Звездочёт

— Я слышал, что узница искусства обделила вас талантом, — усмехается изнемождённый Иджебраил, поднимаясь с преклоненного колена от усталости.       Они весь день пробыли в пустыне ради оттачивания царского мастерства, но единственное, что смогли сделать, — допустить одну маленькую ошибку из-за неверной вложенной силы в призыв, так что, окутанные с ног до головы песком и едва живые, они стоят друг напротив друга и ехидничают. Иджебраил в принципе питает ненависть к Чимину, а он, в свою очередь, не может принять тот факт, что этот пустоголовый грубиян до сих пор не владеет своим телом. Ну и где это видано: искусный воин так паршиво обращается со своим телом и вообще не чувствует такта! — Но, как видите, это не сильно помешало мне вернуть себе всё ею забранное, — хмыкая, тот складывает руки на груди и окидывает мужчину брезгливым взглядом. Одежды его разметались из-за настигнутого переполоха, в волосах бесчисленное количество песчинок, несколько сломанных заколок в спутанных косах и отчасти потрёпанная маска на лице. Саблю Иджебраила они так из этого буйства не откопали. — И, прошу заметить, — продолжает Чимин, злостно смотря на царя, — не один я подвергся этой сладкой муке со стороны Атии. Должно быть, вам прискорбно осознавать, что такая красивая женщина лишила вас владения телом, а её близкий друг лишил вас любой науки, если вы не способны даже понять, как свести руки, подобно солнцу, чтобы взмыть над землёй и сконцентрировать малейшую часть того, что теперь есть внутри вас. — Слишком умно говорите, что я бестолочь! — фыркает Иджебраил, хлопая себя по ногам. — Да, здесь вы абсолютно правы. Совершенно не поддаётесь обучению. — Плохой учитель. — Идите к чёрту!

      Сказать Великопочтенному Покровителю, имя ему Иджебраил, чтобы он практиковался сам и, не дай тому случиться, вызвал бы ещё одно несравненное разрушение, Чимин не может, так что, смиряясь со своей участью, просто отходит подальше, чтобы перевести дух. Иджебраил его так до смерти измотает со своими неисполнимыми желаниями. А он думал, что ли, что всё так просто?! Чимин даже не знает, существует ли какая-то книжка о магических приёмах, потому что вход в Золотые Воды закрыт и потерян где-то среди этих красных прерий, а он лично ничего такого никогда не прописывал, будучи полноценным правителем. Да он даже не знает, что было до него, потому что никакой целостной цивилизации к его появлению не существовало. А боги ему ничего не рассказывали. Обделённый или забывший, Чимин никак не реагирует на оклики Покровителя. — Обиделся? — кричит тот, не смея подойти или не находя в себе сил, полностью окоченевший от уморительной тренировки. — Ну уж извини, не умею льстить! А если по-хорошему, возвращайся и обучи ещё раз!       Если бы он только себя видел… бессильный, страшно грязный и вообще чёрствый телом бугай. Чимин сам отчаивается, что ничего не получается, только разруху наводить и кратеры раздувать по земле из-за неконтролируемой мощи. Так что не скоро он возвращается к Иджебраилу. А встретившись лицом к лицу, Чимин хватает его за кисти и небрежно очерчивает узор, замыкая его ключом-символом у груди. — А потом выдвиньте руки слегка вперёд и сконцентрируйтесь на левитировании. Умеренно призывайте, ничего не говорите, а направляйте мысли и глазами представляйте, чего хотите. Это очень сильное заклинание, так что любая оплошность: и я, и вы подвергнемся сокрушающему удару. Вы же не хотите разбить себе голову?       А потом он лишь наблюдает со стороны с самым непримечательным выражением лица, надеясь, что скоро это всё закончится. Не хотелось бы месяцами шляться по пустыне и учить Великопочтенного подобным вещам. От зависти это или от своего нетерпения — он не знает. В принципе, в какой-то момент всё стало не так уж и плохо, но Чимину кажется, если он решится использовать эту невероятную силу сразу же после осмысливания некоторых приёмов, или, быть может, приёмов, не требующих знаний, а просто силы и уверенности, которые работают по принципу повелевания и отсебячины, то удары будут поистине грандиозными и крошащими. А чтобы использовать силу не в разрушительных целях, нужно годами её изучать, чтобы грамотно контролировать. А это слабая сторона Иджебраила — он не готов браться за подобное, ведь привык получать всё и сразу. Обучиться искусству владения клинком ему повезло в краткие сроки из-за запала. Но одно дело махаться на мечах, другое дело практиковать духовную силу, которой у него отродясь не было.       Ближе к вечеру Чимин уже планировал заканчивать их попытки с нестабильным успехом обуздать пески, так что рассказал Иджебраилу ещё один способ обратиться со стихией. Этот приём назывался песчаной стеной и на самом деле не затрачивал очень много энергии и сил, так что правитель должен справиться с задачей. Чимин помнит, что по началу песчаный водопад будет как лёгкая занавеска с большими прорехами, а потом станет плотнее и устойчивее к внешним явлениям. Конечно, она требует постоянной подпитки и не является мгновенным заклинанием, которое можно удержать без прямого присутствия. И если прекратить, то стена тут же рассыпется. Это один из способов временной защиты. Чимин знает ещё несколько способов нарастить купол, чтобы обезопасить границы, и это уже не прямое взаимствование природных ресурсов, а чистый магический поток, который работает сам по себе. Этим управляться ещё сложнее, чем просто метаться горстями белых песков в разные стороны. — Хватит и одной руки, — говорит Чимин, стоя за спиной Покровителя. — Можете ничего не говорить, только знайте, по какому периметру вы возводите стену. Слишком высоко не пробуйте — будет сложнее опустить. — Это опасно? — В ваших руках опасно будет всё, — Чимин вздыхает и, поправляя тагельмуст, который укрывал его изящный разворот плеч, отходит немного дальше, решая оставить Иджебраила для практики. Может, без пристального внимания у него лучше получится.       Ну и как итог… лучше получилось: единственное, что сегодня за день вышло на удивление замечательным! Тонкая, как балдахин, струящаяся песчаная стена, через которую можно увидеть потемневшие далёкие пейзажи и диск солнца, стремительно падающего к горизонту. Руки царя были покрыты золотым свечением, вены вздуты, как и энергоканалы, некоторая напряжённость в мышцах, будто поднимать это тонкое покрывало было отнюдь не легко. Чимин бы сказал, что это выглядит очень красиво, как ценитель и как былой хозяин. Ему редко приходилось использовать магию, не считая чистой, чтобы огородить Сикораксу от нападок погоды, с которой он не был связан до поры до времени. Магия ему редко пригождалась. И он никогда не желал пользоваться ею как орудием для развязки войны. И Чимин со скрипящим, скорбящим сердцем чувствует, что этот неминуемый шаг вскоре может произойти.       Петляя по извилистым коридорам раздумий, Чимин даже не замечает, что вскоре на них настигнет проблема не менее серьёзная, чем эта глупая попытка аудиенции для делёжки земель. Только с издохом Иджебраила Чимин замечает, что этот прекрасный момент превращается на его глазах в столкновение с настоящим бураном. И всё-таки стена рушится прямо на них двоих, и единственное, что Чимин успевает предпринять, — броситься к упавшему на колени Покровителю прямо под небесную песчаную лавину.       В кромешной темноте под рокот сильного ветра они удачно находят и саблю, и какие-то украшения с головы божества… но выбраться из этой западни им получается только к ночи, и тогда Чимин, уже не сдержавшись, ругается с Иджебраилом на чём свет стоит. И ведь эта скотина даже виноватой физиономии не состроила лишь потому, что он, имея хрупкое тело, из-за грызущей совести укрыл его своей спиной, приняв жгучий удар. И если бы он мог сотворить из песка прямо сейчас плеть, то не поскупился бы на размашистые удары прямо по лицу. В этот момент его злость достигла апогея после долгой практики полного безразличия.

— ☽ —

      Чимин, полностью лишённый сил и здравого смысла после двух крупных призывов беспощадного урагана, ложится грудью на стол и закрывает лицо ладонями, выпуская зловещий пар из ноздрей. Давно такого не было — чтобы он хотел кричать во весь голос. — Нужно возвращаться к жизни, Чимин, — громкими шагами, разрезающими тишину, Минка обходит стол и садится напротив дрожащего от переизбытка эмоций божества.       Вновь внезапно появившись, он Чимина уже не пугает. Но бог открывает глаза лишь тогда, когда до его носа доносится запах благоухающих лотосов. Голубые, по-королевски роскошные, пышные, огромные. Отнюдь не скромный букет оказывается поверх чистого папируса и других документов, стекая предутренней росой на досчатый отполированный стол. А лепестки украшены белым свечением, соединённым в звёзды.       Открыв рот в изумлении, Чимин аккуратно тянется к одному из броских лепестков, а потом, заметив, что один единственный цветок исписан скрытым посланием, достаёт его из-под ленты, прокручивая меж пальцев, пока он не распускается тонкой, сотканной из ритуальной бумаги ленты. Минка, кажется, тоже застывает в изумлении, не заметив этого раньше. Но он ничего не говорит, вперившись взглядом в задумчивое лицо Чимина, скрупулёзно изучающего записку. К счастью, она не исчезла, как свитки судьи, поэтому, аккуратно материализовав магию, Чимин кладёт ленту на стол, небрежно откидывая опавший стебель на пол. Какое-то время он сидит молча, прежде чем обратиться к другу: — Кто тебе его дал? — Господин Хаят, — отвечает тот, украдкой наблюдая за всеми изменившимися чертами лица Чимина. Был ли он готов услышать этот ответ после прочтенного письма? Да, наверное. Но почему-то в голове совсем ничего не сходится: почему они с Минкой пересеклись, почему эти лотосы, так ярко кричащие об отправителе, были отосланы именно Верховному Божеству, и почему… он пишет ему чувственные письма с признательностью, если отрёкся от существования Бога, перейдя на сторону Жемчуга?       Чимин снова берёт ритуальную бумагу и всматривается в ровный почерк, негодуя из-за полумрака, окутавшего его библиотеку. Утро ещё не настало, солнце не проникло сквозь витражи немногочисленных окон, скрытых высокими стеллажами. Но он не замечает, как Минка подсвечивает ему стол заместо прогоревшего канделябра, этим же свечением открывая божеству слова между строк, крытые от глаз лишённого магии богоподобного.       С тихим «вот оно что» он вновь откладывает ленту, задумываясь над тем, что узрел.       Минка тихо спрашивает его: — Что там было? — Хаят признался в своей непочтительности и преждевременных решениях, — не зная, как ещё описать то, что так и осталось крутиться у него в голове, Чимин хмыкает и бросает взгляд на красивые цветы: он обязательно отнесёт их госпоже Ханан при новой встрече. — Где ты его нашёл? Ты был в Альниламе? — Мы встретились на небесах, — сознаётся тот, смахивая волосы с плеч. Минка тоже сильно задумывается, не понимая, как ему и ответить на этот вопрос более кратко и чётко, чтобы не раскрывать некоторых деталей, если, конечно, Хаят сам не пролил на них свет. — Он попросил передать тебе букет в честь твоей не пресечённой жизни. Сказал, что почувствовал что-то странное с наших земель, поэтому обеспокоился тем, не обрёл ли ты свою стихию вновь… — Но ты же знаешь, что на мне… — Да… — без слов понимая божество, тот прикусывает губу и склоняет голову, щёлкая пальцами по канделябру, чтобы тот вновь засветился, несмотря на истлевшие свечи.       Так они сидят, окутанные полумраком библиотеки, погружённые в запах чернил, дерева и лотосов. Молчание проскальзывает сквозь пряди волос туманом благовоний, покачивая в предвкушении. Чимин считает лепестки на каждом из цветов в увесистом букете, попутно скручивая пальцами ритуальную ленту в патрон, ощущая тёплый отблеск букв. Если уж Хаят почувствовал всплеск пойманной в чьи-то руки стихии, то наверняка это коснулось и других божеств, к примеру дев из Долины Звездочётов. А занимались они с Покровителем не самыми простыми вещами из мира освоения стихии. Это было очень крупное провальное изучение с их стороны, раз боги обеспокоились.       Надеясь, что узницы из его родного дома в порядке и их эта страшная буря сопротивления не настигла, Чимин оглядывается на Минку и видит его оттаявшее, уже не слишком морозное лицо. Он расслабленно плещется в уюте Чиминовой царской библиотеки. — Что значит «вернуться к жизни»? — рушит стену тишины Чимин, отвлекая холодного судью, тут же переменившегося в настроении. Он поворачивается к божеству и являет ему идеально сотканный анфас. В магическом свете он кажется ещё белее, чем есть на самом деле, — и эта его морозная красота может ранить глубже заточенного клинка. — Сам посмотри, ты же едва позволяешь себе проявлять характер или… любую другую силу: слов, действий, эмоций. Если дальше будешь подавлять это под весом душевных противоречий, то, боюсь, не сможешь выкарабкаться из бесчувственной ямы. А ты ведь, вроде как, всегда хотел понять сущность человеческой души… — Толкая такие речи, ты ещё больше заставляешь меня сомневаться в том, чего я действительно хочу, — а Чимин немного знает, чего хочет, но не может об этом сказать, решая, что будет презренно отвергнут близкими из-за «пошлости» его мечтаний. — Я робок в своих решениях и совершенно не уверен, стоит ли мне возвращаться к истокам. Я же всё забываю, кому, как тебе, об этом не известно?       Минка вздыхает, подпирая лицо кулаком, наблюдая за Чимином с едва заметной ухмылкой. — Знаешь, господин Жрец, есть в тебе эта божеская сторона отчуждения от эмоций, будто ты познал непознаваемое и вознёсся над жалостью хрупкой человеческой истины. И всё-таки ты в большую часть времени игнорировал её и старался проникнуться состраданием и сносно смог познать некоторые из вкусов чувств. Может, до любви нам и далеко, но гнев, жалость, горе и, может, даже в какой-то мере счастье ты чувствовал.       Чимин не отказывается от этих слов — потому что так и есть. Только вот выбрать себя ему сложно даже тогда, когда это необходимо. Быть прозрачной бесцветной пешкой без эмоций, чтобы изменять свою морфологию ради других людей, или быть важной фигурой, сияющей ярче всех, чтобы другие знали, кто их меняет. — Будь посмелее, ты же обещал мне, — заключает Минка, зная, что Жрец больше не знает, чем продолжать диалог, запущенный в тупик. — Какой был Чимин до коронации? Все эти сто лет, когда меня не было? — Знающий себе цену, — с неуверенностью говорит Чимин, кусая губы, а потом продолжает по просьбе судьи: — гордый, грубый, своевольный. — А ещё сопереживающий, добрый и чуткий, как бы оно ни шло вразрез с твоими словами. — То есть двуличный? — Чимин вскидывает бровь. — То есть знающий, с какими людьми нужно быть грубым, а с какими — мягким. К тому же, я думаю, пока ты был в… гареме, да простит меня Правда, если не ты, у тебя было чувство собственного величия. Всё же, даже будучи скромным Покровителем, ты никогда не забывал, где ты находишься в отношении других. Эгоизм это или нет — видение каждого, но это далеко не то состояние, в каком ты находишься сейчас. Твоя грусть и бесконечный пессимизм совершенно тебе не идут после всего того, что произошло. Кажется, что ничего бы тебя и не сломило, но что-то явно задело. — Скажи проще, что мне не надо думать о том, что я никогда не доберусь до трона, и чтобы поменьше думал о других богах и своём скотском положении… — Не следует потакать такому человеку, как Иджебраил. Я тайно встречался с матушкой Ханан, когда было время, — «и жаль, что не смог настигнуть тебя из-за стыда», — и она сказала, что ты сильно поменялся за это время после суда. Так что давай договоримся, что ты вернёшь Чиминову гордость и никогда больше не отступишь из-за внутреннего страха перемен. Дай своим чувствам выйти наружу, они уж точно не осквернятся проклятием — оно, дескать, давно должно было утихомириться. — И почему мне кажется, что я брожу по замкнутому кругу и слышу одно и то же? — Урок будет повторяться столько раз, пока ты его не освоишь, — с сожалением замечает владыка суда, пожимая плечами. Да уж, так себе заключение. Тогда так тому и быть — пустить всё на самотёк и ни в коем случае больше не ограничивать себя холодом и отрешённостью от мирского. — Но разве я не буду похож на стерву? — немного подумав, интересуется Чимин, с большим интересом смотря на своего помощника. Минка же застопорился, наверное, не поняв, что тот имеет в виду. — Стерву? Это те, кто излишне эмоционален? Думаю, что нет. Ты будешь прежним Жрецом Сикораксы, которого я запомнил при суде. Я же чувствую тебя насквозь, Чимин. Даже если ты двуличный или скрываешь себя настоящего — пусть ты будешь наглым и смелым, нежели вялым и робким. Но и не забывай мои слова, которые я тебе сказал в тот день.       Беседа обрывается молчанием и тихой задумчивостью. Ненароком до Чимина доносится свист ветра за толстыми стенами дворца. — Сегодня я… был очень зол. Ты видел. — Буря сегодня не прекращается уже несколько часов. Зато у людей спокойный сон, но утром будет ой как неприятно… — поёжившись, тот скромно улыбается Чимину и продолжает спустя долгую паузу: — Я, честно говоря, тоже почувствовал. Что и Хаят. Я был в городе в это время и сильно испугался, когда с самым, наверное, сильным громыханием и практически дрожащей землёй из-за колоннад вышел ураган. Видимо, ты и правда возвращаешься в себя, раз такие смелые эмоции смогли вызвать столь сильные изменения в погоде…       А потом, решая, что дела больше откладывать нельзя, Чимин аккуратно откладывает букет в сторону, чтобы ни один лепесток не опал, и принимается за своё обычное времяпрепровождение. Минка любезно предлагает помощь, и так они вдвоём до самого восхода перечитывали и переписывали ветхие документы, расшифровывая древности. А потом Чимин заснул, обворожённый приятным холодом от судьи.       Чимин просыпается, но не от того, что его разбудил тот же Минка с какой-то новостью, а служанка, приложившая что-то холодное к его лицу. Едва продрав глаза, Чимин осматривается и понимает, что находится в своей спальне в полном одиночестве. — Господин Верховный Жрец, к нам прибыли гости без приглашения, Покровитель Пустыни не оповещён, господин в чёрном пошёл встречать караван. Может, это к вам имеет отношение? В какой зал их принять? Если это к спеху, я тут же отдам приказ подготовить приём… — Да, наверное, — ответив на всё разом, Чимин отсылает девушку и хмурится, растирая тело и разгоняя застоявшуюся кровь после долгого сна в одном мертвецком положении. Неужто опять какой-то божественный приём с почестями и знакомыми лицами, с кем бы он видеться не планировал ближайшие несколько лет?       Если уж гостей пошли встречать, значит, у него есть только возможность вычесать волосы и одеться во что-нибудь поплотнее и подлиннее, чтобы выглядеть опрятным. Как ему когда-то сказала матушка Ханан: нужно быть праздным для тех, кто приезжает в их Дворец. В особенности для своих соратников или бывших подданных. Конечно, такая трактовка его немного беспокоит, не волнуется ли госпожа без повода за его внешний вид как божества… Но она права. Чимину стоит перестать выглядеть как чучело.       Поэтому, потратив на себя больше получаса, собрав волосы в какую-никакую причёску и украсив белые волны камнями, которые красиво переливались на обесцвеченных прядях, надев на себя один из парадных костюмов в лиловых тонах и с кучей золотых орнаментов на груди и рукавах, он выходит из комнаты, мигом отправляясь вниз, в главные двери, где, наверное, Минка уже заждался и устал подбирать слова для гостей. Чимин не знает, кто приехал, но надеется, что кто-то из знакомых, иначе он не выдержит новых потрясений и знакомств, будто бы их, богов, так сильно судьба порознила.       Быстро, практически летящей походкой, с перезвонами украшений, Чимин настигает Минку не раньше, чем через несколько минут. К смуглому лицу примыкает румянец от быстрой ходьбы, и белый Минка на фоне его выглядит уж слишком умерщвлённым. — Они ещё не приехали? — интересуется божество у узника, поправляя рукава непривычных для окружающих одеяний. Он редко когда вычурно одевается, поэтому увидеть Чимина не в обычном неброском платье — целое событие века. — Нет. На удивление, что-то пошло не так, и они не смогли принять во врата упряжь со священными буйволами, — после этих слов Чимин вылетает из Дворца во внутренний двор и под возглас Минки уходит навстречу неназванным гостям. И всё же его дух пришёл в успокоение, когда он увидел знакомую спину охотницы Минны.       Минка едва его нагоняет, чуть ли не падая от неуклюжести. Всё же за пределами зала суда он становится в разы несобранней. И юбка кажется слишком тугой, и ровный, гнетущий, медленный шаг уже неуклюж, а не громок, как стук молотка. И так они уставились на гостью, стоя плечом к плечу, пестря оттенками. Охота поворачивается к ним раньше, чем успевает подать руку скрытому занавесями компаньону и высадить его из повозки, окружённая стражниками, никак не пускающими их внутрь из-за неразберихи.        Её лицо озаряется заинтересованным блеском и любопытством, так что, расталкивая толпу, она машет им рукой и зовёт подойти ближе, чтобы они ей помогли с неурядицей. Наряженная в обычные охотничьи одежды, открывающие длинные мускулистые ноги, она властно стоит на прежнем месте и с нетерпением ждёт, пока Жрец с узником доберутся через столпотворение слуг. — Чимин! Чимин-а, почему у вас так сложно попасть во Дворец? — нетерпеливо интересуется та, смотря в порозовевшее лицо божества. — Они говорят, что не могут принять буйволов в загон! Но они не нуждаются в загоне! Они могут остаться тут, где очень много места? — Какие бы спокойные ни были ваши быки, мы не можем оставить их на площади, — заключает один из пустынников, поворачиваясь к Жрецу. — Просим прощения, но мы не можем пустить госпожу и её компаньонов из-за непредвиденных обстоятельств: загоны для этих буйволов будут очень тесны, а в загоне с яками нет мест. — Тогда я отдаю приказ оставить их здесь под стражей, — спокойно отвечает Чимин, оглядываясь по сторонам. Потом он делает пару шагов, чтобы сравняться с узницей, и говорит ей на ухо, чтобы никто не слышал: — А вы не можете отозвать их? — Никто не должен знать, кто я, поэтому, увы, не могу. Я не подумала об этом заранее, прошу меня простить… — когда они отстраняются друг от друга, Чимин получает тот же ответ. Кажется, это и вправду пропасть в своде законов… Ну, значит, зал был накрыт зря, потому что место встречи резко изменяется по предложению божества. — Хорошо, тогда позвольте покинуть двор Дворца, мы припасём их в другом месте.        С этими словами Минна садится за поводья и выезжает из ворот, а Минка с Чимином отправляются следом, теряясь за закрывающимися воротами. Мест в повозке на них не было, двух славно сложенных широкоплечих мужчин, хоть и отличающихся некоторой худобой, поэтому они прогулочным шагом следуют за узницей, которая ведёт небольшой караван к ближайшему знакомому ей загону, где за несколько монет оставляет их и, сопровождая низкорослого юношу, наконец без преград встречается со всеми.        Мальчик от вида незнакомцев немного тушуется и прячется за фигурой охотницы, никак не смогши побороть страх перед Чимином. А он ведь выглядит куда милее, чем многие дворцовые люди. Неужто испугался его громких слов о приказах, или ему уже успели рассказать о величии этого божества?        Желтоглазая узница лишь смеётся и хлопает его по плечу, поворачиваясь к Чимину и, наконец, рассматривая с ног до головы. Её улыбка сменяется замешательством и оцепенением, когда она замечает, что из-под ворота торчит неизменный узор канги, а грудь светится огнем сквозь плотную ткань. Она задумчиво склоняет голову на бок и поправляет лямку сумы на бёдрах, звеня навесами из когтей, зубов и рогов. — Бусейна мне сказала, что вы, Верховный Жрец, вернули себе силу стихий и… тогда что за рокот по всей округе пробежался и распугал мне весь рогатый скот?! А у меня такое сочное мясо на примете было! — не уступая своей самобытности, та фыркает и складывает руки на груди из-за негодования. Сморщившись от полной неразберихи, её глаза стали меньше, а узоры вокруг потерялись среди мимических морщинок, на что Чимин не смог не обратить внимания. — Прошу прощения, но это было не моих рук дело. Помните, как мы встретились с вами недавно у оазиса? Вы ещё говорили, что Сад Анемоны разбушевался и призвал всяких тварей. — Ага, как такое забыть-то? — она треплет мальчика по голове, так его и не представив. — И что? Какое это имеет отношение к этому хлопку? Опять Сад? — Нет. Тогда я вместе с Покровителем спустился в катакомбы ради обретения силы песков. Всё, что вчера произошло, — освоение техники Великопочтенным.       И с этих слов всегда держащаяся навеселе Минна рушится от удивления челюстью наземь. Она то открывает рот, то закрывает, не в силах подобрать слова, но вскоре всё понимает и тщательно обдумывает каждый цепляющийся друг за другом элемент этой недорассказанной картины. — Я поняла, надеюсь, он ещё не знает о том, что у него помимо владения бурями в руках есть и чистый поток энергии, и солнечное знаменование? — О таком я ему в жизни не поведаю, госпожа, — Чимин чуть ли не об заклад бьётся с этим заявлением, понимая, что к чему. У него самого использование более веских вещей занимало слишком много сил и времени, нежели то, чем он раньше «баловался». А ведь это баловство сейчас есть самая настоящая пытка для Иджебраила, и только бы ему не показалось это плескание горстями песка в разные стороны каким-то недосказанным анекдотом. — Ну ладно, не будем тогда об этом… хотя я ради этого сюда и отправилась галопом спозаранку! Я подумала, да и госпожа Бусе так тоже подумала, что свершилось чудо! А тут лишь… эх… Чимин, как мне тебя жаль. А, кстати, это преемник из святилища в Альниламе, славный малыш по имени Сурия, в честь звезды назван. Что удивительно, я его нашла на дороге при въезде в город, и он так сильно увязался за моим караваном, что я ненароком испугалась. Он сам дороги не знает, и куда его компаньоны ушли — тоже не знает. Вот, теперь ходит со мной. — Ну, как я знаю, детей вы любите, — Чимин ласково улыбается ребёнку, обдумывая слова узницы. — Ну а раз уж вы здесь и никаких ответов на ваши вопросы не нашли, давайте предадимся трапезе. Сходим в дом отдыха, тут недалеко, сами знаете. — По стаканчику! И да, ему лет четырнадцать, не менее, какой уж он ребёнок! Его надо накормить, чтобы не дрожал, а потом пойдёте со мной искать его старших.       А затем они быстро дошли до трактира и остались там в отдельной комнате за столом, ломящимся от количества десертов и мясных блюд. Минна, не изменяя себе, попросила крепкого вина, а Чимин очень тактично отказался, предлагая отведать какого-нибудь чая или, быть может, компота. Мальчишка спокойно себя вёл за столом и неторопливо ел всё, что ему накладывали в тарелку по очереди боги. — Кстати говоря, почему вы одна приехали? — интересуется Минка, поглядывая на Чимина, погрузившегося в думы. — Ах, так Бусе слаба духом перед своим воспитанником, да так сильно испугалась, что отлечивается и отлёживается после нервного припадка. У неё нет сил даже встать, не то чтобы отправиться в такой далёкий путь. Нам повезло, что госпожа Ульфат согласилась мне помочь приглядеть за девой, а меня как собаку отправили сюда. Но мне как раз по пути, думаете, дел нет? После того, как охота сорвалась, конечно, дел не напасёшься, так что буду сейчас брать заказы на переправу караванов. Как-то обмолвился кто-то словцом, что хотят в поселение за Альниламом отправить одну большую поставку провизии из Сикораксы, а охранять некому — все пустынники разом улетучились, словно и не бывало. Да и времена неспокойные…       Она продолжает рассказывать о бренности её работы, и мужчины внимательно слушают её, аккуратно подливая вина в чарку, чтобы она ненароком не злилась, что за ней, как за женщиной, никто не приглядывает. Сурия под боком узницы очень тихо устроился, так что не мешает и в разговоры не влезает, но чувствует себя потерянно, не зная, что ему делать. Наевшись и напившись, он теперь трепетно смотрит на Чимина, будто его где-то встречал. Но такого быть не может, потому что если он и вправду из Альнилама, то Чимин там был только пару раз и то мельком, да и давно, чтобы хоть как-то смочь пересечься с кем-то подобного возраста и внешности. Мальчик светлый, волосы кучерявые, да и лицо очень утончённое. Если он служитель храма, то, наверное, стены его не покидал долгие годы. — Сурия, — тихо окликает его Чимин, подзывая пересесть к нему на лавку, чтобы спросить кое о чём. Минна как раз сейчас увлечённо рассказывает тихому судье всё, что происходит во всех мирах, как в их, так и на небесах, так что они вдвоём, отчуждённые от сплетен и новостей, остались без дела. — Ты помнишь, как звали тех людей, с кем ты приехал? — Нет, — тихо отвечает ему мальчик, поправляя длинные расписанные рукава плотной блузы. — Но их было двое. Один воин, второй в жёлтом. Но я не знаю их имён. Знаю только, что меня отправили на приём в Академию, чтобы я выбрал факультет для обучения. — Ах, так ты хочешь учиться? У вас в Альниламе нет школ? — Есть, но мне не подходят. Не то чтобы у меня семь пядей во лбу… но монахи сказали, что мне стоит обучиться в Академии. Говорят, раз я благословлён звездой, то мне стоит последовать по стопам узника мудрости. А вы тоже бог?       Как оказывается, мальчик разговорчивее, чем показался на первый взгляд. И не слишком он робкий, просто очень покладистый и услужливый, и совсем нет этого юношеского запала, как у других мальчиков, которых повидал на своём веку Чимин. Но божество на его последний вопрос не отвечает, лишь подбадривающе поглаживая по хрупкой спине. — А ты их имена даже не слышал? Или забыл? — Чимин не дожидается, когда тот ответит, если честно. Он просто продолжает: — Их случайно не зовут Алфаскар и Хаят?       Лицо мальчика на мгновение озаряется светом, а потом он сжимает губы и ничего не отвечает. Походу, попытка Жреца хоть как-то выйти на след этих загадочных обстоятельств — тщетна. — Что вы там шепчетесь всё? — вдруг влезает в тихий разговор Чимина и Сурии узница охоты, впиваясь в смущённого вниманием божества. — Нам стоит сразу после обеда пойти в Академию. Отведём его к мудрецам, может, встретим кого по пути, но мне больше и больше кажется, что там будут… твои, Минна, старые друзья. Представь себе, что тебе не придётся ехать денно-нощно в Водную резиденцию ради встречи с узниками.       Та лишь крепко задумывается и хмыкает, отставляя алкоголь и принимая серьёзную позу. Слов из её рта о божеских похождениях больше не льётся, как и капель вина с горла круглой бутылки. Минка допивает чай и оставляет плату за стол вместо Чимина, говоря, что так надо, и чтобы Жрец даже спорить не начинал, а потом, поправив его лиловые звенящие одеяния, поднимается следом за узницей и идёт на выход. Вот так молча они отправляются дальше в путь, показывая и Минне побольше улиц в городе, а и мальчишке устраивают небольшую экскурсию.       И всё же Сикоракса красива, хотя местами непонятна даже Чимину. Среди песков она является очень странным набором, совмещающим в себе сплошь пески и каменные постройки, а также большие территории, которые специально озеленили и возвели среди них множество зон отдыха и оранжерею. Большой театральный район сильно отличается от главных улиц города с базарами и прочими заведениями, множество каменных домов и среди них — деревянных, отличающихся фасадами. Академия возвышается над крышами домов, как и Дворец, как и храмы, как и многие другие замечательные строения великих мастеров, которые простым людям для посещения не открыты. Сикоракса пестра красками, мотивами, народностями и людским духом. Тут живут и нежные, отчуждённые от песков люди, сильные пустынные выходцы, таланты, учащиеся в Академии, бойцы, занимающие посты во Дворце… Хранители, кузнецы, танцоры и актёры — множество разных по занятиям людей, которые одним целым духом возводят священный город на высоты освещающего их головы, купола, витражи солнца. — И всё же мне безумно нравится этот город. Кто бы что ни говорил, что Сикоракса скучная или просто каменная первобытная большая деревня, но по сравнению с настоящей каменной деревней это просто небо и земля. А то, что в Альниламе вод полно, — не делает его каким-то великим достоянием, тем более он находится внутри твоих владений, Чимин, так что позарись-ка на то, чтобы назвать этот оазис своими землями в том числе. — Кажется, вы чуток перебрали, — тихо отзывается Чимин, не желая разговаривать на этот счёт.       Конечно, справедливо предполагать, что даже Альнилам никак не может оказаться абсолютно другим государством, отделившись от Сикораксы, но он находится именно в той позиции, которая едва ли позволяет ему считаться чем-то инородным. Ведь даже эти воды, омывающие зелёные, голубые земли Жемчужного дитя, были когда-то сотворены из того клочка маленького пристанища караванов, нашедшего свой исток в землях Сикораксы непосредственно. Этого всего не могло быть сплетено из чего-то другого, когда вокруг только одни пески да какие-то небольшие пучки зелени и лужицы воды. Но… всегда есть что-то, что не даст воспринимать вещи так, как хочется. Альнилам не земля Чимина. Это его мечта. Да даже Сикоракса сейчас не его земля. В его руках есть только разбитое сердце, сломанное впечатление о людях, смирение и душевная тоска. — Ну да, нигде такой красоты я всё равно не видела, что тут, что там, — она, скрещивая руки на груди, зевает и сбавляет ход, оглядываясь по сторонам. Они уже совсем пришли к главному входу в Академию. — Но, прошу заметить, Чимин, что там, что тут… нет звёзд. Они есть только у тебя дома.       «Мой дом…» — ещё одна больная мысль Чимина, который явно отражается на его в мгновение опечаленном лице. Скорее всего, на его родине. Хоть Долина Звездочётов и готова его принять обратно, домом для него уже не является. Даже его комната во Дворце и библиотека со священными документами тоже не является чем-то родным. Лишь данное ему пристанище. Только и всего.       Пройдя лестницу, перекидываясь с вопрошающим о чём-то Сурией, Чимин, подняв голову повыше, чтобы не вешать нос ещё больше, следует впереди узников, вновь сплётшихся языками о чём-то. А потом происходит то, что заставляет его замереть из-за смущения и какой-то навязчивой идеи быстро убежать, будто тут его и не было. Он не думал, что среагирует на божеств так.       Совершенно неудивительно, что его догадки насчёт компаньонов Сурии подтвердились. Кто ещё может прийти в жёлтом халате или в вычурных военных доспехах, если не его бывшие узники войны и жизни и смерти? А почему они, собственно, вообще приехали в Сикораксу, если один уже успел отчитаться письмом, а другой явно не хотел бы возвращаться сюда из-за собственных противоречивых чувств?       Его тотчас настигают смутные воспоминания прошлого, когда он, вступив на место Покровителя Пустыни, взобрался в божеские чертоги и, первым делом встретившись именно с этими двумя, спустился обратно в люд, сказав только несколько занятных вещей, дословно которые он уже не помнит. Чимин много путешествовал по Сикораксе и пару раз заглядывал в порт, где, конечно, редко появлялся Хаят, встречавший его с доброй улыбкой и многозначительным беззвучием. А вот Алфаскар старше, кажется, даже Бусе, и его нрав очень сильно потрепался за годы жизни. Он очень стар, но не выглядит на свой возраст, но стоит ему открыть рот — всё становится запредельно ясно. Он всегда был таким злым, с чувством собственного величия, заносчивым и педантичным. Вражеский настрой у него был практически ко всем, кто не считался с ним. А Чимин случайно попал под раздачу, поэтому к сегодняшнему дню они так и не смогли найти компромисс, решивший бы их разногласия.       Ему бы не сильно хотелось с ним видеться, потому что слушать помыкания Чимину неприятно. Он прекрасно знает, что он его и без данных встреч может поносить и говорить все плохие вещи, существующие на данный момент, может унижать перед божеством Альнилама и просить его никогда с Жрецом не связываться. Поэтому слышать это в лицо — лишнее и очень энергозатратное занятие. А узник жизни и смерти ничего ему не скажет. Они друг друга уже смогли понять.       И как назло, когда Чимин пропадает в мыслях из-за страха упасть лицом в грязь перед теми, кто ему прислуживал много лет перед его свержением, они оба оборачиваются на знакомые голоса Минки и Охоты. И тут, пока Минна машет им рукой, будто не виделась с ними от силы несколько дней, а судья холодно кивает обоим в приветствии, Чимин лишь торопливо выдвигает юношу вперёд себя и, грандиозно разворачиваясь, взмахивая белыми волосами, уходит прочь как можно скорее. — Чимин! — вскрикивает Минна, оборачиваясь в сторону сбежавшего божества, пока Минка в ступоре стоит на прежнем месте, лишь поворачивая голову в сторону спешно подошедшего Хаята, удивлёнными глазами смотрящего на них и на удаляющуюся фигуру Митры. А вот Алфаскар, кажется, уже пыхтит как паровоз. — И вот это ничтожество даже не удосужилось поздороваться спустя столько лет?! — разъярённо кричит тот, подходя к узникам. Остальные поворачиваются к нему и смотрят крайне неодобрительно, но ничего не могут поделать с его характером.       И всё же, отрёкшись от узников, Чимин спешит куда глаза глядят — лишь бы подальше от всех этих лиц. Ему бы вообще не хотелось никого больше видеть после этой спонтанной, совершенно неожидаемой им встречи. Он бы не выдержал и минуты, находясь рядом с ними. Да почему вообще всё это происходит, если они оба отреклись от него, и один из них его люто ненавидит за всё «хорошее»? Почему они в Сикораксе, по чьему приказу, почему именно они и почему именно Чимину удосуживается сегодня вот так горько с ними увидеться, даже если на секунду.       И ему уже становится всё равно, что там дальше у них произошло. Он только уверен в том, что за ним никто не увязался — и это благословение. Потому что лучше так позорно скрыться с глаз долой, нежели стоять и обливаться потом оттого, что не знаешь, о чём говорить. Всё же Чимин с незапамятных времён чувствует себя лишним или слишком искажённым для того, чтобы быть прежним для всех узников. Конечно, что этого больше никогда не случится, прежним Митрой он не станет, никогда вновь не обретёт медные волосы, какой-то другой нрав или хорошие отношения со всеми… да и он не хочет. Не хочет стоять как на плацу позора перед всеми, с кем он имел дело. Перед теми, кто его ненавидит или кому он был что-то должен.       Чимин знает Хаята, также знает, что у них разрухи в отношениях нет, как и самих отношений — они практически ничего друг о друге не знают. А вот с Алфаскаром у Чимина свои счеты. И он перед воином в некотором долгу лишь потому, что заставил его выстрадать больше, чем тот мог себе представить.       Поэтому, затерявшись в узких улочках Сикораксы, спрятавшись за высокими горшками цветов, Чимин выдыхает и спускается на землю, обнимая себя за голову. Кажется, это была самая что ни на есть настоящая паника.