Культ имени неудачника

«Змей, что был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. Тот змей что искушал жену поесть от дерева в раю.»

Бытие. Глава 3

Лампа слегка замигала и вновь осветила тусклым светом маленькую комнатку, заваленную грудой непонятного хлама: старые доски прислоненные к стене, деревянные столы сдвинутые друг к другу с кучей макулатуры, железные стеллажи набитые проржавевшими банками и очередными стопками сгнивших бумаг стояли вдоль обшарпанных стен. Выцвевшая голубая краска облупилась настолько, что в дальнем углу стены обнажилась кирпичная кладка, в других местах она тонкими пластинками отходила от предыдущего слоя побелки. В комнате пахло сыростью, по потолку ползли разводы плесени и гигантские трещины в которых ютились запутанные сети паутины. Место было похоже на богом забытый подвал коммерческого здания и среди всего этого смрада стояло черное кресло окутанное трубками, тянущимися к маленькому металлическому аппарату, который периодически гудел, оповещая о своей работе. Но этот звук утопал в тяжелом дыхании и свисте воздуха прокатываемого по трубам, что торчали из гортани и челюсти громоздкого мужчины в черном смокинге. У него не было лица. У этого мужчины не было ни глаз, ни носа, ни ушей — от верхней челюсти до самого затылка сплошной шрам. Только слабое движение губ и оглушительный хрип отличали его от декорации для фильма ужаса. — Мой вид тебя пугает, юноша? Оно заговорило. Оно живое. Сердце заколотилось, в ушах отдавалось его беспорядочное биение — БАМ-БАМ-БАМ, заглушая отвратительно хрип мужчины. Ладони вспотели, на лбу приступили горошинки влаги — его бросило в жар. «БЕГИ, БЕГИ, БЕГИ» — трубила нервная система, но он встал, как вкопанный. — Ты знаешь, кто я? — в горле пересохло, перед глазами вспышками поплыли черные пятна, легкие судорожно сжимались и расправлялись, гоняя кислород по венам. БАМ-БАМ-БАМ и теперь уже собственное тяжелое дыхание застряли в ушах гулом. — Изуку? — А? — он отозвался на свое имя и вдруг стало так тихо. Кровь все еще шумела, аппарат гудел, трубки прогоняли воздух, но стало смертельно тихо. — Кто я, по твоему? — повторил мужчина и ямки, на месте которых должны быть глаза, сложились в полумесяцы, губы растянулись в улыбке, такой, какую обычно воспитатели посылают детям в детском саду — осторожной и мягкой. — Вы… злодей? — его голос звучал еле-еле, будто блеяние ягненка, скрываясь на конце слов в шепот. — Боишься меня, потому что думаешь, будто я — злодей? Ответа не последовало, впрочем, мужчина его и не ждал. — Это не совсем так. Да, люди зовут меня злодеем, но я себя таковым не считаю. Это слово — злодей — оно в корне негативное, так зовут тех, кем движет лишь желание уничтожать. Знаешь, как в комиксах: злодей хочет уничтожить мир просто потому что он злой. Этот человек, этот до ужаса странный и пугающий человек говорил таким голосом, будто знаком с Изуку так давно, что знает все его мысли, будто отец, поучающий сына, будто учитель, наставляющий ученика. — Нет, я не такой... я скорее, антагонист, мои цели не совпадают с целями героев, но значит ли это, что я — исключительно зло, а, допустим, Всемогущий исключительно добро? БАМ-Бам-бам… Его голос, отдающийся гулом в трубах, странным образом успокаивал и то, что он говорил… Его слова заставляли затормозить — медленно нажать на тормоз симпатической системы и вслушаться. – Ты считаешь, что Всемогущий лишь добро? Этот пронзительный вопрос ударил Изуку в самую глубь. Внутри что-то зашевелилось и все мигом покинуло голову. Он смотрел на громоздкого мужчину, на трубки, на рубцы. Мир по спирали сужался до его лица обтянутого одним сплошным шрамом, до губ произносящих ключевые слова и одной вспыхнувшей мысли. Кто сотворил с ним такое? Перед ним человек с болезненно тяжелым дыханием, прикованный к металлической коробке, вентилируещей его легкие, изуродованный и искалеченный. Человек, а не злодей. — Конечно нет, считай ты так, тебя бы здесь не было. А мир все сужался и сужался, будто приближая его к тому мужчине. Заросшие пустые глазницы — в них нет глаз, нет глазного яблока, зрачков, радужки, белков — в них нет ничего, но они смотрят на него, внутрь его. Руки, спокойно лежащие поверх пиджака делового костюма, на самом деле сейчас шарились у него в голове, деликатно раздвигали извилины, проникали глубже, глубже и глубже, куда Изуку и сам не хотел заглядывать. Рылись глубоко в самых, самых тайных мыслях, которые были спрятаны, заключены в ящик под замок, под тонны цепей и страхов. И в секунду эти руки открыли ящик Пандоры, схватили всех демонов и выволокли их наружу силой. Отрицать. Если от демонов нельзя избавиться, то нужно отрицать свою причастность к ним. — Позвольте, — с опаской произнес Изуку, и когда на него не свалился гнев, не полетели руки, ножи и огонь, он чуть расслабился и продолжил — ведь я тут из-за идеологии Пятна, а он считает, что Всемогущий есть само добро. – Пятно считает что Всемогущий лучший герой из существующих, это не значит что он действительно всемогущ и добродетелен. Он таков лишь в сравнении, но ты знаешь, что он не идеален, верно? Гнев. Это неприятно, когда из тебя достают нутро. Когда то, что ты так тщательно скрывал, вылезает наружу и заполняет собой все пространство. — Зачем вы привели меня сюда? — слова сами вырвались, Изуку и не успел подумать, как выплюнул эту дерзость. — А зачем ты пришел к Томуре? Не из-за Пятна, не так ли? — мужчина сделал паузу, но Изуку ничего не ответил, — я вижу тебя насквозь, Изуку Мидория. Пятно слишком глуп для такого мальчика, как ты. В твоей голове есть что-то еще, помимо идеологии этого дикаря. Торг. Нужно убедить его. Нужно убедить себя, что он к этому непричастен. Он не причастен к этим словам, мыслям и идеям. Он не такой, нет, он не может думать так. Все это лишь недоразумение вызванное его неугомонным интересом и маниакальным периодом. — А разве я не глуп?! Я пришел сюда — он махнул рукой имея ввиду тот темный переулок и старый бар, в который осмелился войти, — а ведь… ведь у меня даже нет причуды, я не злодей, я учусь на факультете поддержки в академии героев, я всю жизнь свою хотел посвятить геройскому делу, а теперь я тут. Разве я не глуп? И несмотря на то, каким жалким и уязвимым он себя выставил, и то, что теперь у него нет никакого воображаемого туза в рукаве в виде несуществующей причуды, что делает его безумно легкой добычей, — несмотря на все это мужчина в смокинге одобрительно улыбнулся. — Ты хотел. А теперь ты здесь. В этом и все дело. — Ха… — парень отчаянно выдохнул, сведя брови к переносице. В этом и все дело? В этом и все чертово дело. Он хотел, он был ребенком, он мечтал, лелеял, вдохновлялся героями. А потом Всемогущий сказал ему смириться и карточный домик порушился. Трещина покатилась по асфальту и все закончилось. Нет, все кончалось. Все кончалось так долго, он так долго жил с пустотой внутри, с мыслью, которая ускользала от него, которую он сам отгонял и которая тревожила его так сильно, что вызывала бессонницу ночами. — Я чувствую твои эмоции, я не могу видеть, но знаю, тебе страшно. Но боишься ли ты меня? Или того, что мои слова откликаются в тебе? Мужчина все продолжал говорить, неумолимо, непреклонно, настойчиво, и Изуку не хотел слышать этих слов, потому что это была до тошноты горькая правда. Принятие. Неминуемое, неумолимое и обжигающее принятие. Казалось, это длилось часы и даже свист воздуха в трубах утих. Ни землятресения, ни торнадо, ни атомная бомба не смогла бы сейчас сдвинуть Изуку с места, потому что его собственная иллюзия окончательно рассыпалась. Осознание того, что он боится совсем не этих речей, а своих собственных мыслей, того, как эти речи вторили его собственным идеям, было фатальным. Эти мысли обременяли его, такие невыносимые, тяжелые и неправильные. Они донимали его, клевали ему мозг, как орёл Прометея — мучительно, долго, постоянно. Он боялся их, он правда до ужаса боялся их, потому что это противоречило всему, что он когда-либо знал и во что верил. Поэтому он их прятал, заглушал, отрицал — делал все, потому что никто не поймет, никто не примет. — Мы все тут не потому что мы злые и хотим причинить боль другим. Мы здесь, потому что боль причинили нам. А теперь этот изуродованный человек просто говорит. Говорит все, что чувствует Изуку. Он пытался отвергнуть его слова, притвориться, что это не правда, соврать себе, но они откликались в нем болезненным пониманием. Герои не размышляют над этим, никто не размышляет. Ловя очередного злодея, все только и только и думают о том, что он — злодей, принимая эту реальность как данное. Никому и в голову не приходит, какие мотивы у него были, что он чувствовал и чувствует сейчас. Большинство людей воспринимают мир, как слова вырванные из контекста, как передний план на фото. Как чёрное и белое, холодно и жарко, как крайность и крайность. Но ведь есть и другие цвета, и у Изуку возникло ощущение, что ударившись головой об асфальт, он начал их воспринимать. Все чаще думая «а что привело злодея к этому?», он начал понимать, что не бывает исключительно злых людей. Дорога ко злу нелегка, она выстлана болью, кровью и терновыми кустами. Иногда благими намерениями вымощена дорога в ад. — Что они сделали с тобой, раз ты оказался здесь? Почему ни один герой не спас тебя от того, что ты пережил? Сердце разбилось на кусочки — вернее слов и не подберешь. Это именно то, что произошло. Это именно те слова, которые ему были нужны и которые добили его окончательно. Вбили гвоздь в основание мозга. Ноги подкосились так, что казалось вот-вот и земля провалится под ними. Руки потяжелели и обвисли, кончики пальцев начали замерзать от пробивающего тело холода. Он ломался. — Иди сюда, мальчик мой. — и Изуку послушно пошел. Ослабевшие ноги сами повели, сил сопротивляться не осталось. Он рухнул на колени, ухватившись за ноги мужчины и чувства ринули из него, как из взорванной дамбы — Поплачь, избавься от гнетущих эмоций, выпусти их. Когда жалость к себе закончится, останется лишь ненависть. Мужчина говорил мягко, успокаивающе, гладил по голове, как это делала мама, давал наставления, как отец, которого у него никогда не было, говорил то, что не сказал Всемогущий, пока все накопившееся, спрятанное внутри и гнившее, выливалось наружу, словно вспоротая опухоль. Он рассказал ему все: о детстве, о Бакуго, о том, как он мечтал стать героем и как надеялся на Всемогущего, а в ответ получил лишь «смирись». О том, как пытался покончить с собой и какие сомнения преследовали его после. Теперь в голове было пусто, мыслей за последние время было слишком много. Они все взорвались, оставив на своем месте лишь засыхающий пустырь.

***

Он не помнил, как оказался у себя в постели. Должно быть это тот черный туман перенес его сюда. В горле першило, глаза зудели и болели, капилляры в склере полопались, а внутри все еще было полное опустошение, будто весь месячный запас эмоций был исчерпан. Он чувствовал себя опустошенной чашей. За завтраком мама спросила, что случилось. — М? Ничего, просто устал — У тебя глаза красные, ты плакал? — женщина обеспокоенно смотрела на сына. Ее глаза метались по его лицу, будто в поисках причины слез. — А… — он потер глаза. Они действительно болели и сохли, веки опухли и под глазами ощущалась тяжесть — просто засиделся в ноутбуке ночью. Изуку подносил ко рту палочки, неохотно клал еду в рот и медленно жевал, надеясь, что разговор на этом закончится и отмазки будет достаточно, чтобы успокоить материнское сердце. — Выпрямись, ты горбишься. И он попытался выпрямить спину, но он чего-то грудь тянуло вниз. Хотелось сгорбится и вжать голову в плечи. — Изуку, что с тобой? Я же вижу, что-то происходит, пожалуйста, расскажи мне, что тебя терзает. У меня душу рвет. Желание встать из-за стола и уйти было невыносимым, но он понимал, что таким поведением еще больше беспокоит маму. Поэтому он лишь положил руку поверх ее и попытался выдавить самую мягкую улыбку, на которую был способен сейчас — в момент, когда все внутри гнило. — Мам, все хорошо, просто нагрузка по учебе, очень переживаю из-за проекта. Но я справлюсь, честно, просто нужно немного времени. — женщина задумалась, отвела глаза, и Мидория понял, что нужно срочно сменить тему и разрядить обстановку, — Знаешь, мы скоро начнем работать в лабораториях. Каждому выдадут свое место и можно будет воплощать любые идеи самостоятельно. Нам дали задание разработать геройский костюм и скоро мы будем его конструировать. На курсах постарше мы начнем создавать костюмы для героев-первокурсников, круто, да? Она расслабилась. Ее всегда успокаивало, когда Изуку начинал с восторгом отзываться о учебе, потому что очень боялась, что ему не понравится. Она все таки его мама, носила его в утробе, родила на свет, давала всю любовь, что у нее есть, посвящала всю себя его воспитанию, и хоть она никак не могла повлиять на то, каким он родится, все равно чувствовала вину, что ее маленький Изуку беспричудный, что он никогда не сможет исполнить свою мечту, а она не сможет ему в этом помочь. — Хорошо, — ласково сказала она, поднимаясь, — тогда собирайся, а то опоздаешь, — она погладила его по голове и поцеловала в макушку, забирая пустые тарелки со стола, Изуку встал следом, чтобы помочь ей.

***

Внутри оставалась какая-то недосказанность. Его одновременно и воротило, и тянуло обратно в события той ночи. Он прокручивал все в голове десятки раз, протирая до дыр воспоминания. Тодороки он все еще избегал, да и не то, чтобы друг сильно пытался найти контакт. Сказали, что нужно время наедине — он лезть не будет, слишком уж уважал чужое личное пространство и умел ждать. А вот Изуку был нетерпеливым, особенно в таком состоянии, когда мозг вибрировал от стимуляции, от импульсов, бесконечно поступающих в черепушку. Ему нужны были ответы и прямо сейчас. Возможно, он даже не знал точных вопросов, которые хотел бы задать, а только хотел услышать еще что-нибудь из уст того мужчины, узнать, что все это значило и прийти к кому-нибудь итогу, ведь по сути его просто вывернул наизнанку и отпустили без каких-либо объяснений или даже требований. Никто не сказал ему «Уходи отсюда и никому не рассказывай» — очевидно, они не боялись, что он расскажет, уж не понятно верили они в него или знали, что рассказать такое героям невозможно без того, чтобы вызвать подозрения, а Изуку не хотел, чтобы к нему возникли вопросы, чтобы мама узнала, чем он начал увлекаться, куда уходил ночью и что глаза были красными не из-за ноутбука. Ему также не сказали не возвращаться, а значит они ждали, что он вернется и им было, что еще сказать. И он в этом убедился, когда снова подошел к той двери. Ночь была прохладная, холодный ветер обдувал лицо и забирался под одежду. Живот скручивало от волнения, и он толкнул дверь не колеблясь. Тепло приятно обдало кожу, теплый свет ламп полился из помещения и послышалась тихая спокойная мелодия. Мужчина в смокинге сидел за барным стулом, а трубки с его шеи ветвясь уходили вниз. Существо, состоящее из черного тумана, также протирало стакан, как-то лежащий в том, что должно было быть рукой. Они оба обернулись, когда послышался скрип двери и мужчина улыбнулся. — Проходи, не стой в дверях. Дверь заплохпулась, Изуку робко прошел в центр комнаты, помялся некоторое время, пока мужчина жестом не пригласил его сесть рядом. Тогда он подошел, взобрался за барный стул, сложил руки на стойку и принялся ждать. Чего? Непонятно. Пару секунд молчания длились невероятно долго и мучительно неловко. Человек-черный-туман все продолжал протирать один и то же стакан, хотя он уже был чист. Изуку разглядывал его, шестеренки в его голове крутились, пытаясь понять, где за этой дымкой скрывается твердая плоть, чтобы удержать предмет. — Его зовут Курогири, и да, он материальный. Его тело окружено туманом, потому ты не сможешь увидеть его рук, такая уж у него причуда. Изуку вздрогнул от неожиданности и отвлекся от разглядывания «рук» Курогири, заметив, что все это время пылающие глаза этого существа были направлены на него. — Признаться честно, мы думали, что ты придешь раньше, — мужчина ухмыльнулся, отпивая из стакана алкоголь, — пришлось три ночи напиваться в этом месте. — он посмеялся и обернулся к Мидории, — Я почти начал думать, что ошибся на твой счет, — А у вас есть мысли на мой счет? — Конечно! Иначе, мы бы тебя не отпустили. По коже побежали мурашки. Конечно, они все же приступники. Он и забыл об этом, слишком много рассуждая над словами о том, что они не злодеи, а лишь жертвы обстоятельств. Мужчина сделал глоток, осушив стакан, и бармен тут же подлил еще. — Курогири, налей и юноше чего-нибудь. — Нет-нет, спасибо, я несовершеннолетний, — Изуку замахал руками, отказываясь, но Курогири все же положил стакан перед ним, молча наливая жидкость из граненой стеклянной бутылки. — Итак, Мидория, чего ты хочешь? Изуку смотрел на медную жидкость в стакане, думая над ответом. Чего он хотел? Он и сам не знал, может быть он хотел, чтобы мужчина снова открыл запретный ящик и начал вытягивать оттуда демонов. Хотел облегчить душу, снова услышать, что его понимают и не осуждают. Хотел, чтобы из него достали всю желчь, потому что он устал ею захлебываться, устал жить, держа все это внутри. Он с сомнением взял стакан в руки, преподнес к губам и сделал глоток. Горло обожгло, а под языков застрял отвратительно горький вкус. Он скривился, закашлялся и положил стакан на место, немного пролив на стол, что быстро вытер бармен. — Господин…? — покашливая начал было Изуку, но замялся, не зная как обратиться. «Господин Человек без лица» было бы грубо, но именно так он и называл мужчину в своей голове. В отличие от этих людей, Мидория не знал ни имен, ни чего либо еще, кроме общедоступной информации — Зови меня учителем, — он ухмылялся и будто ехидничал, как старый друг, отпивая свой алкоголь с такой легкостью, будто на вкус это не было отравой. — Учителем? — все еще пытаясь отделаться от противной горечи, переспросил Мидория. — Да, я научу тебя видеть истину — Разве можно научить видеть истину? В таком случае вы просто навяжете своё мнение — Ах, как ты прав! — с детским восторгом воскликнул он, — Я ведь сказал, что ты смышленый юнец. Ты прав, истине обучить невозможно, у каждого она своя, но разве у нас с тобой не единая истина, Изуку? Изуку не знал, что ответить на это. Этот человек, а точнее учитель, слишком часто задавал вопросы, ответа на которых у Мидории не было. — Я научу тебя совсем не истине, которую ты и так знаешь, я научу тебя не бояться этой истины. Мужчина посерьезнел, и от этого Изуку даже стало немного непосебе. Он поправил пиджак, обернулся к нему корпусом и начал: — Я буду с тобой честен, ты — беспричудный, и ты прав, на войне такие не нужны. Если это была бы война лишь сил, но это война и идеологий. В нашем мире особенность перестала удивлять, дар был дан почти каждому, поэтому люди изначально беспричудные являются гораздо более уникальными. Тебя лишили дара. Задумайся, почему? В чем смысл быть обычным в мире пресыщенном необычностью? Может это и делает тебя уникальным, дает тебе возможность видеть мир под другим, недоступным для остальных, углом? Но для чего это? Изуку и представить не мог, к чему он ведет, но внимал его словам с такой жадностью, как обезвоженный галлон с водой. И снова эти слова. Они лишь звук, отдающийся гулом в вентиляционной системы, но до чего они четкие, яркие, жестокие, невыносимые и желанные одновременно. — Ты проходишь путь мученика, — и в этот момент его улыбка стала настолько безумной, что начала пугать, а слова все играли, и играли в своей дьявольской симфонии, порождая хаос в голове парня, открывая ему новый мир, новый взгляд, новые глаза, — это твое испытание. Этот бренный мир твоя пустыня, а ты в ней пророк. Сердце затрепещало то ли в ужасе, то ли в предвкушении того, что Учитель скажет дальше. — Как думаешь, что случилось бы, если твоя вера в героев не дала трещину? Ты бы сделал все, чтобы стать героем, чтобы следовать этому пути и у тебя бы это получилось. Да, мальчик мой, получилось бы несмотря на все. Ты бы даже стал хорошим кандидатом в преемники Один За Всех, ведь Всемогущему придётся выбрать приёмника рано или поздно. — Что? — ошеломленно произнес он одними губами. — Ах да, ты ведь не знаешь. Всемогущий тоже был беспричудным. От этого его и потенциал возрос — это то, о чем я тебе и толкую. Он попал в руки к героям, ему передали причуду «Один За Всех» и он быстро стал символом надежды. На его месте мог быть ты, но Всемогущий оказался не таким наблюдательным, как я, он не разглядел в тебе того, что разглядел я. Изуку слушал его с широко раскрытыми глазами и звоном в ушах. Его будто поразили копьем. Всемогущий мог, но он не стал. Мало того, что он не сказал ни слова, чтобы хотя бы дать мнимую надежду, он к тому же не стал давать ему шанс. Изуку чувствовал, как копье загонялось глубже с каждой секундой, которую он жил с этим знанием. Это все меняло, это так сильно все меняло, что внутри хлынула желчь, чувство несправедливости и жалости к себе, но теперь с новой силой, с большим напором. И в груди зародилось нечто новое, сильное и едкое, как щелочь. — Ненавижу, — залепетал он. В теле начал расти жар, сильный и неугомонный, будто Изуку превращался в раскаленную добела сталь, — я ненавижу его. И насколько сильными были эти слова. Настолько сильными и ядовитыми, что прожигали язык. Сколько отвращения, тягости, горечи и злобы обрушилось на него мигом, что голова закружилась. Тошнота подступила к горлу с такой силой, что казалось, он сейчас вывалит на пол свои кишки. — Разожги в себе эту ненависть, — спокойный голос Учителя остужал, — ибо только негативные чувства подталкивают человека к истине: в гневе люди говорят лишь правду, в отчаянии смотрят глубже. Негатив возбуждает человеческий мозг, заставляет его копаться и рыться в сущности бытия. — Мне не нравится… мне не нравится правда, я не хочу испытывать негатив и знать правду, я просто хотел быть счастливым. Своей огромной, холодной рукой он взял разгоряченное и влажное от пота лицо Изуку, приподняв его, чтобы тот смотрел прямо на него, на Учителя. Чтобы продолжал внимать словам, а не погружался в себя, уводя мысли не в ту степь, в которую нужно. — Знаешь, жизнь бессмыслена в вечном счастье, проблемы будут всегда и уж лучше признавать их, чем прятать, ведь от признания люди становятся сильнее, как ты сейчас. Счастье — это невежество, и ты не можешь быть счастлив, если не закроешь глаза на правду. На Бакуго, который поступил на геройский факультет, только потому что у него есть причуда и не смотря на то, какой он человек. Ты хочешь закрывать на это глаза? Изуку было дурно, его мутило и жар плавил мозг. Слишком много на него свалилось, это становилось невыносимым. — Изуку, ответь. — требовал Учитель, держа его лицо в руке. — Нет, не хочу. — Люди сейчас невежественны, только мы с тобой видим правду и давимся ее плодами от несправедливости. Ты хочешь бороться с несправедливостью, показать людям правду? Окунуть их в эту грязь, чтобы они знали, кого считают величайшим героем и символом надежды. Ты хочешь, Изуку? — Да. — Я понимаю, мальчик мой, тебе тяжело это принять. Единожды создав образ, ты никогда не сможешь разрушить его без последствий. Чтобы создать что-то новое и прекрасное, нужно разрушить старое... Порой это больно и кажется неправильным, но так во всем: в искусстве, в психологии, в политическом строю и в виденье мира. Изменения требуют жертв и крови, твоей кровью является чувство вины, ты винишь себя за «неправильные» мысли. Дай этой ране время перестать кровоточить и станет лучше. — он отпустил лицо парня и выложил на стол мобильник, — Возьми это, и знай, я верю в тебя. И верю тебе. И Изуку взял. А потом все заволокло черным туманом.

***

Судьба шепчет воину: «грядет буря»⁠⁠

А воин шепчет в ответ: «Я и есть буря»

Одиссея

Вечер и впрямь был не из теплых. Ветер завывал меж переулков, принося с моря холод. Тучи сгустились, обещая дождь. — Зачем вам понадобился этот бесполезный школьник? — потирая плечи возмутился Шигараки. — О, мой юный Томура, люди без причуд могут быть страшнее чем ты думаешь, особенно если они не боятся неизвестной им силы. Они несут в себе гораздо больше опасности. Ещё больше они несут в себе потенциала. В нём, может уместиться больше ненависти чем в тебе, ведь даже Бог поступил с ним несправедливо... а главное, он всегда будет рассчитывать лишь на себя, на причуду полагаться не приходится — Но у вас уже есть беспричудные приспешники, — вновь принялся беситься Шигараки, озябая от ветра. — Человек, которым движет идеология гораздо надёжнее и полезнее, чем тот, которым движет страх, — спокойно ответил Все За Одного, смотря на пустую улицу. — Вы собираетесь дать ему причуду? — Нет, я собираюсь дать ему куда большее. Я дам ему знания. — Вы же не сделаете приемником его? — он что-то подозревал и ему это не нравилось. Мужчина ухмыльнулся, но за кислородной маской парень этого не заметил. — Хах, конечно нет. Причуда сделает его сокрушительным. Это опасно для нас всех.