Звездочёт

      Смотреть на грандиозный побег, переглянувшись с Верховным Жрецом, было до ужаса нелепо и животрепещуще. Алфаскар, судя по его зелёному от омерзения лицу, которое тут же становится багровым, как кожура спелого граната, вскипает от чужой неуверенности и выступившей слабости. Он не может совладать со своей нескрываемой ненавистью, но и пояснить не может, что с ним не так. Годами наращиваемая мощь его неприветливых чувств вырывается сковывающими цепями из-за спины, которые тут же срываются на погоню, к несчастью, врезаясь в лезвие посоха судьи и клинок скрытой под маской наёмницы Охоты. — Его надо догнать! — вдруг вспыхивает Алфаскар, и его едва удерживают все втроём, чтобы он не побежал сломя голову возвращать справедливость. — Да вы черти, а не узники! Ещё скажите, что вы все на его стороне?!       Создавая дистанцию между ними, чтобы не пугать народ неразберихой, воин отряхивает руки и сжимает зубы покрепче, отчего желваки на остром лице отчётливо буйствуют. Непристойным характером он отличается от большинства богов и совсем не чувствует себя неправым. — Вроде как перебрала с алкоголем я, но моторчик не работает у тебя, старый хрыч, всё такой же! — Минна скрещивает руки на груди и смотрит на мужчину, приподняв голову. — А ты, молодняк, лучше помалкивай! — Но вы же сами, вроде как, недавно говорили, что видеть его не хотите, — моментально вспоминает судья, наблюдая за переменившимся красным лицом узника войны. — Послушай сюда, ты, защитник, — не теряя самоуверенности, тот топает ногой и фыркает, осматривая образ холодного Минки с ног до головы, — пусть он сначала почтит меня, старого воина Алфаскара, а потом идёт плакаться на грудь своей мамаше и делает, что хочет! После этого видеть его не захочу! А ты что, тоже за него? — обращается он к Хаяту, робко стоящему около него. К сожалению Алфаскара, Хаят соглашается, ведь он правда сочувствует испуганному Жрецу.       В полном разочаровании Алфаскар фыркает ещё раз и отворачивается, впиваясь взглядом в согнутого в три погибели Сурию, который смиренно ждёт.       Минна оказывается самой бойкой из всех, и ей единственной было не страшно с ним говорить и пререкаться. Поэтому она, покачав головой, продолжает задавать интересующие её вопросы: — А что тебе в Чимине не нравится? — Да он жалкий, хуже, чем беспризорная псина, — с омерзением произносит тот, стискивая челюсти. — Хочешь сказать, что твой новый правитель намного лучше? Он-то тебе нравится? — По началу, конечно, да! Но и он, сука, спутался с этим… эх… — отмахнувшись от них всех, он прикрывает глаза и делает пару шагов к юноше, — Никто из вас даже изволить милости не хочет. И когда только повелось… — Ну-ну, Алфаскар, — рассмеявшись, Минна ступает за ним, подзывая за собой остальных, — только мы, только мы… тщеславный ты зануда! Совсем страх потерял. У Минки всяко и на тебя управа найдётся, или ты больше не из наших? Хочешь сказать, что всё ещё смеешь быть узником, когда прослыл к этому малышу, как его там зовут… — А почему вы… — собравшись духом, интересуется наперебив Минка, заставая воина врасплох, — приехали сюда, если вам всерьёз не хочется встречаться с этими старыми воспоминаниями? — Если бы не приказ, моей ноги бы тут не было! — Поэтому… — к всеобщему удивлению, заговаривает и молчаливый Хаят, склоняя голову и снижая тон ниже шёпота. — Вы с великим наслаждением едите здешние десерты и тушёную говядину? — Лучше помолчи, пока язык с корнем не вырвал, старина! — гордый Алфаскар вообще ничего слышать не хочет от докучаний своих старых друзей. С ними всё равно проще спеться, чем с тем же брошенным всеми Митрой. Да и он сам сбежал, так что поделом ему, и без внимания останется.       В общем и целом, понимая, что сейчас момент явно не подразумевает расставание двух сторон, они все вместе сначала отводят мальчика к мудрецам, где узник войны сдержанно разговаривает с людьми и резюмирует выходца из святилища. А так как обучение занимало много времени и подразумевало перекочёвывание Сурии в Сикораксу, им пришлось оставить мальца на попечение незнакомых людей с условием, что все спустившиеся с небесных чертогов узники будут за ним приглядывать.       А потом, вчетвером, они по предложению Минны вновь направляются в трактир, только уже другой, чтобы «не повторяться». В любом случае у них было как и желание поговорить, так и время. — А почему вы без своего… — снова задаётся вопросом Охота, так и не узнав имени жреца Альнилама. — Юнги, — коротко вставляет Алфаскар, даже не упоминая, что сам его так назвал. — Знаешь, Минна, этот дурак поехал бы сюда лишь только по одной причине: ради этого… — Называйте его Чимином, — прерывает неловкое молчание судья, складывая руки перед собой. — Всё же я по кодексу не могу позволить вам так оскорбительно обращаться к моему другу. — А! Я вспомнил, вы же в одной деревне родились. Теперь ясно, что ты его так защищаешь. Имя дурацкое. Да и все они как с ума посходили! Представляешь ли ты, Минка, чего только стоит мне терпеть это непростительное нахальство? Я воспитывал все эти сто лет прилежного и добросовестного господина, настоящего воина, жреца с большой буквы, чтобы ему не было равных. А получил в ответ только огрызания и приказы «замолчать». Как тогда этот глист приполз к Жемчужному дворцу просить укрытия, как сейчас тайком пробирается на нашу землю и переворачивает всё с ног на голову… И Юнги ему всё прощает и даже сны ему какие-то снятся с ним!       Слушая это с щекотливым наслаждением, подвыпившая охотница смеётся вполголоса, пока Минка держится от того, чтобы не лупануть ему по голове. Один Хаят сидит рядом с Алфаскаром так, будто это его ни смешит, ни раздражает. Вот что значит дружба — принять весь дурной и пылкий нрав заносчивого старого узника, не видя в этом ничего плохого. — Тогда, сто лет назад, это я лично отправила его искать себе место к вам, — оправдывает поступки Чимина женщина, со стуком опуская пустую чарку на стол. — Между прочим, можно быть добрее, если ты вообще знаешь, что такое доброта.       Алфаскар закатывает глаза и отпивает вина, отмахиваясь от надоедливой Минны. — А недавно я лично отвёз Чимина посмотреть на Альнилам, так что если у вас остались вопросы по поводу его вторжения на мыс, то всё ко мне, вы знаете, где меня найти и как позвать, — отговаривается судья, пододвигая поближе чашу с фруктами. У него нет интереса есть что-то сладкое, но в этот раз всё иначе. Кажется, ему бы по душе пришёлся даже кубик воска с каплей мёда, чтобы бесконечно жевать и снимать напряжение с челюсти.       Какие же они все благородные… И никто не хочет понять бедного Алфаскара.       В трактире, где они расположились, была обустроена небольшая сцена с труппой музыкантов, играющих привычные, но для двух божеств давно забытые мотивы песчаных краёв. Звуки, льющиеся со струн арф и других инструментов, перезвоны колокольчиков и удары в барабаны собираются в одну идиллическую прежнюю какофонию, ласкающую отвыкшие уши. Это разнообразие тонов и звуков превозносит отброшенный предрассудками край узникам как дар и незабываемую возможность передумать и прильнуть к старому другу с крепкими объятиями и нежным поцелуем.       Карты на столе перекрывают друг друга раз за разом, начиная и заканчивая партии, прерываемые глотком алкоголя и тихим словом. Они решили молча насладиться времяпрепровождением, забывая минуты их словесных перепалок и напряжения. Солнечный свет сквозь витражи высоких окон падает на их стол и переливами разных оттенков играется с их руками, лицами и другими вещами, напоминая о том, насколько пустынное солнце яркое и тёплое, испепеляющее. Природа хоть и пустынна, но всё же родна пейзажами, и от этого отказаться так просто нельзя. Под вином Алфаскар даже стал чувствовать некоторую вину перед брошенным в урагане городом, но к Чимину он питает смешанные противоречивые чувства. Как он думал, его ненависть никогда не сможет перекрыть хоть сотней хороших поступков, а жалость только подливает масла в огонь, но спустя время он понимает, что жрец сделал слишком многое, чтобы искупиться перед самим собой, и изо всех сил старается исправить последствия катастрофы, от которых след остался только на нём самом.       Но назад уже вряд ли что можно вернуть — в частности расположение. Они с Хаятом точно не собираются отрекаться от нового своего попечителя, потому что это была их воля. Митры больше не существует, заместо его появился совершенно не знакомый им богоподобный, оставивший за ними право выбора. — Хм… — Алфаскар решает прервать тишину и, кидая карту на стол, поднимает взгляд на Минку, тут же почувствовавшего всерьёз озадаченный взор узника. — Так, значит, Чимин вернул себе полномочия? — Нет, — заставляет его опешить узник справедливости, прежде чем Минна влезает пояснить: — Если вы и вправду не интересовались, что происходит на землях Сикораксы после свержения и уничижения Чимина, то власть переходит из рук в руки обычных людей, зачастую наглых и зажравшихся. — Ты хочешь мне сказать, что это создал человек? — с высоко поднятыми бровями Алфаскар смотрит на узницу с самым что ни на есть недоверием, а потом открывает рот, понимая всё по взглядам Чиминовых защитников. — Незадача… кхм… — А вам не кажется, что Чимин уже устал от икоты? Как так случилось, что единственная тема разговора — это он? — Минна с надменной замашкой кидает последние карты прямо под нос воину, выходя из игры с усмешкой, наблюдая за тем, как мужик ломает голову, прежде чем принять своё поражение. Всё же у Охоты лучше получается играть в пустынные карточные игры, нежели у этого бога.       Хаят, подперев лицо рукой, прикрывает глаза и тихонько дремлет, забывая, что они ещё играют. Так что, не желая беспокоить уставшего от насыщенной рутины узника, Минка с Алфаскаром продолжают друг с другом, перекидываясь парой фраз между ходами. Так как судья в большей степени любит читать романы или просто работать, окунувшись в неё с головой, то заметно стопорится перед узником войны, но не сдаёт позиции. — А потому что, Минна, дорогуша, нам больше разговаривать не о чем! Что ж поделать, если этот ваш нежный мальчик самая интересная персона из всех нас? Пока он сто лет играл в своих спектаклях, чтоб прослыть перед этими ворами власти, мы-то уж точно жили в своё удовольствие. Я более чем уверен, что ты, Минна, только в своих божественных прериях да саваннах прохлаждалась, а ты, Минка, в документиках сидел и лица не выказывал. Да и то, согласись, что у тебя не так много работы, как было бы, если б ты взялся судить простых людей по всякой мелочи. А у нас, к счастью, Юнги самостоятельный, только вот, зараза, наглый и вообще никого ни во что не ставит. Ему было дано послесловие после преследователей Митры — ненавидеть, так он сделал всё наоборот! Хаят, что он там тебе сказал?       Повернувшись к узнику жизни и смерти, тот осёкся, забыв, что тот спит и видит десятый сон, судя по расслабленному лицу. Но спустя секунду тот вздыхает и лениво протягивает воину карту с вырезанной на ней светлой надписью: «Любовь». Прыснув от презрения, тот показывает её узникам, поднимая брови со словами: — А я говорил! Он дурак, — решая не поливать своего хозяина дерьмом, тот откидывает карту Хаята, стирая пальцем надпись, чтобы продолжить игру. — Всё же, надеюсь, что их больше никогда судьба не сведёт, иначе, если я увижу их вместе, то подорву землю под ними, и пусть подумают ещё разок, чтобы совершать такие ошибки!       Минна отпивает немного из чарки и чувствует, что на сегодня хватит: ей ещё домой как-то ехать, если получится не свалиться со звёздочками над головой от опьянения. Иначе ему придётся запрягать кого-то из своих друзей. Она даже знает, над кем будет издеваться. — А вот что Чимину нужно сделать, чтобы ты перестал им помыкать? — говорит она, поправляя тёмные волосы, прежде чем поинтересоваться оставшимися закусками на столе, отставленными почти к краю, чтобы было удобнее играть. Между прочим, мужчины ещё не закончили, учтиво забрав карты из расслабленной руки Хаята, прилёгшего на стол. — Ты думаешь, то, что он мне сделал, я просто так прощу, потому что он бедный и несчастный? Размечталась, — фыркает Алфаскар, останавливая игру жестом руки. Перевернув оставшиеся карты, он отложил их на стол и обернулся к Минне, даже немного пододвинув стул поближе. — Минимум поединок на мечах. Но я более чем уверен, что он даже в руках оружие держать не умеет. — Вы видели когда-нибудь Великопочтенного Покровителя Пустыни? — интересуется Минка, замечая, как оживляется проснувшийся Хаят, бесшумно поднимая голову с рук. — Нет, да и какое тут отношение имеет к этому бездарю? — нахмуривается узник, не замечая, как Хаят, поняв, что тот увлечён разговором с женщиной, стаскивает его карты и приглашает Минку продолжить. — В следующий раз обратите внимание на его грудь, а потом уже оценивайте, умеет Чимин держать меч или нет, — заключает Минка, со вздохом понимая, что проигрывает из-за маленькой оплошности, поддаваясь Хаяту, который растягивается в довольной улыбке. Всё же азарт его подцепляет, и этот блеск белоснежных зубов больше радует глаз, нежели чернеющая траурная маска. — Не верю, что Чимин умеет хоть как-то обращаться с оружием. Он всю свою жизнь промотался в людях, когда ему было заниматься военным делом? — А мне кажется, до того, как вознестись, он очень много тренировался на мечах, — вспоминает Минна с рассказов своей сердечной подруги Бусе. — Тем не менее, даже если ты вызовешь его на поединок, то тебе придётся либо отказаться от божественной мощи и сражаться на равных и в случае проигрыша принять наши пожелания, или, если тебе не хочется выставлять себя в дурном свете, то просто согласиться с тем, что извиниться всё же стоит.       Но их разговор резко прекращается, и взгляды устремляются на счастливого Хаята, так по-женски высоко усмехнувшегося, лениво выбрасывая последнюю в своих руках карту со словами, кажется, произнесёнными в единственный раз за последние несколько часов: — Выиграл, — улыбаясь, он смотрит на Минку и аккуратно протягивает ему руку и пожимает холодные белые пальцы, прежде чем выпрямиться и коснуться своей рюмки с вином. — Вы что, обнаглели совсем?! Это была моя партия! — стукнув по столу кулаком, Алфаскар встаёт из-за стола и смотрит на Хаята сверху вниз, совершенно не понимая, почему тот так радуется. И ему даже всё равно, что победа осталась за ним…       Минна не сдерживает смеха и хватается за живот, поджимая ноги. Это её так развеселило, что она даже не помнит, на какой серьёзной и тяжёлой ноте был закончен их разговор. Но в какой-то момент её лицо меняется, она стряхивает радостные слёзы с глаз и, когда воин садится на место, вспоминает о Чимине, который, наверное, в полном одиночестве вернулся во Дворец или где-то между тоненьких улиц затерялся в попытках найти свой покой.       Минка, увидев, как блеск задорства потихоньку исчезает из взгляда Охоты, догадывается, что потревожило её душевное состояние, наливает себе немного вина и, омыв стенки рюмки напитком, превращает гладь вина не в своё отражение и блики солнца, а картину, показывая её охотнице. Она сначала смурнеет, а потом взгляд проясняется, и на лице остаётся облегчённая улыбка с толикой недосказанности. — Что там? — Ничего такого. Предлагаю спор, — говорит та, а потом отворачивается к Минке и дёргает его за плечо, шепча что-то в самое ухо, чтобы слышал только он и оставил себе время на обдумывание спонтанной идеи, чтобы гнёта больше не существовало. — Если Чимин сможет ответить на любой твой вопрос, который тебя интересует, в оковах допроса, ты сможешь к нему относиться менее враждебно? — Забились! Только вот как ты найдёшь тут своего Чимина, если он, сверкая пятками, смылся? — сморщившись, мужчина почёсывает подбородок, устраиваясь поудобнее на лавке. Откидываясь на спинку, обитую мягкими подушками, он сначала смотрит на Хаята, уплетающего финики, а потом на Минку, который изящно укрывает их куполом из незаметной людям магии, чтобы облегчить возможности поинтересоваться напрямую. — В чарке вина видно, что Чимин сейчас войдёт во Дворец, так что я постараюсь быстро сделать так, чтобы эта дверь открылась к нам, — и, убедившись в том, что у него получится свершить заклинание, Минка отодвигается плотнее к Минне, а потом закрывает глаза, прежде чем ощупать пространство и явить сбоку странный сгусток размытого разреза между пространством. Минка тоже использует магию крайне редко, но всегда эти попытки удивляют даже повидавших многое узников, уставившихся в эту длинную рану в воздухе. Алфаскар скрещивает руки на груди и отворачивается, прикусывая губу, обдумывая то, что он спросит, раз на то пошло, а Хаят поднёс руку ко рту и прикрыл пол-лица рукавом жёлтых одеяний, ушитых белыми цветами. Минна до сих пор смотрела в чашу с вином, видя, как с каждой секундой Чимин всё ближе и ближе к тому, чтобы…       …Внезапно появиться у них под куполом, очень удивлённо смотря перед собой. А потом он, понимая, что рядом далеко не двор Дворца, а целый стол и несколько людей на периферии зрения, ударяет рукой по краю барьера, понимая, что заперт в клетке, и все пути отступления залатаны мощным барьером судьи.       И в момент, когда ему нужно, вроде как, встретиться взглядами с теми, от кого он позорно бежал, Алфаскар с не меньшим удивлением произносит, разрубая своим приветствием, как гроза небо: — Ну, здравствуй, Верховный Жрец. Давно не виделись, — с недоброжелательным шипением тот смотрит на смущённого Чимина испепеляющим взглядом, сжимая под мышками одежду, что та едва ли не трещит по швам.       Чимин, чувствуя себя не в своей тарелке, сначала мнётся на месте и не знает, за кого уцепиться, но в конечном итоге склоняет голову и громким, уверенным голосом произносит: — Приветствую вас, доблестный воин Альнилама, Алфаскар, — учитывая все изменения его статуса, он пытается не ошибиться в словах, а потом распрямляется и складывает руки перед собой, как слуга, переживая и совсем забывая правила поведения. Наверное, единственное, чего он не хотел, сбылось, и теперь он стоит перед ними, ослеплённый парой глаз.       Алфаскар даже давится воздухом от почтения, не принимая за реальность всё, что он сказал, а вот Хаят едва не встаёт с места, всматриваясь в растерянного бога с особым пристрастием. Чимин это замечает и тоже кивает ему головой. — Спасибо за лотосы. Очень красивые, — обменявшись улыбками, после этого он смотрит на своих друзей, кажется, с тоном ненависти. Минна этого, конечно, не видит, затуманенная энтузиазмом и счастьем при виде Жреца, а вот Минка от колкости в его сторону отворачивается, испугавшись. — Что ты сказал? Ты поприветствовал меня? — отвлекая внимание на себя, Алфаскар выглядит как сам не свой. Чимин же, под столом пнув судью за такую мощную подставу, подтверждает свои слова и сдержанно улыбается, не зная, что теперь делать. Кажется, вот и пришло время им свидеться спустя долгое время. Даже, наверное, против воли. — Прости, Чимин, Минна зарубилась с Алфаскаром, и без тебя их спор было бы невозможно решить, — признаётся Минка, краснея щеками, видя, насколько незаинтересованный взгляд Чимина. А потом он в прибавок наполняется недовольством, и Чимин грубо буркает: — Ещё раз ты заставишь меня упасть лицом в грязь, и я сделаю всё, чтобы ты из своих небесных чертогов больше лица не высунул, — а после этого он наклоняется к Минне, всматриваясь в её покрасневшее лицо. Она пьяна, и её он винить ни в чём не может. Не она же его сюда зазвала. — Что случилось?       Она, капельку подумав, хмыкает и, пересекнувшись взглядами с воином, облокачивается на стол и с виноватым взглядом сознается: — Мы не могли не думать о тебе и вашей крупной ссоре с этим доблестным воином, поэтому решили призвать тебя и задать один вопрос, который сможет примирить вас. Только есть кое-что… — Что? — тут же спрашивает Чимин, уже поворачивая голову к гостю из Альнилама. Беря себя в руки и выпрямляясь, он больше не выглядит разбито из-за такой участи. Поэтому его слова звучат ровно и складно. — Я хочу использовать на тебе оковы допроса, чтобы узнать одну вещь. Если ответ окажется правдив, то я подумаю над тем, чтобы снисходительнее к тебе относиться. Но пока знай, что ты жалкий щенок, который пристыженно сбежал от меня! А ещё самый настоящий тиран, испортивший жизнь половине страны!       Чимин согласно кивает без попытки вступить в спор. Свою репутацию он даже не пытается отбелить, что также вводит Алфаскара в недоумение. А потом он вытягивает руки над столом в сторону воина, смиренно говоря: — Постараюсь ответить на всё, что в моих силах. Но если я чего-то не знаю, то искренне сожалею, что не смогу утолить вашу жажду правды.       А затем все вчетвером наблюдают, как запястья Чимина сковывают наручи, с тяжестью падая на стол, гремя тарелками и стаканами. Чимин лишь смотрит прямо в глаза Алфаскару, абсолютно абстрагировавшись от остальных. Наверное, пребывая не в самом лучшем расположении духа и желая избежать лишних вопросов, он концентрирует своё внимание на вопрошающем воине, который поясняет, как работает его оружие. — Я хочу спросить тебя, причастен ли ты ко сну моего правителя в тот день, когда Хаят отрёкся от траура? — он, нахмуриваясь, упирается ладонями в стол перед собой и смотрит, как Чимин спускает взгляд с него и задумывается, прикусывая губу. Сжав пальцы на руках, он, почувствовав, как сильно сдавливают его кости наручи, выдыхает и качает головой. — Да, я причастен к его сну. Точнее, я случайно погрузил его в свой сон, — стряхивая выбившиеся из причёски пряди, он поднимает голову, оглядываясь на Хаята, впившегося в жреца светлыми пронзительными глазами. — Что вы делали в этом сне? — скрипя зубами от закипающих чувств, он отбрасывает спор с Минной в сторону, видя замешательство в лицах узников. Чимин же, напротив, очень спокойно смотрит на него и не задаёт лишних вопросов, даже не ведёт бровью, видимо, зная, что одним вопросом не устроит себе счастливую жизнь. — Алфаскар, а ну отпусти его! — Минна повышает голос и хлопает по столу, вырываясь из рук Минки, пытающегося её успокоить, иначе оружие может навредить Чимину, совершенно никак не защищённому от воздействия силы узника, а им ран не нужно. — Мы разговаривали о насущных проблемах нашего существования, — также тихо отвечает Чимин, едва дыша. Напряжение всё растёт и растёт, лицо Алфаскара багровеет, а вены на лбу проступают с большей отчетливостью. — Почему он держался за губы, когда проснулся? — сверкая злостью, он наклоняется через стол ближе к Чимину, но тот непреклонно сидит и не сопротивляется, даже не подаёт признаков своего страха, хотя невооружённым взглядом было видно, что на лбу выступила испарина. Наверное, всё же он волнуется не из-за вопросов, а из-за компании, с которой не хотел встречаться по целесообразным причинам его хрупкой конфигурации. — Могу предположить, что так он хотел показать мне своё почтение, — изворачивается из неловкости Чимин, и Алфаскар с полным отчаянием откидывается на спинку скамьи, понимая, что он в проигрыше и не сможет свидеть, как его оковы ранят Чимина за каждый неправильный ответ. — А ты помнишь… — Да хватит! Совесть поимей! — Минна встаёт с места, но замирает, когда Алфаскар крепче затягивает наручи на тонких запястьях божества, отчего тот стискивает челюсти и склоняет голову от лёгкого приступа боли. — Эй! — А ты помнишь, что сделал с Сикораксой, когда превратился в чудовище?       Чимин смалкивает, теперь уже надолго. Этот вопрос, который не должен был всплыть, застал его врасплох, поэтому жрец не находит слов в первую минуту напряжённого молчания. Минка уже хочет ворваться в этот диалог и пресечь воина, но Чимин качает головой и не даёт ему сказать и полуслова. Хаят в стороне, спрятавшись за кувшинами и жаровней, вздрагивает от грохота, обрушившегося со вскипевшей головы узника войны. — Нет. — Ты не помнишь, сколько людей ты убил, сколько бедствий сошло сразу на один единственный город на этой земле? Совсем ничего? Ни пожаров, ни смерчей, ни твоего озверевшего смеха, пока ты, возвышаясь в эпицентре убийственного настила… — Хватит! — Минна вырывается из захвата судьи и хлещет Алфаскара по плечу, когда он поднимается и возвышается над Чимином, показывая на него пальцем. — Не помнишь, как мне пришлось пронзить тебя насквозь, чтобы ты перестал уничтожать всё на своём пути? Ты не помнишь, как Минка судил тебя, как он латал твою грудь этой печатью, чтобы вся мерзость осталась внутри тебя? Ты не помнишь, как на тебя наложили кангу? Ты не помнишь, сколько боли доставил мне? — Нет, — с дрожью в голосе говорит Чимин, закрывая глаза. Дыхание его сбилось в одночасье, и он зажмурился, будто воспоминания накинули на его шею удушающую плеть, почему он стал задыхаться. Руки его безудержно тряслись, не в силах собраться и успокоиться. Кажется, он не хочет вспоминать о своих худших временах, которые помнит отрывками, какими-то нелогичными и прерывистыми снами. — А помню только, что мне было страшно…       «Мне было очень страшно».       Слеза быстро прокатывается по его щеке, прежде чем Алфаскар заставляет наручи исчезнуть, оставив допрошенного в покое. Он сам закрывает глаза и обдумывает всё, что только что сотворил под приступом ярости, пока Чимин сглатывает всхлип и закрывает лицо ладонью, дрожа от накатившего страха. Он вспоминает только удушающее его чувство, когда он, столкнувшись со смертью, боялся попасть под серп. На самом деле он не помнит ничего, кроме одного этого воспоминания, как его пронзала боль по площади всего тела, когда его мысли путались и терялись в забытьи. Он не чувствовал ни своей головы, ни глаз, ни голоса. Он не знал, кто завладел его телом, и он не знал, что делал, пока не произошёл взрыв, и пока его не пронзил божественный золотой меч Алфаскара, пробивший грудь и осадивший его в песок. А потом, наверное, произошло всё остальное, пока он не был владельцем своего разума. Его захватили, утащили в башню опросов, опозорили и бросили в гарем, и после суда из богов им никто не заинтересовался. — Извини, — видя это жалостливое лицо, Алфаскар сжимает руки в кулаки и садится обратно, скрыв лицо. Хаят лишь сжимает губы и кашляет, не зная, что делать, пока Минна безумно бранится на Алфаскара. Судья ничего не может сделать с Чимином, и всякие попытки его успокоить улетучиваются. Но спустя мгновение он потихоньку начинает приходить в себя, когда молчаливый Хаят подходит к нему и опускает на колени один сплетённый из воспоминаний синий цветок, приобнимая за поникшую белокурую голову. Переглянувшись с Минкой, он сочувствующе улыбается, опустив взгляд на трепыхающегося Чимина. На фоне ругаются два горячих лба. — Извини?! Ты думаешь, вот так ты должен попросить прощения?! Ну только попадись мне в следующий раз, я тебе зад так надеру, что ты свои полномочия сложишь и сдохнешь раньше времени, козёл! И к Юнги я твоему тоже пожалую с известием, что ты превышаешь свои полномочия! Мы договорились на один чёртов вопрос, но ты решил, что сможешь потешить свой эгоизм и сраную гордость? К чёрту гордость! Он в этом не виноват! Это всё твой конченый Альнилам сделал с ним! — Что ты сказала? — на грани шёпота грубо интересуется Алфаскар, рыча от злости. — Ты ещё смеешь обвинять мой Альнилам в том, что он озверел?       Но тихий, мелодичный голос Чимина разнимает их перепалку: — Да, она права. Это был заговор. Странно, что вы об этом не знаете. Мне известно только то, что этим проклятием я должен был дать им такую мощную энергию, чтобы вспороть клочок земли и образовать новое государство, свергнув меня с престола из-за неясных причин. Так что Альнилам был создан не для того, чтобы остановить меня, а чтобы я сошёл с ума и в конечном итоге закончил так, как они хотели. Но я выжил, а они нет, отдав свои жизни родившемуся жрецу, которого вы теперь считаете своим богом. Так что не надо сводить со мной счёты, если вам это так важно, не надо извиняться или чувствовать себя виноватыми. Будем считать, что я освободил вас от своих мук. Не надо более ворошить прошлое и пытаться что-то выяснить, потому что ничего не вернуть в то русло, по которому текла наша река Жизни. — Извини, — чуть громче шёпота говорит Хаят, поглаживая Чимина по его белым волосам. Тот лишь поднимает взгляд на удручённое лицо узника и хмыкает, вставая с места с цветком в руках и заключая его в короткие объятия. — Не стоит, я не держу на вас зла за то, что вы ушли. Не сильно много изменилось, только разве что теперь вершить судьбы над народом некому. А господин Алфаскар и без этого сидел без дела, хотя сейчас ситуация оставляет желать лучшего. Так что, доблесть ваших доспехов скоро сможет ослепить глаза кому-нибудь на поле боя, — с короткой извиняющейся улыбкой Чимин отстраняется от Хаята и мельком смотрит на удивлённого узника. — Что сказал? Что это значит? — тараторит Алфаскар, стоя как вкопанный у стола. — Я же сказала: никаких больше чёртовых вопросов! А ну берегись у меня!       И, засучив рукава, та полезла чистить ему лицо, пока ещё есть время, ведь Минка так и не снял с них огораживающий купол. И так, втроём стоя с одной стороны стола и наблюдая, как охотница дерётся со своим старым другом, которого давно не видела, мужчины решают, что пора это дело прекращать и просить счёт, чтобы разлучить этих ненасытных до страстей и споров красноречивых божков. — Ты видел, что я… — испугавшись своего голоса, Хаят сначала со стуком захлопывает рот, а после, немногим погодя, продолжает, обращаясь к озадаченному Чимину. — Я отправил тебе послание. — Да, я читал, — отправляя Минку разнимать сцепившихся мощных узников, Чимин поворачивается к Хаяту и смахивает с его плеча невидимые пылинки вместе с горечью, — спасибо. Когда я говорил про доспехи Алфаскара, то имел в виду то, что не знаю, смогу ли остановить своего царя в попытке развязать войну. Всё же… Альнилама не должно было существовать, а он резко так приглянулся мне, что стал навязчивой мечтой. Так что, если мы больше не увидимся, берегите себя и сделайте всё возможное, чтобы Иджебраил не добрался до вас со своими злыми умыслами. Я здесь, к сожалению, уже бессилен.       На такой ноте их разговор с узником жизни и смерти заканчивается, вскоре падает защитный купол, а раскрасневшиеся Минна с Алфаскаром отцепляются друг от друга, зыркая с такой злостью, что, кажется, если бы Чимин не встал между ними, сцепились как кошки снова и разодрали друг другу лица до крови.       Покинув трактир, они встали поодаль от входа в небольшой круг, прежде чем разойтись кто куда — Минна пойдёт отсыпаться, потом за заказами в Пустынную гильдию, а Алфаскар с Хаятом отправятся в Альнилам, пока Чимин с Минкой ещё долго будут пререкаться по дороге ко Дворцу и решать их назревшие проблемы. — Знаешь, Чимин, нам правда очень жаль, что мы без твоего согласия вызвали тебя и даже не смогли устроить добродушный приём, — начинает застенчиво Алфаскар, впервые проявляя такие стушёванные эмоции. — Но мне было очень важно знать ответы на те вопросы, которые тебя задели. Насчёт Юнги мне бы и Хаят мог рассказать, здесь я перебрал… — А мне кажется, что перебрал ты немного в другом месте! — рявкает Минна, оглядываясь по сторонам. — Тем не менее, — продолжает он, протягивая горячую руку хмурому божеству, пожимая вздрогнувшие от жара пальцы Чимина, — я прошу у вас, господин Верховное Божество, искренне и раскаиваясь, прощения. Мне и правда стоит пересмотреть своё поведение и меньше портить людям жизнь. Но раз уж так сложилось, и мы больше не твои помощники, то давай тогда оставим хотя бы ту остывшую фамильярную часть нашего общения. И… если надо, можешь приезжать в Альнилам когда захочешь, мы не будем тебя оттуда выгонять. Всё же мой господин уже вырос из того мальчика, который тебя принял в первый раз, и теперь не будет говорить, что тебе закрыты все дороги. Он их сам открыл, чтобы тебя почтить в высшей мере за эту нелёгкую судьбу. Хаят тоже будет с нетерпением ждать известий. — Я сам могу сказать об этом, — искажённым тёплым голосом говорит Хаят, стесняясь, что его миловидный облик так сильно не стыкуется с голосом, наполненным адской мощью. Ему приходится приложить много усилий, чтобы избавиться от траурных отголосков, — Я рад, что вы живы. Приезжайте. Жемчужное дитя будет ждать вас так же, как и я.       Он закашливается и откланивается, говоря о том, что закончил свою речь. Чимин лишь снова прикусывает бедную губу, а потом переводит взгляд на Алфаскара. — В ближайшее время мы больше в Сикораксу не приедем.       А после, проронив тихое «До свидания», они оба уходят в противоположную от оставшихся узников и Жреца сторону. Минна вздыхает и говорит им, чтобы они позаботились о её быках, пока она будет отлёживаться где-нибудь в гостевом доме, и тоже уходит, вальяжно вышагивая на низких каблуках своих ковбойских сапог.       И, когда друзья остались наедине, Чимин со всей силы ударяет Минку по лицу, отчего звонкий шлепок разносится на несколько метров вокруг них, привлекая к себе пару взглядов на полупустой улице. Хмыкая, он сжимает ладони в кулаки и завладевает над злостью, а потом выпаливает: — Ещё раз ты вытворишь что-то постыдное, я с тебя шкуру спущу, судья Минка. И только попробуй мне потом опять сказать, что тебе жаль, или что ты это сделал во благо мне, бедному и обиженному Жрецу!..       Но Минка даже не хватается за свою щёку, припечатанную хлёсткой ладонью божества, а лишь наоборот усмехается, как-то одобрительно смотря на недоумевающего Чимина. — Спасибо. Я правда заслужил. — И кто теперь из нас дурак? — поднимая подбородок повыше, тот хмыкает и, разворачиваясь, уходит в сторону Дворца, слыша тихие шаги Минки за собой.