Звездочёт

      Что-то странное ударило в голову. Запах амброзии.       Чимин приоткрывает глаза, придерживая себя за голову — она кажется тяжеленным валуном, который вот-вот сорвётся с плеч прямо на стол перед собой. Он не может понять, что происходит. Ему холодно, ноги босые и едва ли чего-то касаются, под локтями шёлковая скатерть, а в носу невыносимый жирный запах, смешанный с весенним благоуханием диких роз. Он сначала смотрит в стол, думая, не сошёл ли с ума и где он застрял — в своих воспоминаниях или странном сне, что так похож на явь. А потом поднимает глаза к небу, видя его кристальную чистоту. Как морская гладь, где не видать дна, как зеркало, отражающее в себе даже самые маленькие лепестки цветущих веток амброзии и яблоневого цвета. Сводя взгляд обратно к полу, он видит россыпь маленьких звёзд, сотканных в длинные созвездия, а затем решается прислушаться к… голосам.       Скользя вдоль белой скатерти по длинному столу, он видит тринадцать винных бокалов, тринадцать тарелок и множество цветов. А потом начинают проявляться лица. Обычно Чимин не видит снов и даже не различает лиц у людей, которые ему сомнительно редко снятся, но сегодня произошло что-то явно из рук вон выходящее.       Справа от него сидит судья Минка с весами в руках. Его глаза чисты, кожа бела, одеяния иссиня-чёрные, как и волосы, водопадом скатывающиеся с острых плеч. Слева от Чимина сидит Бусе в своём роскошном одеянии богини, совсем не таком, которое видел на ней Жрец, с колосьями пшеницы в густой русой косе, пущенной на плечо. Она свежа, нежна и красива, материнский взгляд прикован к нему всего мгновение, в очах отражается лишь пара любовных слов. А потом узница отворачивается и заводит беседу с подругой Ульфат, увешанной драгоценностями. Она легкомысленна и проста — и нельзя сказать, что всерьёз беспокоится за сердца смертных. Есть что-то в ней нахальное, такое едва достижимое горячим сердцем. Вот она какая была прежде, чем спуститься благословением прямиком в каменную столицу.       А потом Чимин замечает остальных, беседующих между друг другом. Охотница Минна под руку выпивает с Кудратом, громко смеясь и расплёскивая вино по столу, что идёт врознь с впечатлениями Чимина при личной встрече. Она такая же своенравная, одета как настоящий охотник и красна кожей. А вот узник труда, поджарый и мужикастый, совсем похож на простолюдина-гончара. Хотя Жрец и не знает, с чем сравнивать, ведь видит его явно впервые — но головой знает, что он именно Труд.       Богиня Атия сидит, обмахиваясь веером ручной работы, расписанным самой тонкой кистью самыми насыщенными густыми красками, поглядывая на музыкальные инструменты, тихо играющие где-то вдали. Она такая же безучастная и высокомерная — глаза едва ли не закатываются от общества далёких от искусства богов, — только успевает перекинуться парой фраз с узником мудрости Аревом. А вот он уже спокойнее, чем она, проще и задумчивее. Конечно, ведь это рассудительный философ, которому стоило бы просветиться мыслями. В руках его стопка книг и гримуаров, в волосах чернильная кисть, а на носу окуляр, подчеркивающий его натуру.       Врачеватель Чису шепчется с Ануаром, повелевающим светом и тьмой. Последний лишь второй парой рук подгоняет к другим кувшин с вином, подливая со словами: «Вечер короток — извольте насладиться!», а вот Чису хихикает в ладонь, поправляя очки на глазах и длинные тёмные волосы, лукавым взглядом посматривая на друга, осторожничая с выпивкой.       В самом конце стола сидят узники войны и жизни — Алфаскар и Хаят. Они не разговаривают вообще, лишь смотрят друг на друга и питают чернеющую на лавандовом закате горечь. Они были близкими друзьями, шли друг с другом под руку и бед не знали, ведь Жрец всегда обходил распри стороной, и голодная, страшная смерть людей никогда не настигала… И тут Чимин поднимает взгляд на самое важное, самое странное в этом застолье — безымянный бог напротив него, сидящий между молчаливыми узниками. Он смотрит на него пристально, с колючим интересом и без всякой украдки — нагло.       Чимин знает его. Это Жемчужное дитя. А сидит он напротив Чимина лишь потому, что сам наравне с правящим божеством. Или, может быть, есть что-то ещё, скрытое от задумчивых глаз. Рядом с ними всеми есть по предмету, олицетворяющему их долг божеств. Всё, что так или иначе является их инструментом: у Бусе серп, у Чису бутыль со снадобьями, у Хаята коса с белой пелёнкой… а у Чимина зеркало. Чимин этому удивляется, с сомнением посматривая на расписную узорчатую окантовку небольшого бликующего светом зеркальца, потому что он помнит себя как бог солнца. Но смекалка его подвела, и он не сразу понял, что к чему. Может быть, даже совсем не разобрался.       Хотя, судя по тому, что сейчас происходит в его искажённом сознании, должно было сразу заставить его хватиться за позолоченное зеркало, чтобы убедиться, что он является самим собой. Хватаясь за ручку, Чимин чуть ли не бьёт себя по носу, распахивая глаза. Они не серые, а ярко-красные, пылающие, как само солнце на закате, а волосы не белы — а рыжи, золотыми кудрями переливаясь в бликах, падающих на его причёску. Кожа смугла, лицо свежо, а на теле совсем ничего нет — ни канги, ни проклятой печати. Только на лбу светоч земной, горящий белым светом, совсем как наяву.       Всё, что Чимин понял, — так это то, что он сейчас совершенно на себя не похож. А это значило только одно.       Митра.       Он опять оказался в этом сущем кошмаре. Это бесконечный долгий сон, по которому он будет блуждать часами, возможно, даже днями, пока что-то действительно важное его не пробудит. Но он точно ясно помнит, что заперся в своих покоях, а его верный друг напару со служанкой поручились не допускать никого к его спальне. Вот он и уснул без всяких забот, лишь с мыслью о том, что правитель хочет заточить его вместе с собой в пустынном храме, где можно сполна овладеть силой стихии.       Всё движется по одному сценарию. Он, конечно, всегда мало что запоминает, но чувство дежавю селится в его хрупком сердце с каждым словом любого из богов. Странно ощущать себя в параллельной реальности, где ты — Верховное Божество, проводящее застолье вместе со всеми в границах божественных резиденций где-то над куполом людского мира. Где ты являешься абсолютно другим существом, когда ты едва ли похож на самого себя — как характером, нравом, чувствами и статусом, где тебе не приходится уничижаться перед кем-то, отношения с богиней Атией не на струне раздора, матерь Бусейна не теряется в чувствах скорби и ненависти из-за гнёта прошлого, ведь этого ничего не произошло… Нет той личности Чимина, которая появилась у него после свержения. Есть только та, прежняя, — где он Митра и где он не трясётся за люд.       И каждый раз этот однотипный кошмарный сон сотрясает его дух. Потому что находиться в собственном теле с раздвоенным сознанием гораздо хуже жизни в заточении.       Но в этот раз он точно знает, что изменит сюжетный ход, ведь появился некто, с кем он ещё ни разу не вступал в переговоры. Как минимум в таком положении. Поэтому Чимин, не обращая на себя внимания, привстаёт со стула и, хватая одну розу из большой охапки посреди стола, выходит из-за него вовсе, обращая внимание на красоту обстановки. Светло, свежо, бело, совершенно не похоже на пустынную духоту или же влагу Альнилама. Здесь всё другое — прозрачные полы со следами звёздных мысов ног, множество лепестков яблони, листья лотосов, ветки божественного цветения и собранные в стопку молебны на одном из столов, из которых узники собирают незамысловатые бумажные цветы, прежде чем отправить далеко ввысь. — Митра, вы куда? Покидаете нас? — Минка понимается следом из-за стола, и Чимин робко оборачивается, сжимая колючий стебель цветка. Сколько раз он видел этот сон, сколько раз он забывал, что делал, столько же и вздрагивает от собственного имени, слыша как в первый раз. А теперь кажется, что к нему приковано столько взглядов, сколько на него смотрело только в гареме при скандале… Спина чувствительна к пронзительным взорам. — Нет, — коротко отвечает жрец, отворачиваясь и вздыхая, ощущая, как струится ткань по телу. На голове нет привычных украшений, которые он носит, кроме одной тонкой цепи со звёздами поверх его узорчатого лба, тагельмуст повязан на поясе, а не лежит на плечах своеобразной накидкой, совсем не белый, а небесно-голубой.       «Просто захотелось помечтать без лишних глаз», — думается ему, хотя он прекрасно знает, что для подобных мечтаний стоит уйти куда-то дальше, чем за пару шагов от пиршества. Да и роза, которую он взял, совсем ни к месту. Чимин поднял её и коснулся лепестками носа, вдохнув манящий аромат.       Помимо этого у мужчины сердце облепилось страхом: он не мог найти в себе смелости обернуться и взглянуть на Жемчуг. Его корило чувство вины из-за своего ночного проступка, и он боялся узнать, что всё уже известно. Ведь следы боги видят. Может, кто-то даже и чует, к примеру бог войны. Это его одно из достоинств, свойственных только воинственным существам. А также Чимин не мог понять причину, по которой он всё время попадает в эту иллюзию, пирует с узниками, находится в своём прежнем теле. А сейчас и вовсе оказался в тупике и даже полной замешанности — у него во сне новый гость. И отчего-то жрецу кажется, что неспроста. Возможно, страх вскипает внутри него не из-за плохого самочувствия от повторности и цикличности своего кошмара, а от чувства помехи и… чего-то отделённого от общей массы. Жемчужное дитя не выглядит как тот, кто должен сидеть за этим столом. Он не выглядит как тот, кого пригласили узники. Покровитель Альнилама выглядит как случайный силуэт в истории, о которой ему не должно быть известно.       И пока Чимин размышлял, то не заметил, как за его спиной некто оказался. Обернувшись спустя мгновение, Чимин сжал пальцами бутон белой розы, поднимая взгляд в задумчивые глаза напротив. Чистые, нетронутые невзгодами глаза, немного скучающие и абсолютно спокойные. Только бровь слегка приподнялась, хотя оно и неудивительно, если этот жрец попал сюда по чистой неосторожности. — К вам обратились как Митра, верно? — Чимин встряхивает кудрявые волосы и вздыхает, сжимая губы. Голос совсем не изменился. Такой же, как тогда. — Что вы делаете в моём сне? — решая не медлить, тихо спрашивает божество, внимательно наблюдая за тем, как лицо собеседника на мимолетную секунду напрягается. — Что я делаю в вашем сне?.. Так это ваше сознание, — догадывается Жемчуг, складывая руки на груди. — Теперь я понял, почему Хаят меня не узнал, а Алфаскар и слова не проронил. — Возможно, они даже вас и не увидели, — задумчиво проговаривает Чимин, покручивая цветок в пальцах, — всё-таки вас здесь не должно находиться. — Мне показалось, что вы появились здесь совсем недавно. — Я не контролирую этот сон, как и своё перемещение в эту личность. Это ведь не я, и, возможно, вы помните, как я выгляжу и… если вы оказались здесь раньше, чем я, то наверняка что-либо уяснили… — Мне показалось, что вы один и тот же бог. — Да, это я, только я пока ещё Солнце Пустыни. И Альнилама не существует.       Кажется, эти слова немного поддели состояние жреца, но он не подал виду. Они так и остались стоять в тишине, увлечённые раздумьями друг о друге. Чимин в частности переживал насчёт того, что не может убежать от неловких ситуаций, не заманив с собой в ловушку собственного разума посторонних людей, с кем бы видеться не хотел в ближайшее время из-за совести. А вот его собеседник, наверное, пытался переварить всё, что увидел. — Тут больше ничего нет, — вдруг замечает мужчина, оборачиваясь туда, где недавно был стол с узниками. Чимин выглянул из-за плеча воинственного мужчины и покачал головой, крутя цветок в руках. — Такое бывает, когда тебе на них всё равно. Они уходят. — Или вы просто намеренно хотели видеть меня одного, — тот кладёт руки на пояс, не зная, куда деть нервные пальцы. Ведь не всякий раз удостоится побывать в голове самого Верховного Божества, да и ещё при такой странной интимной обстановке.       Чимин усмехается и прикрывает губы пальцами, натягивая на лицо по привычке тагельмуст, совершенно забывая о том, что его даже нет на плечах. Всё не на своём месте. — Вы хотели что-то мне сказать? — Я?.. Нет, я ничего не хотел вам сказать, господин Жемчуг, — со вздохом Чимин делает несколько шагов вперёд, решая рассеять лёгкий туман, оставшийся от длинного стола и гостей. Его тонкая фигурка рассеивает дымку, за ним следуют звёзды, и ветер поддувает соцветия, упавшие с ветвей над их головами. — Я бы хотел, наверное, спросить, как же вы смогли здесь оказаться? Может, вам известно, как можно соединиться в одно целое совершенно далёкими друг от друга разумами… — Мой подручный нашёл ваши следы на пике Альнилама, — жрец следует за божеством, бесшумно ступая по рассеивающимся следам босых ног, — кажется, вы что-то хотели, но так и не смогли сделать. А ещё испугались, когда поняли, что натворили… — он усмехается, смотря себе под ноги, чувствуя лишь тёплое дуновение со стороны Чимина и маленькие песчинки, покалывающие оголённую кожу шеи и лица. — Как неуверенный испуганный юнец. Я иногда предаюсь размышлениям о наших судьбах и том, что происходит между тем. И меня поражает то, что я вижу.       Чимин аккуратно опускает цветок из рук, и тот тут же растворяется в пространстве, оставив после себя несколько лепестков, аккуратно упавших на его голые прохладные ступни. Жрец внимает каждому слову, прислушивается к тёплому и спокойному голосу, льющемуся как равнинная река, как вино по стенке бокала. Слова тихие, чёткие, а дыхание напротив дрожащее, учащённое. Но всё это пропадает в тишине, настигшей их обоих. Вокруг стали пропадать многие вещи, оставляя только две фигуры посреди бескрайних небесных просторов. Под ногами людское небо, над головами бескрайняя гладь, поглощающая бесконечную материю.       Воин тем временем продолжает свой монолог: — Может вы наслышаны, что божествам подвластно встречаться с чужими воспоминаниями и снами. И мне приходилось видеть разные моменты, так или иначе сталкиваясь с вами. В первую нашу встречу, в тот день, когда я ступил на ваш след и… как следствие, смог забрести сюда, даже не представляя, насколько сложно рушить такую иллюзию. И в эти моменты ваша бескрайняя любовь и тяга к моей резиденции говорят о том, что будущее уже предрешено и неизменно, — вы хотели бы оказаться там, где не можете оставаться дольше, чем миг. И я также много размышлял над тем, почему именно мне приходится переживать свои чувства внутри, и почему мне суждено было беспокоиться за свои встречи с вами. Ведь практически все, кто так или иначе причастен к нам обоим, говорили, что нам даже смотреть друг на друга нельзя. И я воспылаю ненавистью, рождённой не по моей воле, и вы будете не рады, что какая-то мелкая сошка в виде нового бога для клочка земли, которая ему и не принадлежит, пытается остановить идиллическое солнцестояние. Обстоятельства… Силы, люди, боги… Проклятие и причина… — Это всё даже мне незнакомо, — перебивает Чимин, сводя потускневший взгляд к ногам. — Я сам не знаю, что произошло. Я даже до поры до времени не помнил, кто я и как меня зовут. Это просто случилось против моей воли, и теперь я обязан жить так, как мне велено самой Правдой. Хотя я более чем уверен, что при любой возможности меня бы уничтожили. — Значит, вы ещё нужны этому миру. — Я бы не хотел вас подставлять своими решениями, — решив перевести тему, Чимин отворачивается от собеседника и складывает руки на груди, думая о том, как бы славно было обратиться в своё бренное блёклое тельце, чтобы наконец почувствовать себя живо. — Вы совершенно не выглядите как обстоятельство, от которого стоит избавиться. Я бы, наверное, даже хотел завести с вами дружбу, ведь тогда ради чего нас вот так сводят все пути, по которым я иду? Сто лет назад, сейчас… Может быть, я даже увижу вас вживую совсем скоро, но не буду уверен, что вы вспомните об этой встрече. Вы видите мою подноготную… И вы пытаетесь избавиться от данности ненавидеть меня, ведь я самый злейший ваш враг, если пораскинуть мозгами.       Жрец Альнилама неловко откашливается. А потом настигает Чимина и разворачивает его к себе лицом, замечая, как волосы начали тускнеть, длинными белыми лентами опускаясь на плечи, как глаза обратились в две луны, как на шее вырисовалась удушающая окова в виде канги. — Я могу даже не вспомнить об этой встрече?..       Чимин качает головой. Он сам едва ли что помнит. Ему понадобилось примерно десять таких ночей, чтобы запомнить хотя бы лица узников, с которыми он бесконечно пировал, видя и думая как прежнее Солнце Пустыни, и что вообще ему снится подобное заточение, и это не просто сон, а самое настоящее помещение в клетку перед иллюзиями своего утерянного будущего. Тогда у него был действительно немного отличающийся от нынешнего нрав. Это на первый взгляд не заметить изменений, но на деле всё круто поменялось. — Я могу сказать даже немного больше: я не знаю, как отсюда выбираться, — он неловко улыбается, поправляя упавшее на лоб украшение с волос, а позже смотрит в бегающие по его лицу глаза компаньона. Красивые глаза. Ему подходит такой взгляд — немного строгий, немного отчуждённый, но также уверенный и крепкий. — А ещё извините меня за необдуманный поступок, — продолжает Чимин, натягивая на плечи белый, немного запачканный в пыльце и песке тагельмуст, — я не должен был поддаваться соблазну и… — Мои земли всегда открыты для нуждающихся, — прерывает его Жемчужное дитя, вынося перед собой руки. — Я бы, скорее всего, не хотел, чтобы вам приходилось тайком пробираться сквозь расстояния лишь для того, чтобы прошмыгнуть по какой-то окаменелости над каньоном и с позором скрыться в песках, будто бы вас и не было. Я не хочу видеть ужас на вашем лице. Всё-таки вы Солнце Пустыни, а не абы кто, и я вас всем сердцем уважаю.       Такое признание Чимина не то чтобы раздосадовало — он скорее теперь мучается от несправедливости, потому что его противоречивый и отбойный образ совершенно не походит на Великое Божество, которое даже, грубо говоря, государство своё не может обуздать. Да и кто он такой, этот эгоистичный сверженный божок без чести? Кумир рождённого под покровом проклятия? — Я не Солнце Пустыни, я Чимин, советник Великопочтенного… я никто, — вздыхает тот, раскидывая руки и показывая, как из-под пальцев исчезает вся его сила, а на груди вырисовывается проклятый узор печати. — И, наверное, правильно, что узник войны так настойчиво защищает вас от моего влияния. Может, впереди я вас обижу, и вы будете крайне недовольны нашим с вами положением. Но я желаю, чтобы это поскорее закончилось. Может, вам удастся покинуть этот страдальческий уголок и вернуться в свои покои, продолжить отдых. — Знаете, а мне кажется, я даже не успел представиться как подобается, — также уклончиво шепчет Жемчуг, наверняка вороша мысли наперёд. — Я ведь получил имя. И, если честно, отчасти это лично ваша заслуга.       Чимин улыбается, чувствуя, как румянец окрашивает его смуглое лицо. Щёки тут же отдают жаром, а глаза плавно спускаются в ноги, где нервно ищут спасение. Такие вещи Чимину ещё не знакомы, и он мало понимает, как нужно реагировать на это. Он едва ли имел возможность дать кому-то имя, и то — Сикоракса его дитя, названная и оскорблённая. И Жрец даже задумывается, покусывая губы, переживая и не желая представлять, какое имя получил безымянный жрец Альнилама. — И… как вас зовут?.. — набравшись сил, с подтоном интереса Чимин поднимает взгляд на мужчину, раскрывая ладони рук и соприкасаясь с осязаемой влагой вокруг них. — Юнги, — тихо произносит тот, касаясь рукой косы, спущенной на плечо. Она тёмная и тугая, как кнут.       «Юнги».       Красивое имя. Наверное, оно точно означает его непорочность и божественное благословение. Чимин верит, что он будет любим другими божествами. А также он верит, что Хаят с Алфаскаром хорошо о нём позаботились во время взросления, передав важные вещи как правителю и как воину. Удивительно, что именно самые сильные узники выбрали его. Неверное, это и в самом деле знаменование. — Будь я немного смелее, и будь вы не отказались от имени в тот раз, — Чимин задумывается, обводя взглядом горизонт, на котором проявляются большие деревья с размашистыми ветвями, скрывая за собой бугры холмов, — то назвал бы вас именно так. К вашему счастью, имя вам дано просто волшебное, — с мечтательным вздохом тот опускает взгляд в пол и делает несколько шагов вперёд, решая прогуляться по просторам своего сна.       «Блеск».       На периферии слышится звон капель, тонущих под ногами, и вскоре звёзды превращаются в зеркальную водную гладь. Пейзаж сменяется пейзажем. И, к удивлению, всё, о чём думает Чимин — это не город, который он создал. Не дюны песков и не что-то, напоминающее свою мечту. Это просто заоблачная долина грёз, из которой Чимин не в состоянии выбраться без веского повода. — Алфаскар посчитал, что это правильное решение, — соглашаясь, Юнги бесшумными шагами следует за божеством, оглядываясь всякий раз, когда замечает любое изменение. С каждым новым пройденным метром просторы меняют рельеф и картину, будто каждый шаг, каждое преодоление — это смена миров, в которых нет ни начала, ни конца.       Чимин не удивился, что именно узник войны выбрал имя жрецу. Наверное, хоть это и было сделано по просьбе, но господин Хаят точно не стал бы даже разговаривать на тему нарицания. О нём даже Юнги ни разу не рассказал. — А как живёт узник жизни и смерти?       «Молча».       Единственное, что пришло им обоим в голову. Хаят хуже самого Минки — он совсем ничего не говорит. Редко когда получается вытащить пару слов из всегда держащего рот на замке божества. Правда, Чимин уже немного подзабыл господина, не может ничего поведать о нём из прежних образов. — Хаят в последнее время не вылезает из скорби. Его погребальные платья редко когда сменяются на белые или жёлтые. Жизни он людям дарит скромно, всегда только тогда, когда никто этого не видит и не ждёт. А смерти у него помпезные. Я до сих пор удивляюсь тому, как быстро он может сменить своё лицо и образ в мгновение ока… Это поистине волшебно. — Он всегда таким был. Наверное, после моего низвержения что-то его сильно потрясло, что теперь он вынужден пребывать в скорбящем положении духа… — А вы были друзьями? Кажется, что ваши лица похожи. — Нет, я практически ничего о нём не слышал. Я мало каких богов лично знаю, и то теперь большая часть лишь по причине внутреннего конфликта… иначе я бы знал только Бусейну и Минку… но я должен знать всех узников. Они все мои… былые помощники. Сейчас они сами себе указ. Кто-то как Атия до сих пор обесчестивает людей за талант, а кто-то как Ульфат спускается в мир. Но это не столько важно, сколько символично. А вы с Хаятом хорошо живёте сейчас? Он нашёл себе пристанище? — Он живёт в своих божеских просторах. Я практически его не вижу. Хотя Алф мне говорит, что они оба всегда со мной. Я бы хотел в это верить и наконец узнать, каков господин Хаят на самом деле. — Искренний и добрый, — без заминки выдаёт Чимин, останавливаясь на месте. — Но ему, видимо, суждено быть в скорби. Я помню его только украдкой… Он, вроде, всегда жил дальше всех, на отшибе, был портовым. Волосы… золотистые, волнистые и красиво перекликающиеся с его глазами. Он всегда носил с собой голубые лотосы. И редко когда обращался самой смертью, но это поистине прекрасно: наблюдать, как ткётся совершенно необузданный и оттенённый образ узника. Жаль, что вам удостоилось увидеть только его погребальное платье.       Что-то ударило его в сердце, словно стрела, пробившая грудь. Это совесть и ностальгический припадок. Хаят был очень чувствительным богом, самым обречённым и податливым. Хоть ничего из его образа не шло под правильное понятие узника, заправляющего жизнью и сменяющей её смертью, но именно таким он был. Ему всегда было в счастье порождать новые жизни и давать благословение, и также всегда горестно забирать усопшие души, отправляя их в дальний путь сожжёнными благовониями. — Надеюсь, что в будущем всё будет обстоять куда лучше. — Наверное, он считает меня виноватым, как и ваш воинственный узник. Впрочем, так оно и есть, я многое успел натворить, ничего так и не вспомнив. Им обоим пришлось несладко, как и… мне. Я заставил их погрязнуть в своей бездне. Так что хорошо, что они ушли, пусть их сердца не болят от нашей божественной связи. И вы пообещайте обо мне им никогда не говорить, иначе разгневаются.       Юнги прикусывает губу в раздумьях, видя, как Чимин ступает дальше, а ноги в мгновение ока уже омывают речные волны, лаская каменистый прибой. Божество усаживается на один из камней и подпирает лицо руками, скидывая волосы за спину. Его лицо помрачнело из-за мыслей, с которыми он не в силах справиться и распрощаться, как и со своим прошлым, тянущим его в эту бренную яму. — Я бы на вашем месте счёл правильным мысль стола аудиенций. — Разве узники захотят меня видеть? Не думайте, что они запросто согласятся сесть со мной за один стол, — Чимин закрывает глаза и затихает, как всё в бескрайнем пространстве. Юнги шагает поверх застывших волн, настигая Верховное божество. — Ваша правда, Чимин, — он тихо присаживается рядом, рассматривая застывших птиц в небе, вынырнувшую рыбу, пустующее место под солнцем. Есть только навечно умерший в жизни пейзаж, застывший во времени. Горный водопад вдали не успел даже упасть, оставляя напоказ голые каменистые возвышенности. Деревья вокруг склонились под ветром и так замерли. — И долго вы так… бродите по своему сну? — Обычно да, долго. Но я ничего не помню. Кажется, что всегда только разговаривал с богами. А может, как и сейчас, гулял по этим просторам. Кажется, что тут где-то была библиотека. Иногда… кажется, если не начинаю путать сны с реальностью, я сижу там за столом и читаю, и не понимаю ни слова… — А что может вас разбудить? — также интересуется жрец, вскоре поднимаясь с камня. Чимин даже не раскрыл глаз. — Страх, — подумав, отвечает тот, скатываясь с камня с непревзойдённой лёгкостью. — А может, даже это не поможет. Я боюсь, что навсегда застряну в этом сне. И, на самом деле, наверное, когда я впадаю в панику, это помогает избавиться от навязчивого сновидения. Может, это даже не сон вовсе. А целое испытание, чтобы я нашёл ответы на свои вопросы. Или Правда давит на мои чувства, показывая, что я потерял.       «А я не считаю себя виноватым в своём правлении». — Когда-то вы потеряете этот страх, — разумно предполагает Юнги, скрестив руки на груди и уставившись в даль. — И если вы останетесь здесь одни, не факт, что сможете найти выход. — Тогда мне придётся жить в своей голове. Или это будет означать, что я умираю как бог, в которого потеряли веру.       Возможно, для Чимина это будет освобождением, если религия падёт. Пусть его жизнь и зависит не от божественного нектара, а от веры, и даже если он противоречиво смотрит на верующих, он ненавидит больше не саму возможность не сходить с ума в бытии, а факт, что он зависим от религии сам, как существо, сгорающее от оттока приверженцев. — А были ли какие-то сильные потрясения, из-за которых вы также могли выбраться из западни? Я смогу покинуть это место раньше, чем вы?       Честно отвечая, Чимин задерживает дыхание и делает пару лёгких танцевальных шагов, складывая руки за спиной, покачиваясь из стороны в сторону: — Я не знаю, — он постепенно отдаляется от Юнги, мелодично вышагивая по застывшей водной глади. — Я никогда не сталкивался с подобным. К счастью или сожалению, решать не мне. Обречённый тут только я, и моё мнение не в счёт. Но вы можете составить мне компанию и подождать, пока вам не надоест. Сколько дней пройдёт, я не могу сказать. Может, это первый раз, когда я останусь здесь дольше ожидаемого. — Тогда мне стоит сделать что-то, с чем бы вы побоялись столкнуться в реальности. Прошу прощения у достопочтенного Солнца Пустыни за грязные порочные вопросы, но что вас может унизить и заставить испытать страх? Вы девственны?       Чимин усмехается, разворачиваясь и становясь неподвижной статуей. Он встречается взглядами с божеством напротив, рассматривает его лисий разрез глаз и ровные чёткие брови, открытый лоб и светлую кожу, контрастирующую с чёрными волосами. — Смелость — это хорошо, в особенности для вас.       Юнги молчит. Он не станет задавать вопросов, пока не получит ответ на те. — Если бы вы знали, сколько раз коснулись этого грязного тела… Сколько раз и в каких обстоятельствах… — он на мгновение забывается, неожиданно для себя вздрагивая в неприязни к самому себе. — Так что это уже… не пугает. — Значит, вам незнакома любовь, — констатирует факт Жемчуг. — Да, — сжимая подолы одежд и расправляя их резким движением, Чимин отворачивается, держась поодаль. — Но разве любовь должна быть причиной страха?       А потом звучит вопрос, который оглушает одним громким раскатом надвигающегося шторма: — Вы никогда не боялись признаться в любви кому-то, кто вам был дорог? Вы любили? — Нет, — также односложно отвечает Чимин, наблюдая за тем, как вокруг всё пропало, но купол сознания почернел, обрушая на две фигуры дождь. Сильный, прибивающий к земле. — Понятно, — хмыкая, Юнги подходит к Чимину, понимая, что к чему. Возможно, он права задел ненастроенную струну арфы и издал звук, который не должен был родиться на свет. В особенности перед таким, как он. — Если я скажу, что люблю вас, как вы отреагируете? — Не поверю, — отдалённо отвечает Чимин, не смея поднимать глаз. Он уставился в пояс воина, его многослойность и прицепленный кулон сбоку. — Потому что боги редко любят. А любовь это… сложный процесс. Невозможно воспылать чувствами лишь от одной встречи, но возможно долго мучиться от недосказанностей мыслей. Я не знаю, что вы видели в ту встречу, но наверняка это было то, что я хотел показать вам сам. — А если это… любовь к ближнему? — интересуется жрец, склонив голову, чтобы подцепить взгляд божества, совершенно потерявшего вид. Они оба насквозь промокли. Стало холодно. Тело Чимина стало поддаваться замерзанию, и он неуверенно обхватил плечи руками, сжимая руки. — А зачем любить меня как ближнего своего или как бога? Единственное, что я мог сделать — это оберегать Сикораксу от недугов. И я оказался самым главным недугом, — он вздыхает и замечает, как Юнги делает шаги в его сторону, приближаясь вплотную. — А ваше сердце… — Пылает любовью, — он склоняется к божеству, понимая его лицо касанием пальцев. Чимин в недоумении округляет глаза, а потом щурится, утирая лицо ладонями, смывая волны дождевой воды.       Становится темно.       Тесно и страшно. — Если я этого не запомню, то в моих руках есть смелость сделать то, о чём я не могу сказать.       Горячий вздох опаляет холодные губы.