, будто примерял имя к человеку перед собой.       — Красивое имя.       — Спасибо.       — Но совершенно не подходит женщине, которая живёт в моей квартире.       Стефани медленно моргнула.       — Зато отлично подходит женщине, которая сейчас вызовет полицию.       — Вперёд. У вас хоть есть документы?       — Конечно.       — Покажите.       — Вы серьёзно?       — Абсолютно.       Она почувствовала, как злость наконец начинает вытеснять испуг. Это было полезно. Испуг делал её беспомощной, а злость хотя бы давала иллюзию, что она сейчас не развалится прямо на линолеуме в коридоре.       Она скрестила руки на груди, но одеяло предательски сползло снова. Пришлось схватить его за край и вернуть на место. Эксл заметил это движение. Конечно, заметил. И, к его чести, не улыбнулся. Стефани оценила это как редкий проблеск воспитания, но тут же решила не переоценивать.       — Сначала вы покажите свои, — сказала она.       — Я не обязан показывать документы незнакомой женщине, которая каким-то образом оказалась в моей квартире.       — А я не обязана показывать документы незнакомому мужчине, который среди ночи пытается вскрыть мою дверь.       Он поднял ключи чуть выше.       — Я её не вскрывал. У меня ключ.       — Вот именно это меня и тревожит.       Они снова уставились друг на друга.       Где-то в комнате тихо продолжала работать игра на компьютере. Стратегия, которую Стефани оставила на паузе, теперь казалась издевательством. Ещё десять минут назад она защищала виртуальную империю от врагов. Теперь её реальную империю размером в одну комнату и кухню штурмовал какой-то парень с таким уверенным лицом, будто следующий ход уже давно был за ним.       Эксл первым отвёл взгляд. Он резко выдохнул через нос, опустил сумку на пол, и та тяжело стукнулась о линолеум. Стефани вздрогнула, но тут же сделала вид, что просто поправляет одеяло.       — Ладно, — сказал он. — Давайте так. Я покажу эти несчастные документы. Потом вы покажете свои. Потом кто-то из нас извинится и уйдёт.       — Прекрасный план.       — Рад, что вы согласны.       — Я не сказала, что это будете не вы.       Он усмехнулся. Не весело. Скорее нервно. Уголок рта дрогнул и сразу вернулся на место.       — У вас очень приятная манера общения.       — Удивительно, правда? А то ведь вечер начинался так спокойно.       — Он вообще не должен был начинаться в моей квартире.       Стефани посмотрела на него так, будто он только что добровольно наступил на мину и спросил, почему там что-то щёлкнуло.       — Ещё раз скажете «в моей квартире», и я перестану отвечать за тон разговора. — Произнесла девушка.       — А сейчас отвечаете?       — Из последних сил.       Эксл открыл боковой карман сумки и достал папку. Движения у него были резкие, но не суетливые. Это раздражало. Стефани хотелось, чтобы он нервничал заметнее. Чтобы ронял бумаги, путался, выглядел виноватым.       Он протянул ей папку.       Стефани взяла её осторожно, как берут предмет, который может взорваться. На первой странице стояли адрес, её адрес, её номер квартиры, подписи, печати и название агентства.       Бюро недвижимости «Купиквартиру».       Она почувствовала, как внутри что-то неприятно провалилось.       Не сильно. Пока не до конца. Просто маленький внутренний лифт сорвался на пару этажей вниз и застрял между «не может быть» и «ну конечно, может, ты же видела название».       Стефани подняла глаза. Эксл внимательно следил за её лицом. Судя по тому, как его плечи напряглись, он успел понять, что ничего хорошего на её лице сейчас не написано.       — Когда вы подписали договор? — спросила она.       Он нахмурился.       — Позавчера.       Стефани снова заглянула в бумаги.       Позавчера.       Её договор был оформлен днём раньше. Разница в один день. Один чёртов день между «я наконец-то купила квартиру» и «добро пожаловать в юридический цирк».       — Кто с вами работал?       — Лонгсвил.       Стефани медленно закрыла глаза.       Вот так, видимо, и звучал момент, когда вселенная наклонялась к тебе поближе и шептала: «Ты думала, хуже уже не будет? Подержи моё пиво».       Он помолчал. Потом медленно опустил взгляд на листы в её руках.       — Вы тоже через «Купиквартиру»?       Стефани поморщилась.       Вот теперь это прозвучало по-настоящему ужасно.       Когда она сама читала это название в газете, оно казалось просто глупым. Дешёвым, да. Слишком прямолинейным, да. Но в тот момент рядом стояли слова «студентам скидки», «недорого» и «в любом районе города», а человеческий мозг, загнанный общагой и отсутствием денег, умел очень быстро отключать чувство вкуса ради надежды.       Но когда взрослый мужчина с документами на её квартиру произнёс «Купиквартиру» вслух, название внезапно раскрылось во всей своей ублюдской красоте.       Это было не агентство недвижимости. Это был огромный ред флаг, который забирает деньги, достоинство и остатки критического мышления.       — Господи, — сказала она тихо. — Нас, кажется, ограбили люди, которые назвали своё агентство «Купиквартиру».       Эксл несколько секунд смотрел на неё, потом коротко, зло усмехнулся и опустил взгляд на договор.       — Когда вы произносите это вслух, звучит особенно паршиво.       — Оно и без меня звучит паршиво. Просто раньше я почему-то не вслушивалась.       — Я тоже.       — Отлично. Значит, нас не просто ограбили. Нас ограбили под вывеской, которая буквально предупреждала, что мы идиоты.       — Не уверен, что это поможет в суде.       — Зато отлично поможет мне ненавидеть себя ближайшие несколько лет.       — Слушайте, я ехал сюда двенадцать часов, — сказал он уже тише. — С кучей шмотья и спиной, которая меня ненавидит. Я заплатил за эту квартиру всё, что у меня было, и думал, что сегодня просто открою дверь, брошу вещи и лягу. А вместо этого у меня в квартире стоит девушка в одеяле и смотрит так, будто я пришёл её убивать.       — А я не должна так смотреть?       Он помолчал.       — Должна. Но мне от этого не легче. Нужно что-то делать.       Стефани молча развернулась и пошла в комнату. Одеяло волочилось за ней по полу, как плащ самой нелепой королевы в истории недвижимости. Она чувствовала его взгляд между лопаток и злилась ещё сильнее, потому что спина в такие моменты почему-то всегда выглядит уязвимо.       В комнате она резко скинула одеяло на диван. Хватит. Если уж её жизнь решила разваливаться на глазах у постороннего мужчины, пусть хотя бы не в образе того самого хренового буррито.       Оставшись в пижаме — старых шортах и растянутой футболке, в которой она ещё полчаса назад чувствовала себя свободным человеком, а теперь подозрительно напоминала человека, застигнутого при эвакуации, — Стефани достала свою папку из сумки.       На секунду она задержалась, выпрямилась, пригладила волосы ладонью и только после этого вернулась в коридор. Не потому что ей было важно, как она выглядит. Конечно нет. Просто достоинство иногда держится на совсем идиотских вещах.       Она сунула папку Экслу.       Он взял её.       Прочитал первую страницу.       Потом вторую.       Потом снова первую.       Его пальцы медленно сжались на краю бумаги. Стефани заметила, как на скулах у него напряглись мышцы.       — Нет, — сказал он.       — Что «нет»?       — Нет.       — Очень содержательно. Вы всегда так разговариваете или только я не угодила?       Он поднял на неё глаза. В них уже не было прежней уверенности. Только злость, недоверие и что-то ещё, слишком похожее на страх.       — Это какая-то ошибка.       — Какая проницательность, мистер Роуз.       — Не начинайте.       — Я? Ещё даже не пыталась.       Он перелистнул бумаги ещё раз, будто надеялся, что текст на них изменится от силы его раздражения. Потом повернулся боком к свету из комнаты, поднёс лист ближе и снова пробежал взглядом по строкам.       — Здесь тот же адрес.       — Не может быть.       — Та же квартира.       — Невероятное совпадение.       — Та же фирма.       — К сожалению.       — И дата почти та же.       — Поздравляю, мы оба идиоты с папками.       — Я не идиот.       — Я тоже так думала о себе примерно десять минут назад.       Он резко выдохнул и провёл рукой по волосам, откидывая их с лица. Несколько прядей тут же упали обратно. Его пальцы дрожали. Совсем немного, почти незаметно. Но дрожали. Это разозлило Стефани ещё сильнее. Потому что он не выглядел мошенником.       Мошенник должен был выглядеть иначе. Увереннее. Наглее. С улыбкой, в дорогом пальто, с лицом мистера Лонгсвила, который обещал студентам небывалые скидки и, вероятно, продавал одну и ту же квартиру всем, кто не мог произнести слово «первоначальный взнос» без слёз.       Эксл выглядел так, будто его тоже только что ударили по голове. А это было ужасно неудобно. Гораздо проще ненавидеть человека, если он виноват. Когда он просто такой же пострадавший, ненавидеть сильно сложнее. Но желание оставаться единственной хозяйкой этой лачуги всё-таки давало отголоски слепой ненависти.       — Звоните им, — сказал он.       — Что?       — В агентство. У вас есть номер?       — Есть.       — Звоните.       — Почему я?       — Потому что вы стоите ближе к телефону.       — У меня мобильный.       — Тогда потому что вы уже его достали.       Стефани обратила внимание на свою руку и поняла, что действительно держит телефон. Прекрасно. Тело уже действовало без согласования с мозгом. Следующим шагом оно, вероятно, само напишет завещание.       Она набрала номер мистера Лонгсвила.       Эксл шагнул ближе, но тут же остановился, будто сам понял, что расстояние между ними и так было неприлично маленьким для людей, которые пять минут назад собирались вызвать друг на друга полицию. Он скрестил руки на груди и уставился на телефон.       Длинные гудки.       Один.       Второй.       Третий.       Пятый.       Десятый.       С каждым гудком лицо Эксла становилось жёстче. Стефани ловила это боковым зрением: как он сжимает челюсть, как большим пальцем нервно трёт костяшку на другой руке, как взгляд становится неподвижным.       Никто не ответил.       Она сбросила и набрала снова.       На третий звонок вместо гудков раздался механический голос:       — Набранный вами номер временно недоступен.       Стефани медленно опустила телефон.       — Ну? — спросил Эксл.       — Временно недоступен.       — Временно?       — Да. Как наша способность принимать разумные финансовые решения.       Он выругался.       Несколько секунд они молчали. Где-то в кухне старый холодильник внезапно включился и загудел так, будто внутри него проснулся маленький трактор и решил высказать своё мнение по делу. Оба одновременно повернули головы на звук.       — Это тоже ваше? — спросил Эксл.       — Если сломается, будет ваше.       Он хмыкнул, но почти сразу снова стал серьёзным. Достал свой телефон, нашёл номер в записной книжке и набрал. Стефани смотрела, как он прижимает аппарат к уху, как сначала стоит неподвижно, потом начинает медленно ходить по коридору туда-сюда, насколько позволяли стены. Два шага к двери. Разворот. Два шага обратно.       Результат оказался тем же.       Гудки.       Тишина.       Механический голос.       Пустота.       Эксл опустил телефон и несколько секунд просто смотрел на экран.       — Чёрт, — сказал он уже тише.       Стефани почувствовала, как злость начинает расползаться внутри холодом.       Это уже не было смешно.       То есть смешно, конечно, было. Где-то далеко, в аду, наверное, сидел отдельный демон, отвечающий за ипотечный юмор, и хлопал в ладоши. Но Стефани почему-то не хотелось аплодировать вместе с ним.       Она вспомнила, как мистер Лонгсвил улыбался ей в офисе. Как говорил, что студентам нужно помогать. Как уверял, что с документами всё в порядке. Как она подписывала бумаги, слишком счастливая, чтобы задавать лишние вопросы. Как родители говорили по телефону, что гордятся ею. Как она обещала им, что всё проверила.       В горле стало сухо.       Она сглотнула и крепче сжала телефон.       — Я вызываю полицию.       Эксл поднял голову.       — Вы уже это говорили.       — Теперь я говорю серьёзнее.       — Вызывайте.       Она набрала 911.       Пока объясняла оператору ситуацию, Эксл отошёл к стене и снова начал перебирать документы. Он читал свои бумаги, потом её, потом снова свои, словно где-то между строками могло резко появиться решение.       Оператор задавала вопросы: Адрес. Есть ли угроза жизни. Есть ли оружие. Кто находится в квартире.       Стефани посмотрела на Эксла. Он тоже посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько раздражённого ожидания, что она не удержалась.       — Незнакомый мужчина.       Он вскинул брови.       — С ключами, — добавила она.       Эксл немного скривил губы.       — И правами на эту же квартиру, — сказал он достаточно громко, чтобы оператор, возможно, тоже услышала.       Стефани отвернулась.              Через двадцать минут в дверь постучали.       За это время они успели сделать почти всё, что могли сделать два человека в состоянии паники: ещё раз позвонить в агентство, найти визитку Лонгсвила, сравнить подписи, проверить адрес, поругаться из-за того, кто первым должен был понять, что агентство с названием «Купиквартиру» не могло быть вершиной деловой надёжности, и сотни раз сказать друг другу «это моя квартира» с такой интонацией, будто от громкости зависело право собственности.       Полицейский оказался крупным мужчиной лет сорока пяти, с усталым лицом и выражением человека, которого среди ночи вызвали не на преступление, а на человеческую глупость в особо крупном размере.       Он вошёл в коридор, снял фуражку, оглядел их с папками, дорожную сумку у стены, старый шкаф, который выглядел и свидетелем, и соучастником, и тяжело вдохнул.       — Добрый вечер. Кто вызывал?       — Я, — сказала Стефани.       — Она, — одновременно сказал Эксл.       Полицейский посмотрел на них обоих.       — Хорошо, — произнёс он после паузы. — Начнём с того, что никто никого не убил. Уже приятно.       — Пока нет, — сказала Стефани.       Эксл повернул к ней голову.       — Вы слышали?       Полицейский даже не моргнул.       — Я слышал много чего за свою карьеру, сынок. Это пока не самое страшное.       Стефани чуть не сказала, что «сынок» звучит справедливо, потому что Эксл вёл себя как человек, которому давно пора было объяснить правила проживания в цивилизованном обществе. Но сдержалась.       За два года учёбы на переводчика она успела выучить достаточно немецких слов, чтобы мысленно описать почти любую разновидность человеческой глупости. Включая ту, что стоит в коридоре с договором на твою квартиру. Но сейчас при полицейском немецкий выглядел бы не как образование, а как лишний повод закатить глаза. Поэтому Стефани промолчала.       Полицейский попросил документы.       Они оба протянули папки почти одновременно. Руки неловко встретились в воздухе, и Стефани тут же отдёрнула свою, не желая даже сейчас признавать, что у них теперь общая проблема. Эксл сделал то же самое.       Полицейский молча посмотрел на них, потом забрал обе папки сразу.       Он просмотрел бумаги Стефани, потом бумаги Эксла. Чем дольше он читал, тем сильнее хмурился. Потом достал блокнот, записал адрес, имена, название агентства, номер телефона, дату сделки.       Стефани всё это время стояла рядом и чувствовала, как холод от пола поднимается по ногам. Эксл стоял у стены, скрестив руки на груди. Снаружи он выглядел спокойнее, чем она. Но Стефани видела, как он постукивает пальцем по локтю. Быстро. Нервно. Почти в ритм какой-то внутренней музыки, от которой ему самому, кажется, было не по себе.       — Вы оба утверждаете, что купили эту квартиру? — спросил полицейский.       — Да, — сказала Стефани.       — Да, — сказал Эксл.       — Через одно агентство?       — Да.       — И оба получили ключи?       — Да.       Полицейский поднял глаза от бумаг. Его взгляд скользнул от неё к Экслу и обратно.       — Похоже на мошенничество.       — Спасибо, — сказала Стефани. — Вы нам очень помогли.       Эксл бросил на неё взгляд, но спорить не стал.       — Что теперь? — спросил он.       Полицейский закрыл одну папку, потом вторую.       — Теперь вы подаёте заявление. Нужно будет проверить агентство, регистрацию, банк, продавца, всю цепочку сделки.       — И кто должен уйти? — быстро спросила Стефани.       Вопрос вылетел резче, чем она хотела. Полицейский взглянул на неё внимательнее.       — В каком смысле?       — В прямом. Кто из нас сейчас должен покинуть квартиру?       Эксл выпрямился.       — Я точно никуда не поеду.       — Поедете, потому что я была здесь первая.       — На несколько часов.       — В юридической войне важна каждая минута.       — Вы это сейчас придумали?       — Да. Но это точно похоже на правду.       Полицейский поднял руку, останавливая их прежде, чем они снова превратят коридор в дешёвую версию суда.       — Я не могу просто взять и выселить кого-то из вас.       — Почему? — одновременно спросили они.       Полицейский смотрел на них так, будто именно в этот момент окончательно уверился, что вера в человечество была ошибкой, но уже поздно что-то менять.       — Потому что у вас обоих есть документы. У вас обоих есть ключи. Вы оба утверждаете, что действовали добросовестно. Это спор о праве собственности и возможное мошенничество. Разбираться будет суд.       — Суд? — переспросила Стефани.       Она представила залы, бумаги, адвокатов, деньги, которых уже не было, месяцы ожидания, родителей, которым придётся звонить, университет, работу, кредит.       Эксл, кажется, тоже услышал в этом слове не правосудие, а долгий скрежет будущих проблем. Его лицо заметно потемнело. Он отвернулся к стене и провёл ладонью по затылку, сжав волосы у основания шеи.       — А до суда? — спросил он.       Полицейский пожал плечами.       — До суда вам нужно решить вопрос проживания самостоятельно.       Стефани медленно повернулась к нему.       — То есть вы предлагаете мне жить с ним?       — Я ничего не предлагаю. Я говорю, что не могу его выгнать.       — А меня? — уточнила девушка.       — И вас не могу. — он немного помолчал и продолжил. — Советую не трогать вещи друг друга, не менять замки, не применять силу и как можно скорее обратиться к юристу. Завтра подайте заявление в участок. И сохраните все документы.       — А если он попытается меня выгнать? — спросила Стефани.       Эксл резко повернулся к ней.       — Я не собираюсь вас выгонять.       — Вы двадцать минут называете мою квартиру своей.       — Потому что она моя.       Стефани развела руками и посмотрела на полицейского.       — Видите?       Полицейский вяло потёр переносицу.       — Если кто-то начнёт угрожать, звоните. Если кто-то ударит, звоните. Если кто-то сменит замки, звоните. Если вы просто будете спорить, чья это квартира, постарайтесь делать это не через 911.       Стефани сжала губы.       Эксл отвернулся к стене.       Полицейский уже собирался уходить, но остановился у двери.       — И ещё.       Они оба уставились на него.       — Я понимаю, что ситуация неприятная. Но, судя по договорам, вы оба можете быть потерпевшими. Так что, возможно, вам стоит хотя бы временно не считать друг друга преступниками.       Он вышел.       Дверь закрылась.       В квартире стало тихо.       Слишком тихо.       Стефани стояла в коридоре и смотрела на Эксла. Эксл смотрел на неё. Между ними лежали две папки, дорожная сумка, рюкзак, гитара, старый линолеум и осознание, что жизнь только что сделала сальто.       — Я не буду с вами жить, — сказала Стефани.       Эксл поднял брови, но голос у него был уже не таким острым.       — Я тоже не собираюсь.       — Отлично.       — Отлично.       — Прекратите повторять за мной.       — Я сказал первым.       — Вам сколько лет?       — Двадцать семь.       — Тогда ведите себя соответственно.       — А вам?       — Двадцать один.       — Это многое объясняет.       Стефани медленно вдохнула. Пальцы сжались сами по себе.       — Что именно?       Эксл посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало. Не насмешливо. Устало. Потом кивнул на папку в её руке.       — То, что вы думаете, будто если повторять «моя квартира», она от этого действительно станет вашей.       Она открыла рот.       Закрыла.       Потому что в моменте даже не нашла, что ответить. А когда ответ пришёл, было уже поздно. В немецком для этого тоже существовало слово — Treppenwitz, остроумная реплика, которая приходит в голову слишком поздно. Стефани ненавидела, когда язык был прав.       — Уходите, — сказала она вместо идеального ответа.       — Куда?       — Мне всё равно.       — У меня нет других вариантов.       — Это не моя проблема.       — Теперь, кажется, ваша тоже.       Он сказал это не с победой. Не с издёвкой. Скорее с такой утомлённой злостью, от которой в маленьком коридоре стало теснее.       Стефани глубоко вздохнула и невольно поморщилась.       — У вас нет друзей?       — Есть.       — Вот и прекрасно. Идите к ним.       — Уже за полночь.       — Уверена, ваши друзья всё равно будут рады.       — Один из них живёт с девушкой, которая меня ненавидит.       — Умная женщина.       — Второй ночует в репетиционной.       — Вы музыкант, как и он? Тогда это должно быть привычно.       Эксл резко поднял голову. Взгляд стал жёстким.       — Я купил квартиру, чтобы перестать ночевать где попало.       Фраза прозвучала грубее, чем всё до этого. Не громче. Именно грубее. Как удар не по ней, а по чему-то внутри него самого.       Стефани замолчала.       Эксл тоже, кажется, пожалел, что сказал это вслух. Он отвёл взгляд, наклонился к своей сумке и достал оттуда домашние тапки.       — Я останусь на ночь, — сказал он.       — Нет.       — Да.       — Нет.       — Стефани, мне некуда идти.       Она вздрогнула от того, как он произнёс её имя. Не мягко. Скорее вяло, почти без наглости. И от этого стало только хуже.       — Мне тоже, — сказала она.       Слова вылетели сами.       И повисли между ними.       Стефани вдруг почувствовала, как сильно разбита. Усталость накрыла её сразу, всем весом: рабочее лето, переезд, вино, счастье, страх, полиция, документы, чёртовы «Купиквартиру», Эксл Роуз.       Она прошла в комнату и села на край дивана, не закрывая дверь. Из комнаты был виден почти весь коридор: кусок старого шкафа, входная дверь и Эксл, который так и остался стоять на месте.       Диван скрипнул. Конечно. В этой квартире даже мебель не могла молчать.       Несколько секунд мужчина просто стоял, опустив руки вдоль тела, потом медленно провёл ладонью по лицу. Движение было таким вымученным, что Стефани на мгновение стало почти неловко за всю свою злость.       Почти.       — Я могу спать на полу, — сказал он.       — Как благородно.       — Или на кухне.       — Табуретки вряд ли вас выдержат.       — Я не собирался спать на табуретках.       — Хорошо. Они ещё не готовы умереть.       Он посмотрел на неё из коридора. Волосы снова упали ему на лицо, и он раздражённо убрал их назад.       — Вы всегда такая?       — Какая?       — Невыносимая.       — Нет. Обычно хуже. Сегодня я просто устала.       Он неожиданно усмехнулся. Совсем коротко. Почти незаметно.       Стефани это не понравилось.       Ей вообще не нравилось, что он умеет усмехаться. Люди, которые вторгаются в чужую квартиру, должны быть лишены мелкой привлекательности по закону. Это следовало бы прописать в Конституции. Или хотя бы в правилах проживания.       — Слушайте, — сказала она, поднимаясь с дивана. — Давайте проясним. Это временно. Завтра утром мы идём в полицию, потом к юристу, потом выясняем, что делать. Сегодня вы можете остаться только потому, что я не хочу, чтобы меня потом обвиняли в том, что я выгнала на улицу человека с сомнительным именем и сомнительными документами.       Эксл склонил голову набок.       — Документы у меня такие же, как у вас.       — Вот именно. Сомнительные.       — Логично.       Она оглядела комнату. В ней был один диван. Один. Не кровать, не раскладушка, не кресло. Один несчастный диван, который ещё час назад казался личной царской ложей, а теперь за него, похоже, тоже придётся бороться.       — Я сплю на диване, — сказала она.       — Кто бы сомневался.       Она подозрительно взглянула на него.       — Вы слишком быстро согласились.       — Потому что я не самоубийца.       — Разумно.       — Я лягу на полу.       — На кухне.       — В комнате.       — Нет, на кухне.       — Там холодно.       — Наденьте куртку.       — Прикалываетесь?       — Я абсолютно серьёзно.       Эксл сделал несколько шагов в коридор и из него посмотрел на пол в кухне. Потом перевёл взгляд на неё. Потом на диван. Потом снова на неё. Его лицо на секунду стало таким, будто он всерьёз прикидывает, насколько унизительно будет спорить за место на полу.       — Вы понимаете, что я тоже заплатил за эту квартиру?       — А вы понимаете, что я была здесь первая?       — На несколько часов.       — Мы уже обсуждали. В юридической войне важна каждая минута.       Он покачал головой.       — Вы невозможны.       — А вы незапланированы.       На этом спор временно закончился. Не потому что кто-то победил, а потому что оба были слишком вымотаны, чтобы продолжать. Иногда перемирие наступает не из-за мудрости, а потому что у людей заканчивается заряд батареи. В человеческом организме тоже должен быть индикатор: «осталось 3%, подключите к розетке или прекратите спорить со всеми подряд».       Стефани открыла высокий старый шкаф и тут же пожалела об этом. Дверца скрипнула так протяжно, будто шкаф был против новых жильцов в принципе. Внутри пахло пылью, чужой жизнью и тем странным ароматом старой мебели, который всегда заставлял думать, что внутри когда-то хранили не одежду, а семейные тайны.       Она нашла старое покрывало, встряхнула его и тут же отступила от небольшого облака пыли.       Эксл стоял в дверном проёме и наблюдал.       — Даже не начинайте, — сказала она.       — Я молчу.       — У вас лицо с субтитрами.       — Что?       — Берите.       Она протянула ему покрывало двумя пальцами. Он принял его без комментариев.       — Ванная там. Можете взять одно полотенце с полки, но только не красное, — сказала она, показывая рукой. — Кухня там. Холодильник не трогать.       — С чего бы?       — Потому что там мои продукты.       Эксл смотрел на неё так, будто спорить с ней из-за холодильника было ниже его достоинства, но только потому, что достоинство сегодня и так лежало где-то рядом с плинтусом.       — Ладно, — сказал он. — Пусть холодильник пока будет вашим.       — Пока?       — Не начинайте.       Он снова усмехнулся. Стефани отвернулась, чтобы не видеть.       Пока он ушёл в ванную, она вернулась к компьютеру и закрыла игру. Империя на экране так и осталась недостроенной. Очень символично. Даже слишком.       Она выключила монитор, хотела убрать бокал с вином, но оценив ситуацию, выпила залпом остатки и немного поморщилась.       Квартира выглядела почти так же, как час назад. Но теперь в квартире был чужой человек.       Нет.       Не чужой.       Это было бы проще.       В квартире был человек, который имел такие же ключи, такие же права, такую же злость и, возможно, такую же дыру внутри, куда только что провалились деньги, надежды и нормальный сон.       Стефани легла на диван, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок. Через несколько минут Эксл вышел из ванной. Он прошёл по коридору тише, чем она ожидала, бросил куртку на пол, потом, видимо, вспомнил, где находится, поднял её и положил рядом с сумкой.       Маленькая победа цивилизации.       Он устроился на полу в кухне, ближе к открытой двери, завернувшись в старое покрывало. Было ясно, что ему совершенно неудобно. Она слышала, как на кухне зашуршало покрывало. Как он переворачивался с бока на бок или с бока на спину. Потом что-то глухо стукнуло. Кажется, Эксл задел ногой один из табуретов.       — Осторожнее там, — сказала Стефани из комнаты.       — Я стараюсь не умереть на этой хреновой кухне, — отозвался он.       — Очень ценю. Мне сейчас не хватало только трупа.       Он тихо фыркнул, но ничего не ответил.       Свет в комнате был слишком ярким для такой ночи: безжалостный, жёлтый, подчёркивающий старые пятна на обоях, неровный край шкафа и тот факт, что её первая взрослая квартира уже в первый вечер превратилась в апокалипсис.       — Я выключу свет, — сказала она громче, чтобы он услышал на кухне.       — Выключайте.       Она потянулась к выключателю у стены.       Щелчок.       Комната погрузилась в темноту. Из кухни ещё пару секунд доносилось шуршание, потом скрипнула табуретка, и всё стихло.       Почти.       Потому что старый холодильник тут же решил напомнить, что в этой квартире даже бытовая техника не собиралась уважать драматические паузы.       Стефани лежала неподвижно, слушая, как за окном проезжают редкие машины, как гудит холодильник, как где-то в стене тихо щёлкает труба. Она чувствовала себя так, будто её первый вечер свободы кто-то взял, скомкал и бросил в мусорное ведро с надписью «американская мечта, уценка».       Она долго не могла уснуть. Думала о родителях. О мистере Лонгсвиле. О том, что утром придётся снова куда-то звонить, что-то объяснять, доказывать, писать заявления. О том, что её квартира больше не была просто квартирой. Она стала катастрофой.       И ещё она думала о том, что на полу за стеной спит Эксл Роуз.       Незнакомец.       Возможно, такой же идиот, как она.       Возможно, такой же потерпевший.       Она почти уснула, когда из кухни донёсся тихий скрип, потом снова удар.       Стефани открыла глаза.       — Вы живы?       — Я только что познакомился с ножкой стола. Ближе, чем планировалось.       — Рада, что у вас появляются новые друзья.       — Не думаю, что мы поладим.       — Verdammt nochmal, — сказала она достаточно громко, чтобы он услышал.       — Что это значит? — спросил он.       — Спокойной ночи.       — Не похоже.       — В немецком всё звучит серьёзнее.       — Вы меня оскорбили?       — Что вы.       Он помолчал.       — Ладно, спокойной ночи.       Стефани отвернулась к спинке дивана и впервые за весь вечер почти улыбнулась. Совсем чуть-чуть.       Потом холодильник снова загудел, диван под ней скрипнул, Эксл на полу раздражённо зашевелился, и улыбка исчезла.       Нет, решила она.       Это не было смешно.       Это была трагедия.