Шкала Рихтера

[Четверг; 07.26.23 10:00]

Они всё равно пошли на свидание. Не сразу по прибытии в Детройт, несмотря на то, что один из них упорно на этом настаивал. После короткого голосования решено было перенести данное мероприятие на утро. Они поспали несколько часов, позавтракали в ресторане отеля и отправились в Детройтский музей искусств. Разумеется, Адам внутренне радовался, что Даниель предложил это место, однако его совсем немного печалило то, как спутник начал прятать зевки и проступающие при этом слёзы уже после первых тридцати минут хождений по выставкам. Несложно было понять, что одному из них такое времяпрепровождение даётся мучительно тяжело. Долго выносить страдания Даниеля Адам не смог, поэтому предложил развлечение поинтереснее. Уже после, оказавшись на улице, он понял, что не знает, что именно имел в виду. Идей у него не было от слова «совсем». Впрочем, как выяснилось спустя несколько минут обсуждений, не только у него. Не придумав ничего лучше, они пошли в кино и взяли билеты на первый попавшийся сеанс. В зале уснул уже Адам, оставив Даниеля одного наслаждаться мультиком про животных, которые почему-то пели каждые три минуты. Бывший детектив полиции посчитал количество зрителей на первых рядах, после чего делать стало решительно нечего, поэтому он попытался вытащить телефон, получил замечание, спрятал его обратно в карман и вернулся взглядом к экрану перед собой. На сороковой минуте он даже смог проникнуться историей и персонажами, а под конец поймал себя на том, что начал подпевать. — Ну и как тебе сюжет? — на выходе из кинотеатра поинтересовался Даниель, наблюдая за тем, как его спутник пытается оттереть рукавом толстовки след от слюны, оставшийся на подбородке. — Прекрасно! — улыбнулся Адам. — А самое главное — так бодрит и мотивирует. Я прочувствовал всю историю от начала до конца, и теперь она станет одной из главных звёзд моей личной коллекции. Эй! Ты чего щипаешься?! — Ты, помнится, обещал мне не лгать. — Ладно, хорошо, ничего я не видел. Ты как будто сам этого не заметил. Последнее, что помню — змея начала напевать. — Это было сразу после заставки. Если не хотел смотреть, меня зачем заставил? — Потому что нормальные люди ходят в кино на свидания. — Правда? — Да мне-то откуда знать? У меня за всю жизнь было от силы три свидания, и те с тобой! — Эй, не говори так, будто свидания со мной нельзя засчитать за свидания! — О, такси приехало. — Адам Линкольн Уортон! Вернись немедленно и объясни, что ты только что сказал! — Даниель даже ногой притопнул, чтобы выразить всю степень своего возмущения. Говорил он это уже дверям жёлтой машины, потому что тот, кому, в общем-то, и предназначалась фраза, уже скрылся внутри. За неимением других вариантов, он тяжело вздохнул и последовал примеру спутника. — И куда теперь? — поинтересовался Адам. — Я так понимаю, мы оба смутно себе представляем план дальнейших действий. — Езжайте пока прямо, — скомандовал водителю Даниель, а потом начал перечислять возможные варианты: — Тир, бильярд, боулинг, караоке?.. Библиотека? Ещё музеи? Шопинг? Или… Я, кажется, придумал! — он быстро достал телефон, а потом забил что-то в поисковик. — Нам на Джефферсон авеню, — Лэм передал новые указания. — И мне надо сделать звонок, чтобы забронировать студию, ты не против? — спросил он уже у Адама. В ответ тот помотал головой, однако так и не понял, куда и зачем его везут. Даниель решил порисовать? Или пофотографироваться? И то и другое звучало странно. Первое они могли сделать и дома, а второе не любил ни один из них. Спустя почти два часа, проведённые в пробках, машина остановилась напротив двухэтажного кирпичного здания с прямоугольными окнами, рассыпанными по фасаду, и коричневой черепичной крышей. Из разговора, который не смог укрыться от его слуха, Адам понял, что они всё же будут рисовать. Ну что ж. Никто не говорил, что они идут на нормальное свидание. Они преодолели три ступеньки крыльца, после чего Даниель открыл дверь и отвесил низкий поклон, при этом сделав широкий взмах рукой: — После вас. Сразу за входом начиналась светлая галерея, по периметру которой стояли прямоугольные стенды с выставочными образцами. По их структуре Адам быстро определил, что где-то в здании есть гончарная мастерская. Он с ужасом представил, что они смогут вылепить на пару с Даниелем, однако тот прочитал эту мысль и поспешил убедить его, что лепить они точно ничего не будут. За стойкой регистрации стояла стройная женщина, одетая в белую блузку и синюю юбку, которая даже на каблуках с трудом доставала Лэму до подбородка. — Здравствуйте, — широко улыбнулась сотрудница студии. — У вас забронировано? — Да, я звонил пару часов назад. Моё имя — Даниель Лэм. — Отлично, — она щёлкнула мышкой и сверилась со своими записями. — Да, всё верно, я вас провожу. А где ваша сменная одежда? — Мы не то чтобы это планировали, — улыбнулся Даниель, одной рукой прижимая к себе Адама. — У нас годовщина, знаете ли. Решили посвятить день спонтанным поступкам. Мы же можем снять хотя бы верх? — Там камеры, — на всякий случай предупредила женщина. — Но, думаю, что без футболок вполне можно обойтись. И обувь тоже снимите. Остальные вещи только оставьте на себе, пожалуйста. Она вышла из-за стойки и повела их к массивной винтовой лестнице, ведущей на второй этаж. Они втроём совсем немного прошли по коридору, стены которого были увешаны разнообразными абстракциями, после чего остановились напротив одной из дверей. — Там есть раковина и косметическое мыло, — сообщила женщина, поворачивая ключ в замочной скважине. — Но в следующий раз прихватите с собой запасные брюки. — Разумеется, — пообещал Даниель, чмокнув Адама в висок. — Мы не всегда такие безрассудные. — Я в этом не сомневаюсь. — Улыбнувшись им ещё раз, администратор развернулась и пошла обратно по коридору. В том месте, куда они попали были… стены. По крайней мере, это всё, что разглядел Адам с первого взгляда. Чуть позже до него дошло, что все возможные поверхности покрыты плёнкой, даже крохотная дверь в правом верхнем углу, где, по всей видимости, и располагалась обещанная умывальня, она же раздевалка. Даниель уверенно пересёк комнату, на ходу стягивая с себя футболку. Адам пожал плечами и последовал его примеру. Избавившись от обуви и части одежды, они вышли из кабинки и замерли посреди комнаты, где в круг были составлены банки с краской. — И? — Адам приподнял бровь. — Хочешь рисовать прямо на мне? — Это отличная идея! — Даниель наклонился, опустил ладонь в красную краску, а потом резко выпрямился, мазнув ей по животу спутника. — Тут есть более подходящие поверхности! — прокричал он, уворачиваясь от ответной атаки. — Серьёзно. Для кого они вешали полотно? Мы так всю краску изведём друг на друга! Ай! — рука, заляпанная жёлтым, прошлась по его спине. — Больно же! — Врёшь, — улыбнулся Адам. После такого процесс рисования слегка прервался, не успев толком начаться, потому что Даниель обхватил торс Уортона двумя руками, слегка приподнял, а потом плавно опустил партнёра на пол, навалившись сверху. — Тут камеры! — заорал Уортон, уворачиваясь от поцелуев. — Ты точно спятил. — Что? Она просила не снимать штаны. Это условие выполнено на двести процентов. Думаешь, мы первая парочка, которая отвлекается на то, чтобы потискать друг друга? Я тебя умоляю. — Что значит «друг друга»?! — возмутился Адам. — Я тебя не тискал. Это ты меня тискаешь. Что ты… Тьфу… прекрати немедленно. Даниель улыбнулся, рассматривая голубые линии на щеках Адама, которые мгновение назад выводил своими пальцами: — Тебе идёт. Провозившись ещё несколько минут, в течение которых лицо самого Даниеля приобрело несколько несвойственных ему оттенков, они поднялись на ноги и подошли вплотную к холсту, который представлял собой плотную белую ткань, натянутую на всю стену. — Что будем рисовать? — спросил Адам и, не удержавшись, ещё раз провёл пальцами по лопаткам Лэма. — Что-нибудь дико банальное? — предложил Даниель, слегка поморщившись от щекотки. — Тут даже кисточки есть. Интересно, ими кто-нибудь пользуется или все оставляют отпечатки рук? Ну, или ещё каких-нибудь частей тела? — Я не хочу брать кисти, — сообщил Адам, после чего схватил спутника за руку. — Это мне больше нравится. Лэм! Прекрати так смотреть. Ещё немного и нам срочно потребуется покинуть это место! — Как я смотрю? — невинно поинтересовался Даниель, ещё раз многозначительно поиграв бровями. — Так? — Именно. Я пока не готов предоставлять сотрудникам этого милого заведения провокационные видео с нашим участием. — Адам макнул чужую руку в банку с краской. — Давай творить искусство, а не устраивать показательные выступления. — Я почти уверен, что они ничего не сохраняют… — на этих словах Даниель запнулся, вмиг растеряв свою весёлость. — Прости… Я — идиот. — Всё нормально, — Уортон беззаботно пожал плечами. — Эту часть той истории мы точно не будем сейчас обсуждать. После этих слов он подтащил несопротивляющегося Даниеля к полотну, немного постоял, пытаясь представить, что хочет нарисовать, а затем поднёс чужую ладонь к ткани и начал медленно водить ей из стороны в сторону. Зрелище это… завораживало. Весь мир будто сузился до размеров одной комнаты. Даниель редко наблюдал за тем, как рисует Адам. На самом деле, это было всего один раз, во время которого он набросился на художника с поцелуями и был позорно изгнан из домашней студии. Сейчас всё было иначе. Он чувствовал весь процесс целиком. Вот его руку мягко опускают в краску. Вот она проходится по холсту, оставляя за собой цветные следы. Адам, не отрываясь, следил за работой, прикусив кончик языка, и в какой-то момент Даниель начал обращать внимание на его грудную клетку, чтобы убедиться, что он не забывает дышать. Наконец, он и сам решил принять участие и взял инициативу в свои руки. Теперь уже он водил ладонью Адама по полотну, старательно выводя цветные линии. Получалось у него… никак. Он мог поклясться, что любой ребёнок сможет нарисовать лучше. Адам, однако, мягко шептал подбадривающие слова и утверждал, что у него отлично получается. За эту ложь он получил шлепок по ягодице, после чего на джинсах остался фиолетовый отпечаток. Сразу за этим последовал перерыв в рисовании, затянувшийся на двадцать минут. Головы начало кружить то ли от запаха краски, то ли от долгих поцелуев. Даниель выпал из реальности и не сразу обнаружил себя прижатым спиной к холсту, а за время отсутствия успел внести несколько дополнений в их совместный рисунок. Решив, что не только он должен оставить свой след в истории, он развернул Адама, после чего уже его лопатки начали заменять кисточки. Тогда им обоим стало понятно, что ничего конкретного нарисовать не получится, поэтому уже менее сосредоточенный Адам принялся макать руки в краски и возить ими по холсту в разных направлениях, несильно беспокоясь об общей концепции. Даниель тут же подхватил эту идею, тем более, что он и до этого не то чтобы надеялся изобразить что-то понятное. — Это вышло… круто… — с видом знатока изрёк Даниель, когда они посчитали работу законченной. — Я почти уверен, что около ста процентов людей рисуют здесь то же самое. — И ты даже сможешь сказать, что это такое? — спросил Адам, задумчиво почесав подбородок. — Вот там птица, — Лэм ткнул пальцем в рандомное место. — А тут, наверное, жираф? — Это точно не жираф. Где ты видел синих жирафов? — Я таких рисовал в детстве. Не знаю, чем я тогда руководствовался, но мне нравилось. — Мы заберём это с собой? — О да! И повесим в гостиной. Правда придётся выкинуть шкаф. — Ну и чёрт с ним, — Адам улыбнулся и поцеловал плечо Даниеля. — Пошли отмываться? — Думаешь, это можно отмыть? Мне начинать сдирать кожу? Как ты вообще справляешься с этим столько лет? — Ты мог бы подумать об этом до того, как устраивать такое свидание, — подметил Адам, беспечно ступая по лужам из краски. — Мне это показалось хорошей идеей. За год нашей совместной жизни я ни разу не видел, чтобы ты не рисовал дольше трёх дней. И то это было, когда я болел, — Даниель немного подумал, окинул ещё одним критичным взглядом их творение и добавил: — Да и не такое уж банальное свидание получилось, как считаешь? Конечно, я видел примерно миллион таких сцен в фильмах и сериалах… Правда, там они, кажется, проходили несколько… — он почесал голову и добавил волосам ещё немного розового. — Иначе. — Это была отличная идея, — утешил Уортон, шагнув в раздевалку. — Хм… а вот с этим могут возникнуть проблемы. — Что там? — Даниель выглянул из-за его плеча, пытаясь понять, о чём идёт речь. — Что не так? Нам этого не хватит? — Полагаю, мы сможем очистить лица. И руки. Небольшие части рук. Остальное домывать придётся уже в отеле. — Таксист будет в восторге. Надо попросить у администратора немного такой плёнки, иначе нам придётся идти пешком через весь город. — Давай сфотографируемся? — сам того не ожидая, предложил Адам. — Пока мы такие… разноцветные. Даниель наспех ополоснул руки, пошарил в куче вещей, нашёл телефон и открыл камеру. После этого они снова вернулись к своему творению и пропали из мира ещё на полчаса, потому что быстро поняли, что ни один из них нормально получаться не хочет, а Адама ещё и не устраивало то, как айфон передаёт цвета их работы. Они сделали около пятидесяти снимков, на большую часть из которых не попал ни сам рисунок, ни целые живые люди. Там были носы, губы, ступни, локти и просто рандомные кусочки кожи. Войдя во вкус, Даниель попытался заснять свои подмышки, однако Адам быстро пресёк этот порыв и забрал у него телефон. После этого он подтолкнул спутника к полотну и несколько раз нормально его сфотографировал, а затем встал рядом, чтобы сделать селфи. Последний кадр вышел немного смазанным, потому что Даниель одной рукой обхватил подбородок фотографа, повернул к себе и смачно чмокнул в губы. Тот снимок сразу отправился на экран «Домой». Теперь Даниель всегда сможет увидеть их счастливые, перемазанные краской лица, запечатлённые на фоне полотна, на котором изображено в общем-то ничего. Первая работа Адама Уортона, выполненная в стиле абстракции ещё и в соавторстве с другим очень начинающим художником.

[Четверг; 07.26.23 18:30]

— Нет, — отрезал Адам, когда они, не без споров с водителем, закончили раскладывать плёнку на заднем сиденье и по очереди садились в такси. — Мы не можем пойти гулять в таком виде. — Мы три часа работали с красками, — возразил Даниель, — и нам нужен свежий воздух. Да нормальный вид. Смотри, моя футболка почти чистая. — А была бы совсем чистой, если бы ты не споткнулся о банку с краской и не упал на пол. — Мне же идёт розовый? — оттянув обсуждаемую часть гардероба, спросил Лэм, внимательно рассматривая свой незапланированный шедевр. — И фиолетовый, красный, немного синего, много жёлтого и зелёный? — Даниель Алистер Лэм, — торжественно произнёс Адам, — ты прекрасен в любом цвете. Но это не значит, что мы пойдём гулять по парку в таком вот виде. Ты хотя бы представляешь себе, сколько там сейчас туристов? Измените маршрут, пожалуйста, — обратился он уже к водителю. — Мы будем нести искусство в массы! Это, между прочим, твоя работа. Не слушайте его, он краски надышался. Пункт назначения тот же. — Ты. Просто. Ужасен. Все будут на нас пялиться. — Ой, да кому мы там сдались? — беззаботно отмахнулся Даниель. Уже через сорок минут стало понятно, что его слова не были пророческими: ещё на входе люди начали странно улыбаться. Охранники попросили документы. — Это… впечатляет… — протянул Адам, с улыбкой осматриваясь по сторонам. — С чего начнём? — Не хочешь посидеть возле озера? — предложил Даниель, разглядывая путеводитель по самому большому парку Америки. — Там есть лебеди. Правда, я никак не могу понять масштаб этой карты. Туда идти либо чуть меньше мили, либо три сотни миль. — Протяжённость парка всего две мили, — недоверчиво произнёс Уортон. — За три сотни мы сможем дойти до Чикаго и поздороваться с Норманом. У нас даже пледа с собой нет. Посмотри, где-то тут должны быть магазины. Попробуем найти и купить. — Эй, у нас с собой самый красивый плед в этом парке. Может даже во всём мире, — Лэм потряс аккуратно сложенным полотном, которое, за неимением других вариантов, нёс в руках. — Хотя, я бы взял воды и чего-нибудь перекусить. Давай, наперегонки? — Давай, ты не будешь самоутверждаться за мой счёт? О! Опять этот взгляд. Хорошо, побежали, только учти, что обратно будешь меня нести. Запыхавшиеся, но счастливые они добрались до круглого озера, по поверхности которого грациозно плавали лебеди. Всё пространство огромной лужайки перед ним было забито людьми разных возрастов, сидевшими на мягких пледах. У некоторых были плетёные корзинки, термосы, книги, а кто-то даже принёс с собой настольные игры. Атмосфера была умиротворяющей. На фоне цветущей зелени мелькали яркие одежды отдыхающих. Их тихие и не очень разговоры смешивались с шелестом листьев и пением птиц. Солнце, пока ещё не собираясь сдавать позиции, разгуливало по водной глади, прятало свои лучи в кронах деревьев и отражалось в глазах и очках собравшихся на лужайке людей. Не без труда, но им всё же удалось выбить себе почти царское место под огромным красным клёном, крона которого отлично сочеталась с их внешним видом. Драться не пришлось — прямо на их глазах оттуда вышли предыдущие постояльцы, и Даниель, молниеносно развернув полотно, расстелил его на временно нейтральной территории. Они молчали. Адам положил голову на плечо Даниеля и созерцал едва заметные колебания на поверхности воды. Мимо проносились дети, кричавшие что-то почти неразборчивое, проходили парочки, державшиеся за руки, и бродили одинокие люди, погружённые в собственные мысли. Вечерело. Фонари зажигать было пока что рано, однако в воздухе уже чувствовалось приближение сумерек. — Хочешь пить? — тихо спросил Даниель. — Я хочу тебя поцеловать. — Прямо сейчас? — Ага. Даже не знаю, что мне теперь с этим делать. — Как насчёт того, чтобы поддаться порыву и перестать сдерживаться? — подбросил идею Даниель, плохо скрывая надежду в голосе. — Ну уж нет, — отрезал Адам. — Тут твои глаза не помогут. Не-а. У тебя не получится убедить меня пойти на такое. — Да я просто так предложил. Вдруг ты тоже решил стать безрассудным. — Не настолько. — Так что мы будем делать с твоей… кхм… проблемой? Вернёмся в отель? — Пожалуй… ещё пока нет. Мне здесь нравится. — Даже несмотря на то, что мы сидим на перепачканной краской ткани… о, пардон, на самом великолепном творении в истории живописи, наши головы скорее всего придётся побрить, а мы сами выглядим так, будто довольно продолжительное время вели сражение против радуги? — Именно, — Адам протянул руку к волосам Даниеля и, так как запустить в них пальцы не получилось, просто по ним погладил. — Я бы остался тут. Это место кажется таким… живым и нормальным. Мы, конечно, выделяемая на общем фоне нормальности, но мы определённо живы. — В тебе заговорил поэт. Это прекрасно. Может быть, мы поищем ещё и музыканта и завалимся в караоке? Мне кажется, что мы сойдём за… — Я тебя люблю. Даниель неверяще посмотрел на спутника, чувствуя как челюсть соприкоснулась с землёй. — Повтори, — вмиг охрипшим голосом сказал он. — Я. Тебя. Люблю. — Ты что правда весь год ждал подходящего момента?! — вспыхнул Даниель. — Это нечестно! Я признался тебе в такси. — Можешь забрать те слова обратно и повторить сейчас, — улыбнулся Адам. — Я не против слышать их чаще одного раза в год. — О! Но ты же всё равно будешь помнить о том, как это было на самом деле. Через несколько лет ты станешь говорить: Даниель, почему твоё признание было таким банальным? Я вот сказал это под красным деревом, когда мы смотрели закат над озером. — Вот и нет. — Вот и да. — О, смотри, ящерица! — Нет там никакой… Твою мать! Ящерица! Адам рассмеялся, наблюдая за тем, как человек, проработавший кучу лет в полиции, вскочил на ноги и побежал ловить перепуганное пресмыкающееся. — Убежал, — печально вздохнув, Даниель вернулся на место. — Теперь надо внимательнее смотреть по сторонам. Я уверен, что у него были соучастники. Сможем поймать одного — узнаем, где прячутся остальные. — Зачем тебе ящерицы? — весело спросил Адам. — Это будет мой свадебный подарок. — М-м-м… А кто женится? — Мы, очевидно же. — Я не приму ящериц в качестве подарка. И вообще, зачем их ловить? Сходи купи. Я почти уверен, что в Детройте есть зоомагазины. — То есть первая часть предложения не вызывает вопросов? — уточнил Даниель. — Конечно, — кивнул Адам. — Я уверен, что ты несерьёзно. — Ты же не так плохо меня знаешь? — Да. Поэтому я убеждён, что ты бы не стал делать предложение во время свидания. Тебе бы больше подошла… ну не знаю… перестрелка? — В кого я должен выстрелить, чтобы ты понял всю серьёзность моих намерений? — Дай-ка подумать… В Америке есть драконы? Мне кажется, это будет очень эффектно. Попробуй представить: мы бежим, взявшись за руки, за нами столб огня, а вокруг — дым и копоть. Ты через плечо отстреливаешься от преследующей нас огромной пасти, и как бы между делом такой: может поженимся в эту пятницу? Да? Отлично, забронируй пока столик в ресторане. — Ты ходишь по очень тонкому льду, Адам Уортон. Если продолжишь говорить такие вещи, я на самом деле тебя поцелую. И будет совсем не невинно, — с улыбкой предупредил Даниель. — Пора возвращаться в отель. Чем дольше краски в наших волосах — тем сложнее будет их отмыть. — Я помню, что ты мне не ответил. — Как будто я могу отказать, — Адам флегматично пожал плечами, поднимаясь с места. — Так ты согласен? Правда? Сделаем это? — Прошу, только давай не сегодня. День и так выдался очень насыщенным. — Скажи чётко и по буквам, — потребовал Даниель. — Для протокола? — уточнил Адам. — Да. — Я согласен. — Надо это отметить! — Даниель резко вскочил на ноги и окинул Адама хитрым взглядом. — Бильярд? — Не заставляй меня жалеть о моём решении. — Хорошо, в другой раз сходим. — Или никогда? — Про стол для пинг-понга ты то же самое говорил. И где он сейчас? — В нашем подвале. Ты не думал носить цветные линзы? Мне начинает казаться, будто твои глаза меня гипнотизируют. — А весь остальной я, значит, не такой впечатляющий? — Я этого не говорил. Эй, ты чего творишь?! Даниель вместо того, чтобы аккуратно сложить плед-полотно , резким движением накинул его им на головы. — Даже не вздумай меня поцеловать, — шепнул Адам. — Там дети. — Там ветки и очень плотная ткань. — Никто так не делает. Это неприлично. Нас могут оштрафовать. — Нет такого штрафа. Всего разочек? — Я точно куплю тебе линзы, — вздохнул Адам, первым потянувшись к чужим губам.

[Четверг; 07.26.23 22:30]

Ужинать решено было прямо в номере, потому что после почти часа трения друг друга мочалками, ни у одного из них не осталось ни моральных, ни физических сил идти куда-то ещё. Даниель досушивал волосы феном, пока Адам расправлялся с тарелкой супа, которую на этот раз не пришлось запихивать в него силой, однако выражение лица при этом было далёким от довольного. — Мы неплохо справились, как считаешь? — спросил Даниель, закончив своё занятие. — От этой поездки останутся не только мрачные воспоминания. — Шоглашен, — пробормотал Адам с полным ртом еды, а потом перестал играть с супом, проглотил и добавил: — Вот только пятна от травы не очень вписываются в концепцию нашего творчества. — Я же могу продать это и стать чуть менее бедным, — протянул Лэм, взяв в руки полотно, после чего попытался его отряхнуть. — Тут столько твоих автографов. Можно разрезать на несколько частей и продавать по отдельности. — В тебе проснулся предприниматель? — улыбнулся Адам, бросая ложку в пустую тарелку. — Гены Стефана Моретти наконец увидели свет. Надо срочно позвонить ему и обрадовать. — Это разовая акция. Мне же надо где-то брать деньги на свадьбу. — Нам, — поправил Уортон. — Если я ничего не пропустил, то я тоже участвую. — О! Ещё как участвуешь. Надо подумать, как это провернуть. Ты же не удалил номер Аманды? Твой бывший агент дерёт баснословные деньги, но она отлично справляется с организацией всяких мероприятий. Думаю, я смогу прожить с одной почкой и оплатить её услуги. Хотя, об этом можно подумать и позже. Даниель подошёл к столу и взял Адама за руку, призывая подняться с места. Каждый потянулся к своему поясу. Лэм без колебаний скинул халат, а Уортон слегка замялся. — Мне выключить свет? — поняв причины его беспокойства, спросил Даниель, стоя абсолютно голым. Не обращая внимания на бешено бьющееся сердце, Адам глубоко вдохнул и отрицательно помотал головой, после чего, собравшись с силами, сбросил единственную деталь одежды, которая осталась на нём после душа. Не всю краску получилось благополучно отмыть, поэтому местами их тела радовали глаз всеми цветами радуги. Это помогло немного расслабиться. Даниель наклонился к груди Адама и невесомо поцеловал один из шрамов. Потом, оставляя мокрые дорожки, поднялся выше и прошёл губами по тонкой шее. Адам начал подталкивать Даниеля в сторону кровати, и уже через несколько мгновений они рухнули на синие простыни, попутно убирая мешающие подушки. Как только их спины ощутили свежесть и мягкость ткани, губы сплелись в поцелуе, а руки принялись изучать тела друг друга так, словно никогда прежде этого не делали. — Ты снова торопишься, — через какое-то время шепнул Адам, облизывая губы. — Мы же только начали. Он чмокнул Даниеля в плечо, проводя пальцами вдоль позвоночника. Тот выгнул спину и пробормотал что-то о том, что им завтра рано вставать. Звучало это не очень убедительно и, если честно, почти неразборчиво. Адам улыбнулся, прижимаясь лбом к чужой спине, которая уже успела покрыться испариной. Его руки сжали крепкие ягодицы, а язык повторил недавнее движение пальцев. Одобрительный стон пронёсся по комнате. Очень скоро Адаму, однако, и самому захотелось ускориться, потому что температура окружающей среды резко возросла. Прежде ему не приходилось делать это при свете и, как оказалось, он не мог долго сдерживаться, видя как напрягаются мышцы на спине Даниеля, как капельки пота стекают по его загорелой коже и как подрагивают при движении широкие плечи. В какой-то момент он даже испугался остроты нахлынувших ощущений и зажмурился. Это не очень сильно спасло ситуацию, потому что картинка перед внутренним взором стояла столь яркая, словно он и вовсе не закрывал глаза. — Это был прекрасный день, — севшим голосом сказал Адам. Он ещё немного полежал неподвижно, после чего устало погладил бедро Даниеля, а затем скатился на кровать. Лэм перевернулся на спину и закинул руки себе под голову. Уортон тут же прильнул к нему, обнимая. Адам погладил живот Даниеля. Тот, в свою очередь, перехватил его ладонь и переплёл пальцы со своими. Они продолжали лежать в тишине, предаваясь расслабленным ласкам и даря друг другу медленные поцелуи. Полностью удовлетворённые прожитым днём, они хотели тянуть его столько, сколько получится. Реальность, однако, вскоре о себе напомнила. — Даниель, — тихо позвал Адам, — ты же помнишь о том, что можешь всё мне рассказать, правда? В ответ он получил утвердительный кивок и поцелуй в висок. — Но делать ты этого, конечно же, не будешь? — Я хочу тебя защитить, — хрипло сказал Даниель. — Не надо меня защищать. Я гораздо сильнее, чем кажусь. Когда-то ты уже смог меня спасти. Этого достаточно. — Это ты так думаешь. — Мне же не пять лет, — Адам вывел на животе Лэма несколько узоров. — Я вижу, как ты стараешься скрыть что-то, и это очень сильно меня расстраивает. Свою историю я рассказал тебе на нашем первом свидании. Да, какие-то моменты пришлось утаить, но это было только потому, что я и сам не понимал, что происходит. — Я тебя люблю. — Ты ужасен, — простонал Уортон, поняв, что собеседник прямо сейчас ловко переводит тему. — И ты меня любишь. — Я подаю на развод! — А я всё ещё тебя люблю. — Ты когда-нибудь расскажешь мне всю правду? — с нажимом спросил Адам. — Не сейчас, но… Хотя бы позже? Когда всё закончится? — Пошли вместе в душ? — Даниель! — Адам! — Пошли, — сдался Уортон. Вести допросы точно не входит в список его умений. — У тебя на спине ещё куча краски осталась. И как мы могли столько её пропустить? — Есть подозрение… — с улыбкой произнёс Даниель. — Что мы много отвлекались, когда мылись. И меня это совсем не огорчает.

[Пятница; 07.27.23 03:45]

Под потолком мигают лампочки. Несинхронно. От этого моментально разболелась голова. Он стоит в самом начале длинного коридора и смотрит прямо перед собой. Почти ничего не видно. Только обшарпанные стены, грязный кафельный пол и двери, которые располагаются почему-то только с одной стороны. Он делает первый несмелый шаг и тут же поскальзывается. Пропустив несколько ударов сердца подряд, он смотрит вниз. Лужи. Откуда взялись? Секунду назад ничего не было. Тогда он поднимает голову и смотрит на потолок, чтобы определить место протечки. Свет полностью исчезает и тут же появляется. Он вздрагивает, словно эта вспышка полоснула его скальпелем. — Иди! Командный голос раздаётся так внезапно, что он в страхе садится на пол, обхватив виски руками. Одно крохотное слово. Прозвучавшее у него в голове. Горло болит. В луже, что оказалась перед его лицом, он видит своё отражение. И не узнаёт его. Только тогда он понимает, что сидит с открытым ртом. Челюсти начинают неметь, и он, громко клацнув зубами, их захлопывает. Боль от этого действия тут же проносится по всему телу. — Иди! Он вздрагивает и поднимается на ноги. Свет снова пропадает. Он кричит ровно до тех пор, пока его не включают заново. Мышцы твёрже стали. Каждый шаг — как удар плетью по ногам. Холодно. Очень холодно. Он чувствует движение у себя за спиной и резко оборачивается. Коридор всё ещё пуст. Воды на полу стало больше. Он идёт. Первая дверь. Металлическая, изъеденная ржавчиной. Он заглядывает в круглое запылённое окно. Три белые стены. Кровать справа. На ней нет матраса, и он зачем-то принимается считать выбившиеся пружины. Сбивается после шести. Переводит взгляд на деревянный стол в левом углу. Квадратный. Маленький. Пустой. Рядом нет стула, а в комнате нет другой мебели. Даже окон нет. Лицо перед ним появляется так резко, что он с криком отпрыгивает к противоположной стене коридора. Ребёнок. Девочка. У неё большие карие глаза, в которых можно разглядеть целый океан ненависти. Он снова вскрикивает, а она продолжает пронзать его взглядом. Хищным, жёстким. Она улыбается, и он видит кровь у неё во рту. Его тошнит на пол. — Дальше! Он жмурится, пытаясь прогнать этот голос. Команда повторяется. Он встаёт. Краем сознания отмечает, что в окне первой двери уже никого нет. К миганиям лампочек добавляется треск. Во втором окне он видит маленькую кухню, а за ней — приоткрытую дверь в сад. Треск усиливается. Он прикладывает ладонь к уху. На кончиках пальцев остаются капли крови. Его снова начинает подташнивать. Там никого нет. Только кулёк, завёрнутый в светлое одеяло. По помещению разносится детский плач. На короткий миг пропадает свет. Он снова вскрикивает. Вся комната стала красной. Только ткань, в которую был завёрнут младенец, осталась белой. Внутренности выворачивает наизнанку. Он не хочет идти дальше. — Иди! Механически. Почти без интонаций. Слишком громко для его воспалённого слуха. Что-то хватает его за лодыжку и тянет на пол. Он падает и ударяется головой о кафель. Кашляет. Оставляет брызги крови. Повернувшись, пытается рассмотреть, что его схватило. Свет пропадает и тут же появляется снова. В третьем окне спальня. Уютная. С большой двуспальной кроватью, тумбочкой и торшером в углу. Шторы развевает ветер из приоткрытого окна. Женщина. Платье не шевелится, словно до него не долетают потоки воздуха. Она висит под потолком. Её голова опущена, и он даже радуется, что не может видеть её лица. Он смотрит на безвольно висящие руки. Пальцы красивые. Длинные. Затем он скользит взглядом к её ногам. На ней нет обуви. Он чувствует, как начинают шевелиться волосы на затылке. Подняв голову, он видит, что теперь она смотрит прямо на него. Не моргая. Белые глазницы. Губы, стянутые в одну линию. Она словно мраморная статуя. И тут её веки опускаются, а затем снова поднимаются. Медленно. Будто она хотела поспать и передумала. В тот момент он мог поклясться, что слышит, как скрипят её веки при движении. Дальше идёт уже без команды. За четвёртой дверью комната, освещённая красными лампами. Со стен на него смотрят лица. Искривлённые. Злые. Они вращают огромными глазами и кричат. Сначала тихо и почти неразличимо, но со временем гул начинает нарастать. Он чувствует физическую боль из-за него. Тело сгибается пополам. Лампочки мигают. Он трёт глаза. Пальцы снова становятся красными. — Вперёд! Пятое помещение представляет собой кабинет с большим окном, прямоугольным столом и мягким креслом. Он может рассмотреть грамоты и дипломы. Слышится мерное посвистывание увлажнителя воздуха и завывание кондиционера. Там никого нет, и от этого становится только страшнее. Голос не велит ему идти дальше, а, значит, надо смотреть. Он начинает грызть ноготь. Цепляет заусенец и тянет на себя. Кожа сдирается до второй фаланги. Слышит крик. Понимает, что он вылетел из его рта. В кабинете всё ещё никого нет. Внезапно он осознаёт, что там никого не будет. Никто не придёт. Никто не вернётся. Он срывается с места, не дожидаясь команды. В шестом окне ничего не видно. Темнота. Густая. Холодная и скользкая. Светлая макушка мелькает так быстро, что он не успевает рассмотреть, кому она принадлежала. Смех. Спокойный. Размеренный. Жуткий. С громким хрустом у него ломаются кости. Он без сил смотрит на правую руку, вывернутую под неестественным углом. Кричать уже нет сил. Из темноты выплывает лицо. Перекошенное от ужаса. Заляпанное кровью. Широко открытые глаза смотрят прямо на него, но не видят. Ничего не видят. Слишком темно. — Иди! — Я не могу, — хрипло стонет в ответ и не узнаёт своего голоса. — Хватит… пожалуйста… выпустите… помогите… кто-нибудь… Теперь он ползёт на четвереньках. Коленям мокро, руки скользят. Он падает носом в лужи и задыхается. Воздух, пропитанный химикатами, выедает слизистую. Ему больно. Снова смотрит на своё отражение. Оно улыбается в ответ. Он вскакивает и летит к седьмому окну. За ним все усыпано снегом. Метель сбивает с ног крохотную фигуру, одетую в чёрную куртку из плотной ткани. Она катится по земле, словно безвольная кукла, и замирает посреди поля, широко раскинув руки в стороны. Не пытается встать. Смотрит в небо и дышит. Теперь он может видеть её лицо. Это мальчик. Стихия не пугает его. Он злится. Губы сжаты, брови сведены к переносице. Ребенок резко поднимает голову и встречается с ним глазами. У него подкашиваются ноги. В них ничего нет. В его глазах. Только непроглядный чёрный цвет, покрывающий даже белки. Эти глаза не могут принадлежать человеку. — Ещё немного! Нет. Нет. Нет. Он врезается в стену руками и сгибается, слушая, как в голове взрываются бомбы. Перед глазами красная пелена. Что-то окутывает его тело со всех сторон. Парализует. Оно скользкое. Мокрое. Страшное. Он кашляет себе на ладонь. Там остаются три зуба и ошмётки мягкой ткани. Дёсны. От этого зрелища его снова выворачивает. На восьмой двери нет окна. Как, впрочем, и ручки. Он знает, что она не заперта. Осознаёт, что должен войти внутрь. Свет в коридоре полностью гаснет, однако он не теряет способность видеть. Тогда он понимает, что свечение исходит от двери. Сглатывает комок слюны. Кислый. Морщится и толкает руками последнее препятствие. Перед ним три глухие стены. Стол и сидящий за ним человек. Его кудрявая макушка мерно подрагивает, а скованные наручниками руки сложены в замок перед собой. Человек спит. Его руки чувствуют тяжесть. Он несмело переводит взгляд вниз и замечает нож, зажатый в ладони. Пятится назад, но двери больше нет. Человек просыпается и смотрит прямо на него. Зелёные глаза такие яркие, что кажутся искусственными. В них столько всего одновременно: смирение и ярость, радость и обида, боль и надежда. Он смотрит так пристально, словно понимает… Нет. Он точно всё понимает. За короткий миг, пока они смотрели друг на друга, он всё понял. Как? — Давай! Он не хочет слушать этот приказ, но тело движется автоматически. Чьи-то сильные руки подхватывают его и несут прямо к человеку за столом. Тот не шевелится. Даже не вздрагивает, когда лезвие ножа оказывается возле его горла. Сидит, держит спину ровно. Взгляд человека устремлён в то место, где когда-то была дверь. Незнакомец думает. Обо всём и ни о чём. Улыбается. Печально. Измученно. Такое ощущение, будто движения губ причиняют ему страдания, однако мужчина всё равно продолжает тянуть улыбку. Странный. Неуверенно, словно на пробу, он проводит кончиком лезвия по тонкой коже. Она лопается. В тех местах, где скользил металл, проступают капельки крови. Такая яркая. Завораживает. Он проводит по ней пальцами, после чего пробует на вкус. Сладко. Человек всё ещё не двигается. Тогда он давит на рукоять чуть сильнее. Поток усиливается. Мужчина поворачивает голову и смотрит прямо на него. Такой красивый. Хочется посмотреть, что скрыто под этой красотой. Тонкая горизонтальная полоска остаётся на щеке. Он наклоняется и слизывает проступившие капли. Изумрудные глаза загораются от ярости. Это так прекрасно, что у него скрипят зубы. На виске человека начинает дергаться крохотный мускул. Он пытается поймать его кончиком лезвия и оставляет ещё одну красную дорожку. Свободная рука сама тянется к щеке человека. Ему хочется ощутить мягкость и теплоту кожи. Шершавая. Идеальная. Вот бы содрать её и забрать себе. Он резким движением дёргает стул, и человек валится на пол. Даже это действие выходит у него превосходно. Словно мужчина знал, что это произойдёт, и был готов. Руки расслабленно лежат на животе. Грудная клетка двигается ровно, будто человек спокойно спит. Но глаза открыты. Он не может вспомнить, чтобы видел, как тот моргал. — Пошевеливайся! О нет-нет-нет. Не в этот раз. Только не с ним. Он никогда прежде не видел ничего более восхитительного. Ему не хочется торопиться. Он падает на колени и задирает футболку жертвы. Проводит рукой по кубикам пресса. Кожа здесь нежнее. Пульсирует. Он ведёт лезвием от пупка вниз до того места, где начинаются джинсы. Надавливает сильнее и повторят маршрут в обратном направлении. Кровь тут не такая яркая. Почти коричневая. Он слизывает её уже с ножа. Ещё слаще. Оружие летит в сторону и со звоном падает на пол. Плевать. Он двумя пальцами цепляется за края раны и медленно разводит их в стороны. Внутренности ещё прекраснее. Не без труда ему удаётся расширить отверстие так, чтобы можно было просунуть руку. Кончики пальцев ощущают теплоту и мягкость внутренних органов. Недостаточно. Это всего лишь кишечник. В нём нет ничего интересного. Подняв оружие, он возвращается к телу. Нащупав четвёртое и пятое левые рёбра он со всей силы вонзает нож между ними и начинает двигать рукоять вправо-влево. Прорезает щель. С усилием раздвигает кости. Треск такой громкий, что он едва не кричит от вспышки головной боли. Наконец добирается до сердца. Вырезает. Почти аккуратно. С каким-то священным трепетом берёт его в руки. Вертит. Любуется. Не сразу до него доходит, что всё это время мягкий орган, покрытый кровью, продолжал биться. Вздрогнув, он переводит взгляд вниз. Огромные зелёные глаза продолжают пристально следить за каждым его движением. Крик застревает в горле… … Даниель рывком сел на кровати и быстро пробежался руками по рёбрам. Задержал ладонь в том месте, где отчаянно билось сердце. Прямо сейчас ему на самом деле кажется, будто оно вот-вот выпрыгнет из грудной клетки. Один за другим начали проноситься воспоминания о каждом из его снов. Он, наконец, смог понять их значение. Видения Адама закончились. Даниель как никто знал, почему это случилось. Всё дело в том, что теперь они атакуют его собственную голову. Только увидев своё первое видение, он окончательно осознал, какая роль была ему уготована, и почему он вообще появился в чужих кошмарах. С самого начала он был таким же. А потом произошел толчок. Дар. Проклятье. Сны, значения которых он не понимал до недавнего времени. Чужие трагедии и смерти. Никак между собой не связанные и в то же время тесно переплетённые друг с другом. Первое время видения были размытыми и проносились так быстро, что он с трудом успевал понять, что происходит. Но с каждым новым появлением их чёткость возрастала, словно кто-то нажимал кнопку на невидимом пульте. Сейчас он более чем уверен — это был самый последний сон. Звон в голове был таким громким, словно у него за спиной разбился стеклянный Белый дом. Холод появился будто из ниоткуда. Даниель поёжился, обнимая себя руками за плечи. Ему потребовалось время, чтобы прийти в себя и осознать, что в комнате стало слишком пусто. Он резко развернулся и тут же убедился, что чутьё его не обманывает: кровать со стороны, на которой спал Адам, абсолютно пуста. Схватив телефон, он дрожащими пальцами набрал номер, выученный наизусть. В трубке послышались гудки, а из-под соседней подушки донёсся знакомый рингтон.