Falling Through Time / Сквозь время

— Дамблдор все еще не появился? — спросил Гарри, заставив Гермиону оторваться от некрологов в «Пророке». Она слегка поморщилась от того, что ее прервали на имени Элеоноры Ригби из Ливерпуля, но все же подняла глаза и посмотрела в сторону преподавательского стола. Большое кресло Дамблдора пустовало. — У него, наверное, дела в Министерстве? — предположил Рон, не отрываясь от завтрака. — Или, может, он путешествует и делает что-то важное, как всегда. Мир рушится, у него есть дела поважнее, чем школа. Гарри пожал плечами. Гермиона попыталась вернуться к статье, но тут перед ней материализовалась тарелка румяных блинчиков. Рон протянул руку, чтобы стащить один, но Гермиона шлёпнула его по пальцам плоской стороной ножа. Она всегда любила Рождество в Хогвартсе. Даже в самые темные времена эльфы-домовики делали все, чтобы замок сиял праздничным светом, чтобы студенты чувствовали радость, несмотря на страх и войну. Гирлянды, рождественские ели, свечи, сияющие в полумраке Большого зала, мягкий аромат хвои в коридорах — все это создавало иллюзию безопасности. Но пустое кресло Дамблдора напоминало, что эта иллюзия хрупка. Гермиона не была готова снова встретиться с ним после их последнего разговора. Возможно, стоило сказать ему больше. Возможно, стоило рассказать о предопределенных точках, о том, кого можно спасти, а кого уже нет. Но она все еще злилась. — Ты можешь передать блинчик? — Рон, потирая руку, в которую она его ударила, смотрел на нее с едва заметной обидой. — Блин? — приподняла бровь Гермиона. — Ты хочешь только один? — Ну, если ты собираешься убивать меня за них, мне хотя бы стоит притвориться скромным, — ухмыльнулся он, снова протягивая руку. На этот раз она передала тарелку добровольно. Рон и Лаванда теперь вели себя иначе. Когда Лаванда была рядом, он превращался в дементора, требующего внимания. Но когда ее не было… это был просто Рон. Гермиона напоминала себе, что все изменится через три месяца. После дня рождения Рона это закончится. Лаванда будет испепелять ее взглядом, но все вернется на круги своя. Они снова станут друзьями с их легким, кокетливым ритмом. Так она думала. Но что-то изменилось. Теперь она замечала мелочи: как он убирал волосы Лаванды за ухо, как держал ее за руку, когда они шли в класс. Как он обнимал ее так же, как когда-то обнимал Гермиону. Эти жесты, которые, как она думала, были только их, теперь принадлежали другой. Она ожидала, что ее возвращение во времени приведет к спасенным жизням, но не думала, что изменится что-то еще. Когда битва за Хогвартс закончилась, когда они проснулись на следующее утро, все еще дыша, обнявшись друг с другом на бугристом диване Гриффиндора, она на мгновение забыла, что война окончена. Сердце бешено колотилось, а сознание, привыкшее к тревоге, на миг запуталось в тишине. Но затем мир прояснился: Гарри был жив. Он спал наверху, в своей кровати. Они собирались подняться и лечь в постели, но… задержались? Заснули здесь, в гостиной, утонув в усталости. Впервые с четвертого курса не было угрозы, которая могла бы ворваться в дверь и разрушить этот момент. Они больше не были врагами общества, не были частью сопротивления. Теперь начиналась другая жизнь. Жизнь, в которой они могли исчезнуть из заголовков газет и вернуться к тому, что когда-то казалось недостижимым — к простому, человеческому покою. Она осторожно потянулась, но Рон, все еще спящий, инстинктивно притянул ее ближе, обвив рукой. Гермиона подняла голову. Во сне он выглядел моложе — таким, каким и должен был быть: не воином, а восемнадцатилетним парнем. Веснушки рассыпались по его лицу, волосы беспорядочно спадали на лоб, чуть длиннее, чем обычно. Он был жив. Она была жива. Они сделали это. И все же внутри поселилось странное ощущение, тяжелое, как квоффл на животе. Они пережили войну… но что теперь? Она могла бы аккуратно выбраться из его объятий, исчезнуть в ванной комнате старост, привести себя в порядок. Ей нужно было просто почувствовать себя чистой — их бегство, битвы, дни в «Ракушке» не оставили времени на такие вещи. Она могла бы уйти, чтобы вернувшись увидеть, что он уже ушел к своей семье. Наконец наступили дни мира. Наконец появился шанс для них. И если быть честной, это ее пугало. Она не могла назвать точный момент, когда влюбилась в Рона Уизли. Это было долгим процессом, бесконечной чередой моментов. Но теперь… Теперь пришло время назвать вещи своими именами. Время дать всему этому место в реальности. Она откладывала это, прячась за более важными вещами — крестражи, битва, выживание. Но теперь их больше не было. Теперь перед ней стояло «дальше». Она разберется. Разберется, даже если это будет пугать. Она осторожно поцеловала его в висок. Нерешительно. Так, словно не была уверена, как все это теперь будет разворачиваться. Он ответил. Его рука, до этого просто покоившаяся на ней, сжалась крепче, притягивая ее ближе. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. Печальным, уставшим, но теплым. Рон убрал прядь ее волос за ухо, медленно, задумчиво. — Если бы я поддержал Г.А.В.Н.Э., когда нам было четырнадцать… ты бы меня тогда тоже так целовала? Гермиона фыркнула, убирая челку с его глаз, на что он рассмеялся, заключая ее в объятия, и ее собственный смех затерялся где-то между их сердцами. И в этот момент она была в безопасности. Но ненадолго. С лестницы донеслись шаги. Из женского общежития спускалась Парвати Патил. На ней была одна из толстовок «Диких Сестричек», слишком большая — та, что принадлежала Лаванде. Она выглядела крошечной в этой ткани, и в этой боли. Парвати не спала. Это было видно по ее глазам — опухшим, красным. Единственное время, когда она, вероятно, закрывала их этой ночью, было, когда плакала. Она остановилась, увидев их. Взгляд, полный боли и отвращения, впился в них, как лезвие. — Ты ублюдок, Рональд Уизли, — голос Парвати сорвался, но слова прозвучали, как проклятие. — Чертов ублюдок. Она развернулась и бросилась вверх по лестнице, захлопнув дверь. Рон тяжело выдохнул. — Это было слишком рано, да? Гермиона молча кивнула. Слишком рано. Но для кого? Рон наклонился и легко поцеловал ее в лоб. — Нам придется держать это в тайне, пока не закончатся похороны, — сказал он. И в каком-то извращенном смысле она понимала, что это справедливо. Семь лет. Она ждала больше семи лет. Почему теперь ей снова приходилось ждать? Почему из-за памяти о мертвой девушке она не могла взять его за руку в общей комнате? Но они держали это в тайне. Отношения, столь долгожданные, стали самыми скрытыми в Хогвартсе. Для окружающих ничего не изменилось: « — Рон и Гермиона? Они всегда вместе», — как объяснял Дин Томас Сьюзен Боунс: « — они всегда были неразлучны». Никто не замечал, что теперь между ними было что-то большее. Физический контакт был редким. Легкие прикосновения. Иногда — сжатые в ладони пальцы. Единственное исключение было на похоронах Фреда. Тогда она не просто держала его за руку — она была его опорой. Но в этот раз все будет иначе, сказала она себе. В сотый раз — и не понимала, говорила ли она это только для того, чтобы убедить саму себя. Гермиона часто задавалась вопросом, что изменится в ее отношениях с Роном после войны. Останется ли все по-прежнему, или их чувства иссякнут, как высохшее озеро после долгого зноя? Она знала, что он тоже это чувствовал. Как будто последние угли их фейерверка угасли где-то далеко, за горами, в Швейцарии. Она могла потерять не только Рона, но и Гарри. Потерять Уизли. Или же все будет совсем иначе: их пути будут расходиться, снова сходиться, пока однажды она не окажется на Рождество в «Норе», одиноким гостем среди счастливых пар. — Гермиона, — Гарри вырвал ее из мыслей. Его голос прозвучал так, словно спас ее от утопления. — Ты знала об этом? Она моргнула, возвращаясь в реальность. В руках у Гарри была небольшая белая карточка, исписанная изумрудными чернилами. Она узнала в ней почерк Слизнорта. — Знала о чем? — спросила она рассеянно. — Мы должны были прийти на рождественский вечер с парой? Гарри выглядел так, словно держал в руках не приглашение, а уведомление о своем неминуемом поединке с Волан-де-Мортом. Гермиона пожала плечами. — Разве ты не знал? — небрежно сказала она, снова уткнувшись в некрологи. — Надо было приходить на собрания Клуба слизней. Там обсуждают такие мелочи. — Ванг 'хон, — пробормотал Рон, уткнувшись в тарелку. Он прожевал кусок, проглотил и только потом спросил: — Так с кем ты идешь? — Не твое дело, — ровным голосом ответила она, переворачивая страницу. — И потому что ты все равно не угомонишься: я пойду одна. А теперь закрой рот, Рональд Уизли, иначе туда залетит сова. Рон фыркнул. — Ты не можешь пойти одна, это просто… грустно, — возразил он, бегло окинув взглядом зал, будто пытался подобрать ей достойную пару. Затем его взгляд вернулся к Гарри, и глаза его хитро сверкнули. — Почему бы вам двоим не пойти вместе? Никто ведь ничего не подумает. — Последний раз, когда кто-то подумал, что я встречаюсь с Гарри, мне присылали письма с оскорблениями, — напомнила Гермиона, не поднимая глаз от газеты. — Ты пригласи Луну, Гарри — все будет абсолютно платонически. — А почему мы с тобой не можем быть платоническими? — с отвращением спросил Гарри, покручивая карточку в руках. — Почему я не могу пойти один? — Потому что если ты останешься без присмотра, какая-нибудь Ромильда Вейн найдет способ подлить тебе любовное зелье, — небрежно пояснила Гермиона. — А я в последний раз говорю: больше никакой жабьей икры в моем тыквенном соке. Она сделала паузу и кивнула в сторону зала. — Так что ступай, пригласи Луну, а я пока побуду свободной женщиной. Гарри нехотя вздохнул и начал озираться в поисках Луны. Рон, однако, не отступал. Время от времени он снова оглядывался по сторонам, будто пытался найти для Гермионы нового спутника. Она пропустила его слова мимо ушей, дочитала статью и сложила газету. — Единственный человек, с которым Луна вечно бродит, — это Джинни, — лениво заметил Гарри. — Так что мне придется разлучить их. — Как приятно слышать, что вы двое хоть чему-то научились после Святочного бала, — язвительно сказала Гермиона. — Лучше поторопись, Гарри. Приятно, когда девушка получает хоть каплю внимания. Она не вложила в эти слова ни подкола, ни злости, но все же почувствовала странное раздражение. Подняв сумку, она вышла из зала. У нее было немного времени до трансфигурации. Она могла пролистать дневник. Журнал Фреда заполнялся все быстрее. Она вела записи в трех цветах. Черные чернила — то, что произошло в первый раз. Изумрудные — изменения, сделанные во второй. Красные — фиксированные точки. На данный момент единственной неподвижной точкой оставалась Кэти Белл. Смерть Дамблдора. Она знала, что это тоже неизбежно. И Малфой. Малфой, который привел их в поместье, где Гарри стал хозяином Бузинной палочки. Она надеялась, что разговор с Дамблдором поможет ей различить текучесть и неизбежность событий. Чтобы в следующем году, когда она отправится с Гарри и Роном на поиски крестражей, у нее была не теория, а точные знания. Но теперь, после их последней встречи, казалось, что уроки с Дамблдором закончены. Ведь он отправил троих подростков спасать мир, даже не дав им четкого плана. Гермиона медленно пролистала свои записи. Завтра — вечеринка Слизнорта. Ночь неопределенности. В прошлый раз она пошла с Кормаком. Теперь этого не случится. Кормак все еще флиртовал с ней, но уже не так настойчиво. Гермиона мягко подтолкнула его к одной девушке с Пуффендуя, и на Гербологии они выглядели достаточно дружелюбно. Она стала кем-то вроде свахи. Во второй раз она больше напоминала крестную фею, чем закаленного воина. И если честно… это было немного разочаровывающе. Купленные еще в августе мантии висели на балдахине ее кровати, проветриваясь после нескольких месяцев, проведенных в чемодане. Она и забыла, какие они красивые. Возможно, даже слишком красивые для вечера в Клубе слизней. Но темно-синий шелк, оттеняющий ее бледную, почти прозрачную зимнюю кожу, выглядел бы потрясающе. Завтра она использует целый флакончик снадобья «Простоблеск», на самом деле нанесет макияж, аккуратно подчеркнет глаза. И на несколько часов притворится, что война закончилась. Что она закончилась еще тогда, и что они все выжили. Не Кассандра, обреченная видеть их гибель, а Гермиона — та, кто помогла им выжить. Завтрашняя запись в ее дневнике уже сделана: вечеринка, Кормак, Гарри. Подслушанный разговор Снейпа и Драко о Нерушимом Обете. В прошлый раз она случайно услышала его. В этот раз — услышит намеренно. Но была еще одна деталь, которую она не могла предугадать. В прошлый раз почетным гостем был настоящий вампир. На этот раз — близнецы Уизли, вернувшиеся в Хогвартс на одну-единственную ночь.

***

Последний раз, когда Фред был в замке, Пивз отсалютовал ему, распевая частушку о госпитализации Амбридж. В остальные разы это была гонка: добраться до лазарета и узнать, во что на этот раз вляпались его братья и сестры. Как бы он ни любил подкалывать Рона, он любил своего брата и яростно защищал Джинни. Они с Джорджем аппарировали в «Три метлы», где Розмерта уже ждала их с каретой и двумя бутылками медовухи. — Слизнорт оставил их в прошлые выходные, но меня не было, — сказала она, — может, вы их ему передадите? — Пронос опасных жидкостей в Хогвартс? — ухмыльнулся Джордж, засовывая бутылки под мышки. — Лучшая работа в жизни. Они подошли к крыльцу. Там, в изумрудной мантии, их ждала профессор МакГонагалл. — Профессор! — Фред улыбнулся. — Надеюсь, вы не собираетесь нас наказать? Он мог бы поклясться, что уголки ее губ дрогнули в легкой улыбке. — Если вы оставите ловушки для мистера Филча, боюсь, он может настоять на своем. — Где он? — Джордж вытянул шею, заглядывая за ее плечо. — Плачет в коморке, потому что Амбридж уволилась? — Хватит, Уизли, — отрезала МакГонагалл, но в ее голосе не было строгости. — Вы просто хотели увидеть нас, можете не скрывать, — весело подмигнул Фред. — Раз пришли в гости, придется заглянуть и в магазин. МакГонагалл отвернулась, но он точно услышал смешок. Когда они вошли в замок, Фред невольно ощутил… легкость. Хогвартс дышал. С уходом Амбридж стены замка стали светлее. В коридорах слышался смех, а доспехи словно узнавали их — один даже приподнял шлем в приветствии. На третьем этаже профессор резко остановилась и втянула их в пустую комнату. — Короткое наставление перед праздником, — тихо сказала она. Она достала маленькую белую карточку, запечатанную воском Дамблдора. — Это сообщение для Ремуса. Фред нахмурился. — Дамблдор не сказал, от кого? — Нет. — Это как «Сами-Знаете-Кто»? — подхватил Джордж. — Только менее разборчив в том, кого убивать? — добавил Фред. МакГонагалл закатила глаза и вложила карточку в его руку. — Ваша догадка так же хороша, как и моя. Я знаю только, что Дамблдор работает над чем-то важным. Возможно, это ключ к победе. Фред перевернул карточку. Символ. Странный. Выгравированный наклонными изумрудными чернилами внутри треугольника. Письмо казалось легким, но Фред ощутил всю тяжесть его веса. — Мы передадим, — сказал он наконец. — Я лично отдам ее Люпину.

***

Когда они вошли в праздничный зал, старый граммофон играл джаз, а комнаты наполнял шум голосов. МакГонагалл посмотрела на них в последний раз. — Просто не сжигайте школу, ладно? — Мы теперь профессионалы, профессор. — Именно это и пугает, — фыркнула она. Фред усмехнулся и переступил порог. — Гораций Слизнорт, — высокая фигура с седыми усами протянула ему руку. — Рад видеть легендарных близнецов Уизли. Джордж достал кусочек сахара, легонько постучал по нему палочкой, и перед Слизнортом возникла миниатюрная копия Хогвартса. — Ого, — профессор ухмыльнулся. — У вас талант, мистер Уизли. — Слышишь, Джордж? Мы талантливы. — Мисс Грейнджер не преувеличивала, когда говорила, что вы исключительные. Грейнджер… Фред резко обернулся. Она стояла позади него. Темно-синее платье, узкое к низу, с высокими рукавами, мягко спадающими на локти. Волосы, собранные в замысловатую косу, несколько прядей обрамляют лицо. Она сияла. Мерлин, она сияла. Он наблюдал, как она росла. Не жутко. Просто… она провела три лета у него под носом в «Норе». Пять лет сидела за столом напротив. Но только сейчас он заметил сталь в ее взгляде. — Привет, Фред, — она посмотрела на него мгновение, затем перевела взгляд на Джорджа. — Джордж. — Мисс Грейнджер, мне одному провожать этих джентльменов на вечеринку? — в голосе Слизнорта прозвучала усмешка. — Конечно, нет, — ответила она, беря его и Джорджа под руку. Фред мог бы поклясться, что в этот момент она смотрела только на него. — За ними нужен глаз да глаз.