Одна квартира на двоих

      Стефани проснулась от холода, сначала даже не сразу поняв, где находится, потому что одна нога вылезла из-под одеяла, шея затекла, отчего сразу было понятно, чем кровать лучше дивана. А в комнате стояла та самая утренняя тишина, в которой любые вчерашние события кажутся сном.       Она открыла глаза, несколько секунд смотрела в потолок, потом медленно повернула голову к открытому проёму в кухню и вспомнила всё сразу: квартиру, документы, полицию, Эксла Роуза, его гитарный кейс у стены и кухонный пол, на котором он в итоге остался ночевать, потому что другого варианта ночью у них обоих уже не было.       Из кухни донеслось ровное, чуть хриплое покашливание, и это означало, что он не исчез, не передумал, не растворился вместе со своими претензиями на эту жилплощадь.       Стефани осторожно села, стараясь не шуметь, но диван всё равно скрипнул, её лицо исказила гримаса разочарования в своих ниндзя-способностях.       В кухне что-то шевельнулось.       — Вы проснулись? — спросил Эксл хриплым голосом.       Стефани застыла на месте, прижимая одеяло к груди.       — Нет. Это диван решил высказаться.       Она нащупала ногой тапок, потом второй, который почему-то оказался почти у шкафа, встала и подошла к проёму. Эксл лежал на полу, завернувшись в старое покрывало, под головой у него была куртка, рядом стояла сумка, рюкзак был задвинут под стол, а гитарный кейс у стены вообще выглядел так, будто стоял здесь всю жизнь.       Сам Эксл выглядел плохо: волосы спутались, на щеке отпечаталась складка от ткани, глаза были красные от недосыпа, и вся его вчерашняя наглая уверенность теперь держалась разве что на упрямстве, потому что кухня за ночь явно показала, кто здесь главный.       Он всё ещё ужасно её раздражал. Человека, который выглядит усталым и помятым, скорее хотелось пожалеть, чем выкинуть на улицу.       — Живы? — спросила она.       Эксл, поморщившись, несколько секунд просто смотрел в потолок, будто пытался мысленно собрать позвоночник заново.       — Если это жизнь, у меня есть претензии.       Стефани в ответ лишь недовольно хмыкнула, у неё тоже было полно жалоб на такую судьбу. Он перевёл на неё взгляд, но продолжать этот диалог не стал, только провёл ладонью по лицу, потом по волосам, убирая их назад.       — Сколько времени?       — Восемь тридцать.       Эксл коротко выдохнул, и в этом выдохе было всё: недосып, жёсткий пол, гудящий холодильник и слабая надежда на то, что кто-нибудь всё-таки проснётся и отменит вчерашний вечер как ошибку системы.       — Прекрасно.       — У вас планы на утро?       — Были. Проснуться в своей квартире.       Стефани сжала губы.       — Мне нужен кофе.       Эксл не понял, как это может его касаться, и произнёс первое, что пришло на ум:       — Поздравляю.       — Вы лежите перед плитой.       Он повернул голову и посмотрел на свои ноги, которые действительно перекрывали почти весь проход к кухонной тумбе.       — Не то что у меня был выбор, где устроиться на ночь.       — Да-да, я помню. Не прибедняйтесь, а просто пустите меня сварить кофе.       Эксл сел, глубоко вздохнул и, явно собрав остатки воли, медленно поднялся с пола, с тем страдальческим выражением лица, с каким люди встают после ночи, проведённой не столько во сне, сколько в мечтах о мягкой поверхности. Мужчина сложил покрывало небрежно, но хотя бы не бросил его комом, и положил на стул.       Стефани прошла мимо него и достала банку с кофе, маленькую медную турку и любимую кружку, подаренную другом с курса: на ней участникам группы раммштайн были коряво прифотошоплены абсурдные маленькие кофейные чашечки, а надпись «Bleib ruhig und trink Kaffee» пыталась изображать немецкую версию «Keep calm and drink coffee». Обычно она обожала эту кружку за идиотизм, доведённый почти до искусства. Сегодня она выглядела как издевательство: спокойствие закончилось ещё ночью, а кофе только предстояло сварить.       Нормальное утро, как выяснилось, было понятием гибким.       Она налила воду, насыпала кофе, поставила турку на конфорку и только тогда заметила, что Эксл всё ещё стоит рядом, не уходя из кухни.       — Что? — спросила она.       — Мне тоже нужен кофе.       Стефани медленно повернула голову.       — Ну конечно.       — Я спал на полу.       — Я в курсе. Вы делали это на полу моей кухни.       Он посмотрел на неё устало, без прежней резкости, и это бесило сильнее, чем если бы он начал спорить.       — Одна чашка, — сказал он. — Если это окончательно не разорит вас.       Стефани хотела ответить что-то колкое, но вместо этого молча достала вторую кружку — старую, оставшуюся от прежнего владельца, с надписью «Chicago loves you», — и поставила её рядом со своей.       Эксл посмотрел на кружку, но комментировать не стал. Видимо, даже у него утром был ограниченный лимит на сарказм.       Закипающий кофе начал подниматься в турке. Стефани сняла его с огня, подождала несколько секунд и поставила обратно, глядя, как тёмная пена снова медленно собирается у края. Этот маленький, привычный процесс почему-то успокаивал: вода, кофе, огонь, контроль. Хотя бы здесь всё зависело от неё, а не от мистеров Лонгсвилов, банков и какого-то агентства с названием, которое теперь хотелось произносить только в присутствии адвоката.       Она разлила кофе по кружкам. Себе — чуть больше. Это было мелочно, но утро не располагало к благородству.       Эксл заметил, однако ничего не сказал. Просто взял свою кружку и сел за стол, отодвинув папку с документами подальше от края. Кофе получился крепким и горьким. Не идеальным, но возвращавшим границы реальности.       Эксл сделал глоток и на секунду прикрыл глаза.       — Неплохо, — сказал он.       — У вас невысокая планка.       — Похоже, ей не суждено подняться в ближайшее время.       Стефани тоже сделала глоток. Кофе обжёг язык, но в голове стало чуть яснее.       — Тогда начинаем звонить, — сказала она.       Эксл поставил кружку на стол.       — Начинаем.       После этого они замолчали. За окном уже ехали машины, где-то в доме хлопнула дверь, наверху включилась вода, и весь мир начинал день с такой спокойной уверенностью, будто в нём не существовало ничего плохого.       Стефани взяла телефон.       — Нужно звонить… В агентство, Лонгсвилу, банк, юристам и всем остальным людям, которые ещё не успели испортить нам утро.       Она набрала первый номер. Гудки шли долго, потом механический голос сообщил, что номер временно недоступен. Стефани сбросила, набрала ещё раз и получила тот же ответ, от которого внутри неприятно сжалось.       — Теперь Лонгсвил, — сказал Эксл.       Стефани открыла последние вызовы. Номер был там, потому что ночью она уже звонила ему с той наивной злостью, с которой люди ещё верят, что взрослый мужчина, продавший им квартиру, обязан взять трубку и объяснить, почему в коридоре стоит другой покупатель.       Она нажала вызов и поднесла телефон к уху.       Абонент всё ещё был недоступен.       Стефани сбросила и несколько секунд смотрела на экран, будто номер мог передумать и сам перезвонить из чувства стыда.       Эксл молча достал свой телефон, нашёл тот же контакт у себя в последних вызовах и тоже набрал. Ответ был таким же.       Он опустил телефон на стол и тихо выругался, но с таким чувством, что Стефани не стала делать ему замечание. Утро уже перешло ту границу, где мат казался не нарушением приличий, а кратким юридическим заключением.       — Банк, — сказала она.       С банком оказалось хуже, потому что банк отвечал.       Стефани называла номер договора, дату сделки, адрес, свои данные и слушала сотрудницу, которая говорила ровно и вежливо, как человек, обученный делать вид, что его волнуют чужие катастрофы. Эксл стоял рядом и молча листал свою папку, иногда разворачивая к ней нужную страницу и показывая пальцем строку, которую она должна была зачитать; Стефани не благодарила, он не ждал, и это странное, вынужденное сотрудничество раздражало её почти так же сильно, как сама ситуация.       — Да, я понимаю, — сказала она в трубку, чувствуя, как начинает болеть голова. — Но если сделка спорная, платежи можно приостановить?       Она слушала, глядя на край стола.       — То есть до официального решения или заявления, которое ещё должно быть рассмотрено, платежи продолжаются. Прекрасно. Спасибо.       Она отключилась.       — Серьёзно? — спросил Эксл. — Хотя да, я бы тоже на месте банка с радостью получал деньги с двух счетов за одну квартиру.       — У вас тоже заём? — спросила Стефани.       — Конечно.       Эксл посмотрел на неё так, что стало понятно: вопрос уже стоял слишком близко к личному. Стефани не стала уточнять. Но ей ужасно хотелось понять, насколько сильно его тоже прижало, но этот интерес был неуместным, а ещё слишком человеческим, поэтому она убрала его туда же, куда уже убирала сочувствие, растерянность и желание спросить, болит ли у него спина после ночи на полу.       — У университета есть юридическая консультация, — сказала она. — Для студентов. Возможно, хотя бы подскажут, куда идти.       — Звоните, — сказал Эксл.       — Сначала надо найти номер.       Стефани вышла из кухни в комнату, села за компьютер, включила его, открыла сайт университета и несколько минут искала раздел с юридической консультацией для студентов.       Хотя, конечно, после банка говорить ещё с одним вежливым человеком, который будет задавать очевидные вопросы и произносить слово «ситуация» так, будто оно что-то смягчает, не хотелось совсем.       Найдя номер, Стефани переписала его на обрывок старого конверта и вернулась на кухню. Эксл молча развернул к ней свою папку и подвинул ближе лист с данными договора.       — Чтобы не искать, — сказал он.       Стефани посмотрела на лист, потом на него.       — Спасибо.       Слово вышло сухим, почти служебным, но всё-таки вышло.       Эксл только кивнул и сел напротив, снова взяв квитанцию, на которой уже начал записывать всё, что им говорили.       На том конце ответили не сразу. Стефани переводили с одного сотрудника на другого, и каждый раз ей приходилось повторять одно и то же: квартира, агентство, второй покупатель, полиция, банк, документы. К третьему повтору она уже ненавидела собственный голос, потому что происходящее, произнесённое вслух несколько раз подряд, начинало звучать не как настоящая проблема, а как сюжет дешёвого телешоу, которое закрыли бы после пилотной серии за неправдоподобность.       Наконец трубку взял мужчина, представившийся мистером Хейлом, и Стефани снова рассказала всё с начала, уже почти не слыша себя.       — Мисс Сеймур, — сказал он после паузы, — я должен сразу уточнить: университетская консультация в основном занимается студенческими вопросами, арендой, трудовыми спорами, мелкими договорами. По сделкам с недвижимостью мы не ведём дела, особенно если там возможное мошенничество и два покупателя на один объект. Но я могу дать вам контакт юриста, который специализируется именно на таких ситуациях.       Стефани резко взяла ручку со стола.       — Давайте.       Хейл продиктовал имя, номер телефона и название небольшой юридической фирмы в центре города. Стефани записала всё на тот же обрывок конверта, рядом с номером университетской консультации, и подчеркнула фамилию дважды, хотя сама не поняла зачем.       — И что нам делать сейчас? — спросила она.       — Как можно быстрее подать заявление о мошенничестве, собрать копии всех документов, не передавать оригиналы без расписки и не пытаться самостоятельно менять замки или выселять второго покупателя. Если у него тоже есть документы, ситуация может затянуться.       Стефани села ровнее.       — Насколько?       На том конце помолчали, и она уже знала, что хороших новостей после таких пауз не бывает. — Без документов я не могу оценить точно, — сказал Хейл. — Но это не вопрос нескольких дней.       — Недель?       — Скорее месяцев. При благоприятном варианте до пяти-шести.       Стефани закрыла глаза, а Эксл перестал писать.       — Месяцев, — повторила она.       — Да. И это если удастся быстро установить цепочку сделки, подтвердить платежи и понять, на каком этапе документы были подделаны или продублированы. Профильный юрист скажет точнее, когда увидит договоры.       Вот это было невероятно. Благоприятный вариант — полгода платить за квартиру, которую тебе продали вместе с чужим мужчиной, его дорожной сумкой, рюкзаком и гитарным кейсом, уже занявшим позицию у стены.       — Спасибо, — сказала Стефани. — Мы соберём документы.       Она отключилась и положила телефон на стол.       — Что он сказал? — спросил Эксл, и голос у него стал ниже.       — Дал контакт юриста по недвижимости.       — Хорошо.       — Сказал подать заявление о мошенничестве, собрать копии всех документов, оригиналы никому просто так не отдавать и не менять замки.       — Это мы уже слышали.       — И что это может занять месяцы.       Эксл смотрел на неё неподвижно.       — Сколько?       — Пять-шесть. Если повезёт.       Он опустил взгляд на стол.       — Если повезёт.       — Да.       — А если нет?       — Он не сказал.       Эксл коротко усмехнулся без веселья.       — Деликатный человек.       Стефани посмотрела на обрывок конверта с подчёркнутой фамилией юриста и вдруг почувствовала, что этот листок весит почти столько же, сколько обе папки с документами.       Ещё один номер. Ещё один взрослый человек, которому придётся пересказывать весь этот бред с самого начала. Ещё одна надежда, только уже за явно нехилый гонорар.       Стефани отодвинула телефон и несколько секунд просто сидела, пытаясь удержаться за мысль, что всё ещё может оказаться ошибкой, недоразумением, чем-то, что кто-нибудь с печатью и нормальным кабинетом исправит за пару звонков. Но утро уже старательно доказывало обратное: банк хотел платежи, юрист хотел документы, полиция хотела, чтобы они не убили друг друга, а квартира, судя по всему, хотела посмотреть, кто сдастся первым.       — Я не буду спать на кухне шесть месяцев, — сказал Эксл.       Стефани подняла голову.       — Мы не будем столько жить вместе.       — Пять-шесть, если повезёт… — протянул он.       — И что ты предлагаешь?       Она замолчала, потому что слово вылетело само, без разрешения и без красивого перехода: не «вы», не осторожная дистанция, а обычное, раздражённое, усталое «ты».       Эксл заметил. Посмотрел на неё внимательнее, но не улыбнулся.       — «Ты»?       Стефани сжала ручку.       — Не обольщайся. Это не сближение, это у меня лимит вежливости закончился.       — Тогда принимается.       Она выдохнула через нос.       — Что ты предлагаешь? — повторила она уже намеренно, потому что отступать из-за одного местоимения было бы совсем жалко.       Эксл кивнул в сторону комнаты.       — Раскладушку. Или матрас. Что найду. Поставлю у стены.       — В комнате что ли?       — А где? В ванной?       — Это моя комната.       — Это единственная комната.       Стефани ненавидела, когда факты вставали не на её сторону. Факты вообще были неприятными существами: появлялись без приглашения, портили удобную позицию и ещё имели наглость быть правдой.       — Днём будешь её убирать, — сказала она.       — Хорошо.       — И твои вещи не будут разбросаны по всей комнате.       — Хорошо.       — Гитарный кейс не стоит на проходе.       — Он и сейчас не на проходе.       — Он занимает так много места, будто на проходе.       Эксл посмотрел в сторону кейса.       — Я поговорю с ним.       Стефани почти улыбнулась, но вовремя остановилась, потому что улыбаться человеку, который собирался поставить раскладушку в её комнате, было бы политически неверно.       — У тебя есть раскладушка?       — Нет. Но у Слэша, кажется, была.       Она медленно подняла глаза.       — У человека по имени Слэш есть раскладушка?       — У человека по имени Слэш есть много странных вещей. Раскладушка среди них один из самых приличных предметов.       — Я не хочу знать остальное.       — Правильное решение.       Он сказал это так спокойно, что Стефани впервые за утро поверила: иногда незнание действительно было формой самозащиты.       Если они не могли решить вопрос с квартирой, оставалось хотя бы решить, кто когда моется и где не должен валяться чужой рюкзак. Она придвинула блокнот.       — Правила нужно записать и унифицировать.       — Правила раскладушки?       — Правила всего.       — Мы не в общежитии.       — В общежитии хотя бы было понятно, кто какие права имеет.       Эксл замолчал, и Стефани сразу поняла, что попала больно, не специально, почти случайно, но всё равно точно. Он отвёл взгляд, провёл рукой по волосам и сказал уже суше:       — Ладно. Пиши.       Она написала сверху «Правила временного сожительства», и слово «временного» выглядело как слабое успокоительное, неправдоподобное, но всё равно лучше, чем ничего.       — Первое, — сказала Стефани. — Ванная.       — Двадцать минут максимум, — сказал Эксл.       — Пятнадцать.       — Двадцать.       Она посмотрела на него.       — Что можно делать в ванной двадцать минут?       Эксл поднял брови.       Стефани опустила взгляд в блокнот.       — Не отвечай.       — Я и не собирался.       Она записала первый пункт, потом второй — про утренний душ по расписанию и принцип «кто раньше уходит, тот первый». Эксл согласился слишком быстро, не желая разводить войну на пустом месте.       Кухню они признали общей, хотя Стефани настояла на слове «вынужденно», чужие продукты под запретом, гитару после десяти вечера согласовали только тихо, а гостей — только с предупреждением. На пункте про гостей Эксл сообщил, что один друг может иногда зайти, и когда Стефани уточнила, не тот ли это самый Слэш, он подтвердил с таким видом, будто речь шла о совершенно обычном человеке, а не о странном типе, который уже заочно владел раскладушкой и подозрительным набором странных вещей.       — Он вообще человек? — спросила Стефани.       — Да.       — Ты уверен?       Эксл посмотрел на неё, и в его лице впервые за утро мелькнуло что-то почти живое.       — Абсолютно.       — Тогда предупреждаешь заранее. Особенно если он тоже с гитарой.       — Обычно он с гитарой гораздо чаще, чем я.       — И почему я не удивлена.       Она дописала под пунктом про гостей: «Даже если это Слэш», на что Эксл сказал, что это уже личное преследование, а Стефани ответила, что это бытовая безопасность и базовое спокойствие.       Затем она добавила подпункт про то, что в квартиру нельзя приводить людей для свиданий, секса и прочих форм нарушения общественного спокойствия.       Эксл поднял глаза.       — Серьёзно?       — На будущее.       — Ты сейчас правда решила обсудить мою личную жизнь?       — Я решила не слушать её через стену.       — То же правило для тебя.       — Естественно.       Он посмотрел на неё дольше обычного.       — Хорошо.       Сказал быстро, без шутки, и почему-то именно это выбило её сильнее, чем если бы он начал спорить.       Следующими пунктами стали документы, которые нельзя было трогать, перекладывать, читать и использовать как подставку под кофе; замки, которые нельзя было менять; фраза «моя квартира» оказалась под запретом, Стефани не выдала этой формулировке разрешение на существование, несмотря на возмущение Эксла; коммунальные расходы, которые они решили делить пополам, пока оба живут здесь; и раскладушка, которая могла стоять в комнате, но днём должна была складываться.       Последним пунктом Стефани записала, что никто не трогает чужие вещи, не переставляет их без спроса и не пытается сделать жизнь второго человека в квартире невыносимой только потому, что сам оказался в дерьме. Формулировка вышла длинной и не особенно изящной, зато честной: после этого утра оба уже понимали, что самые большие проблемы могут начаться не с суда и не с банка, а с кружки, оставленной не там, с сумки на диване, с чужого полотенца в ванной и с желания отыграться на единственном человеке, который подвернулся под горячую руку.       Стефани оторвала лист из блокнота, подошла к холодильнику и прикрепила его первым попавшимся магнитом, оставшимся от прежнего владельца. На фоне кухни, папок с документами и Эксла, молча стоявшего рядом, список выглядел не смешно и не особенно убедительно, но всё же лучше, чем ничего: тонкая бумажная граница между их раздражением и хрупким сосуществованием.       Эксл подошёл следом и остановился рядом, не вплотную, но достаточно близко, чтобы его присутствие стало ощутимым. Они оба смотрели на листок, и Стефани вдруг подумала, что всё это выглядит почти смешно, если не помнить, сколько денег, нервов и будущих месяцев стояло за каждой строчкой.       Они оба смотрели на список правил так, будто бумага могла сделать слова Хейла менее реальными. Пять-шесть месяцев при благоприятном варианте всё ещё висели между ними, тяжёлые и нелепые, но принять этот срок сразу было невозможно: психика не обязана переваривать юридический абсурд без предварительного кофе и короткой стадии отрицания.       — Надеюсь, юрист просто перестраховался по датам, — сказала Стефани.       — Наверняка, — ответил Эксл после паузы.       Они оба услышали, что «наверняка» прозвучало как «я понятия не имею», но спорить не стали.       — Значит, не полгода, — сказала она.       — Явно не полгода.       Эта фраза ничего не изменила, зато позволила не смотреть прямо на то, что им только что сказали.       — Я первая в ванную.       — По какому пункту?       — По праву человека, который сварил кофе.       — Это не право.       — Теперь право.       Эксл посмотрел на неё, потом на листок с правилами.       — Двадцать минут.       — Помню, сама его написала.       — Вот и соблюдай.       Стефани взяла полотенце и пошла в ванную, но перед тем как закрыть дверь, всё-таки обернулась. Эксл стоял у холодильника босой, помятый, с кружкой «Chicago loves you» в руке и смотрел на правила так, будто это была не бумажка из блокнота, а карта минного поля.       В этот момент он снова показался ей не захватчиком, не проблемой и не человеком, которого хотелось выгнать вместе с гитарой, а просто кем-то, у кого тоже за ночь рухнула жизнь, и Стефани тут же разозлилась на себя, потому что сочувствие было скользкой дорожкой: сегодня ты сочувствуешь, завтра он захватывает диван.       — И не пей весь кофе, — сказала она.       Эксл поднял глаза.       — Честно говоря, он ужасный.       — Тогда завтра варишь сам.       Он кивнул.       — Логично.       Стефани закрыла дверь ванной.       Ванная была маленькая: раковина, зеркало, душ, пара узких полок. На одной стояли её зубная щётка, паста и новый дешёвый стакан из ближайшего магазина, и вся эта одинокая аккуратность, ещё вчера казавшаяся началом взрослой жизни, теперь выглядела как декорация, в которую кто-то без спроса вписал второго персонажа.       Она открыла кран, умылась холодной водой и посмотрела в зеркало. В отражении была девушка с помятыми волосами, усталыми глазами и лицом человека, который вчера думал, что стал взрослым, а утром узнал, что взрослость приходит не с ключами, а с платежами и юристами.       — Максимум месяц, — сказала Стефани своему отражению, но отражение выглядело так, будто не поверило ни одному слову.       К вечеру Стефани успела съездить в участок, оставить заявление, вернуться домой, сто раз пожалеть, что вообще обладает мозгом и умеет читать документы, и один раз купить хороший кофе, потому что плохой — в ситуации, где всё остальное уже было херовым, казался избыточно жестоким.       Эксл ушёл после обеда, сказав, что попробует «решить вопрос со спальным местом», и Стефани не стала уточнять, потому что ей было достаточно того, что он исчез на несколько часов, а квартира впервые за сутки снова стала похожа на квартиру, а не на место переговоров между двумя потерпевшими.       Она разложила учебники, вытерла стол, выбросила старые рекламные листовки из ящика, переставила коробки так, чтобы они не мешали проходу, и почти убедила себя, что всё можно удержать под контролем, если двигаться по пунктам, не думать дальше ближайшего дня и не смотреть слишком долго на листок с правилами.       В восемь вечера в дверь постучали.       Не ключом, не попыткой открыть, а именно постучали, и это почему-то сразу прозвучало подозрительно.       Стефани открыла.       Эксл стоял на площадке с раскладушкой под мышкой. Раскладушка была старая, металлическая, с потёртой тканью и видом предмета, который пережил несколько чужих разводов, переездов и плохих решений, а в другой руке он держал пакет из хозяйственного магазина, где угадывались простыня, дешёвая подушка и куча всякой нужной мелочёвки, слишком практичной для человека, который утром надеялся, что всё это максимум на месяц.       Стефани посмотрела на раскладушку, потом на него.       — Это что?       — Очевидно, не рояль.       — Да, но…       — Тогда зачем спрашиваешь?       — Потому что всё ещё надеюсь, что глаза ошибаются.       Эксл прошёл в квартиру, стараясь не задеть стену, но получалось плохо: раскладушка цепляла коридор, как будто тоже не хотела въезжать, и Стефани пришлось отступить к шкафу, чтобы он протащил её в комнату.       — Он спросил, с кем я живу, — сказал Эксл, ставя раскладушку у стены.       Стефани застыла в дверях.       — И что ты ответил?       — Что живу с девушкой, которая вчера вызвала полицию, а сегодня сварила мне кофе.       — Мы не живём вместе.       — Я решил не вдаваться в романтику процесса.       — Ещё раз назовёшь это романтикой, и процесс станет уголовным.       Эксл отвернулся к раскладушке, но Стефани успела заметить, как он едва усмехнулся. Быстро, почти незаметно, будто сам себе напомнил, что ситуация всё ещё слишком паршивая для веселья.       Потом он оглядел комнату: диван у одной стены, её коробки, одежду на спинке стула, учебники на подоконнике, свою сумку у входа и гитарный кейс, который пока стоял там же, где его оставили ночью. Места было мало. Даже слишком мало для двух людей, которые ещё вчера не знали о существовании друг друга.       Эксл разложил раскладушку и примерил её к стене напротив дивана.       — Нет, — сказала Стефани.       Он поднял голову.       — Что «нет»?       — Это моя сторона.       Эксл посмотрел на стену, потом на неё.       — У комнаты есть стороны?       — Теперь есть.       — С каких пор?       — С тех пор как ты принёс сюда мебель и вообще себя.       Он несколько секунд молча смотрел на неё, будто выбирал между спором и сохранением последних остатков сил, потом сложил раскладушку наполовину, перетащил её к другой стене и поставил там. Металл скрипнул, ножка задела пол, но в итоге конструкция встала, почти не перекрывая проход.       — Так?       Стефани оценила расстояние до дивана, до шкафа и до двери.       — Так меньше похоже на захват территории.       — Рад соответствовать минимальным требованиям оккупации.       — Не увлекайся терминологией.       Он выпрямился и потёр ладонью шею. Вид у него был усталый, но не обиженный; скорее такой, будто он уже принял, что ближайшее время любое движение в этой квартире будет проходить через круглосуточную таможню.       Стефани подошла к шкафу, открыла дверцу и несколько секунд смотрела на свои вещи. Шкаф был один, и от этого факта хотелось отдельно выругаться, потому что мебель тоже, оказывается, могла унижать. Она сняла с нижней полки стопку старых журналов, переложила их в коробку и освободила узкое место у края.       — Вот здесь можешь положить часть вещей, — сказала она.       Эксл посмотрел на полку.       — Мне хватит сумки.       — Сумка посреди комнаты будет бесить меня быстрее, чем ты успеешь привыкнуть к полу.       — Я не на полу теперь.       — Тем более. Не провоцируй и делай как говорю.       Он коротко кивнул и без лишних комментариев положил на полку свёрнутую футболку, пару носков и пакет с новой простынёй. Подушку оставил на раскладушке, потом достал из хозяйственного пакета ещё какие-то мелочи: мыло, зубную щётку, пачку дешёвых бритв и небольшой пакет с кофе.       Стефани заметила кофе сразу. Конечно, заметила. После такого утра она могла не заметить даже пожар, если бы он не мешал ей пройти к турке.       Эксл взял пакет и пошёл на кухню. Стефани пошла следом.       — Рада, что ты не будешь пить мой кофе, — сказала она уже в коридоре.       Он остановился у кухонного стола и поднял пакет.       — Именно для твоего спокойствия купил свой.       — Хорошо.       — Ты говоришь так, будто проверишь.       — Проверю.       Эксл поставил пакет на стол рядом с банкой, которую она купила днём.       — Отлично. У нас теперь два кофе и ни одного нормального ответа от юриста.       — Не обесценивай прогресс.       — Какой именно?       — Ты больше не лежишь перед плитой.       Он посмотрел на неё, потом на проход к плите и устало усмехнулся.       — Да. День явно идёт в гору.       Стефани не ответила. Она вышла из кухни и остановилась на пороге комнаты. Диван, коробки, стул с одеждой, стол с компьютером — своё, а вот новые обитатели этой комнаты были всё ещё как бельмо на глазу.       Утром это ещё казалось последствиями одной нелепой ночи. К вечеру у хаоса появились очертания, а у чужого присутствия — место.       Эксл остановился рядом, но не стал ничего говорить. Наверное, тоже почувствовал, что спорить уже не о чем. Стефани подумала, что юрист мог ошибиться, банк мог перестраховаться, полиция могла ничего не понять, а Лонгсвил всё ещё мог оказаться где-то живым, виноватым и доступным для удара чем-нибудь тяжёлым. Но комната уже не выглядела так, будто завтра всё вернётся назад.       Она ненавидела именно то, как быстро временное начинало притворяться настоящим.