Культ имени неудачника

«Тропинка моя вихляет, но ведет туда, где успех.»

Лоси.

– Ты ведь уже менял свой костюм? Он реально хорош, даже не знаю, как помочь тебе его усовершенствовать, – он почесал затылок острым кончиком карандаша, – а у тебя есть какие-то жалобы? – Нет, просто думал, что тебе будет интересно поработать с геройским костюмом. Прошел месяц с того разговора на крыше. С тех пор Тодороки преследовало странное чувство. Все вроде бы вернулось на круги своя: простая обыденность, школьная рутина, обычный Изуку в типичном для него расположении духа – не игнорирует, не говорит ничего странного, слегка застенчивый, в меру веселый и дружелюбный. И все же что-то было не так, общая картина складывалась неправильно, будто какая-то маленькая деталь была не на своем месте. – Ага, было бы интересно, – совершенно отвлеченно произнес Изуку, рассматривая чертеж на бумаге. Он отложил в сторону лист, взял в руки другой, что-то рассматривал и сверял, дочерчивал. Шуршала бумага, карандаш скребся о нее, спинка кресла слегка поскрипывала, а Изуку не произнес ни слова в нескольких минутах тишины. Это и есть та мелкая деталь, что никак не ложилась на характер Изуку, — подозрительная уклончивость и молчаливость. На первый взгляд неразличимая, но ощутимая деталь, суть которой сложно уловить — придать смятениям форму, прощупать корень своих опасений. Тодороки долго не мог понять, в чем дело, просто чувствовал — что-то изменилось. Чувствовать едва заметный шлейф перемен он умел хорошо. Могло казаться, что из-за плохой социализации он совсем не обладал навыками эмпатии, но детство в напряженной обстановке подарило ему умение улавливать тревожные знаки на уровне ощущений, фонового восприятия. Приходилось прислушиваться к изменениям в настроении как матери, так и отца, узнавать их по шагам, ноткам в голосе, накале воздуха. Приходилось учиться ходить по тонкой грани, когда ты не знаешь, какое твое слово или действие может стать спусковым крючком, — быть аккуратным, молчаливым, наблюдательным и инстинктивно искать причину перемен. Сейчас он этим и занимался. Инстинктивно искал причину, почему Изуку кажется ему странным. Что в десяти минутах молчания вызывало в нем смятение и тревогу? – Может, добавим дизайна? – Изуку наконец отвлекся от чертежа, открыл ящик рядом и достал оттуда новый рулон бумаги. – Нет, меня все устраивает. – Но он же такой скучный, – он убрал карандаш за ухо, расчищая себе рабочее пространство и доставая линейку, – похож на тренировочную форму – Я так и хотел. – Тогда, может, добавим нарукавники? Один будет работать, как охладитель, другой, как грелка, это поможет дольше сохранять нормальную температуру, а значит и нормальную работу причуды – по обыкновению бубнил Изуку, роясь в стаканчике с канцелярией, – ты не видел мой карандаш? – Шото указал на ухо, – Точно. Тогда нужно будет сделать пометки на них, чтобы ты не путал. – Хорошая идея, – Тодороки неторопливо шагал по помещению, оглядывая его. Вокруг, казалось, творился полнейший хаос, но Мидория ориентировался в нем легко и уверенно, будто у кучи разбросанных бумаг, металла, инструментов, ящиков и коробок была своя система, известная только ему. Он быстро обжил мастерскую, которую совсем недавно выдал ему факультет поддержки, для воплощения своих первых проектов. И не удивительно, тут он проводил почти все свободное время, иногда вплоть до темноты, пока охранники и учителя не начинали гнать его домой. Так странно, он почти не говорил о своих проектах. А ведь занимался ими увлеченно, почти фанатично. Для него было бы естественно без устали говорить о них, заполняя все отведенное на диалог время восторженной тарабарщиной. Еще одна деталь — неестественная, выбивающаяся таким деликатным образом, словно Мидорию подменили на крайне правдоподобную копию. – А это что? – на другом столе, больше напоминающем склад металлолома и схем, аккуратным рядом лежали пару одинаковых железных банок, похожих на баллончик с краской. С плоского основания банок отходили трубки, которые уходили под стол и заканчивались в небольших цистернах, стоявших в открытой коробке. Шото почти машинально взял один баллончик в руки, вертя его и рассматривая. – Не трогай! – Изуку дернулся с места, так, что стул на колесиках откатился к стене и с шумом ударился о коробки. Секундное замешательство сменилось быстрой реакцией. Шото отдернул руку, роняя баллончик, когда из него вылетела достаточно толстая и острая игла. — Аккуратней, — Изуку поднял с пола катящийся баллончик, нажал куда-то, и игла снова вошла внутрь, — не поранился? – Что это? – повторил он. Изуку измученно вздохнул, будто одним этим вопросом ему создали кучу проблем, достал коробку с цистернами из-под стола и стал аккуратно укладывать все баллончики внутрь. – Не важно, просто мусор. – Мусор? А для чего игла? — Шото бросил беглый взгляд на содержимое коробки, пока Изуку отвлекся, рыская по выдвижным ящикам у стола. Трубы, цистерны, какая-то плотная ткань и пупырчатая пленка. Звонко чокнула лента скотча, Изуку грубо запахнул картонные края, отрывая куски клейкой ленты зубами. — Ты разговорчивый в последнее время, – смешок, вырвавшийся вместе с этой фразой, отдавал легким раздражением и неловким неудобством. Он не хотел вести этот диалог, — это неудачный проект, я его выброшу, он… не совсем то, что нужно было. Тревога загудела в голове Шото. Неестественно, неправдоподобно, лживо. – А что нужно было? Он так и стоял на месте, пока Изуку слонялся туда сюда по мастерской: поставил скотч, поднял с пола пару листков, бросил их в мусор, вновь подошел к столу с коробкой, подвинул ее к краю, отошел в сторону, переложил паяльник с пола на верстак. Суматошно, нервозно, беспорядочно. – Долго объяснять. Я маме обещал помочь с делами, давай, завтра доделаю чертеж нарукавников, приди после занятий, хорошо? А это, — он покосился на закрытую коробку, — выкину по дороге. – Хорошо. Тодороки все стоял на месте. – Ну… ты иди, мне нужно тут немного убрать и все выключить, – растерянно проговорил Изуку, покачиваясь на носках. – Я тебя подожду. – Не надо, уж домой я дойду без сопровождения героя. Сжатые в улыбке губы друга, — последнее, что увидел Шото в мастерской в тот день. *** Тусклый свет плохо освещал помещение. В комнате было душно, спертый воздух пах дешевым алкоголем. Никто не обращал внимание на невысокого парня тащащего большую и тяжелую коробку куда-то в дальний конец, где уселись пару злодеев, пока остальные столпились за барной стойкой, ожидая начала собрания. Звонкий металлический лязг, который раздался во время того, как Изуку положил коробку на стол, заставлял беспокоиться о содержимом. — Это оно? Это оно, да? — залепетала девушка, кружа вокруг. В ее руках блеснул нож-бабочка, и скотч тут же был вскрыт — Изуку, ты самый лучший! — с восторгом запищала она, доставая маску и баллончик. — Я же сказал называть меня Деку. — Типо злодейского имени? Круто! А что это означает? – Химико лепетала без умолку, не давая вставить ни слова и распаковывая коробку, будто рождественский подарок – У вас с Даби такие крутые клички и начинаются на одну букву, может, мне тоже придумать злодейское имя? — Конченная психопатка — уже твое злодейское имя — Даби пил пиво, развалившись на диване. — Чего? Глупость какая, только ты меня так зовешь — возразила девушка, — А маска то какая жуткая, нельзя было сделать помилее? — Прости, хотел быстрее закончить, — Изуку виновато повел плечом. Тога было хотела что-то сказать, но ее прервал грохот открывающейся двери, которая тут же с хлопком закрылась. В комнату ввалился Шигараки и гомон поутих. Его торопливые, размашистые шаги поднимали пыль с пола. — Планы изменились, мы пока не знаем, куда они едут — он взял с кофейного столика не открытую банку пива, оттопырив указательный палец, а другой удивительно аккуратно взялся за крышку всеми пятью, и она рассыпалась, – Из-за ареста этого ублюдка у нас еще больше проблем, академия предпринимает меры, чтобы обезопасить перемещения учеников – он приподнял отрубленную руку на своем лице и сделал пару больших глотков, падая на другую сторону дивана подальше от Даби, – Это что такое? – Это Изуку сделал, – примеряя маску сказала Тога, – то есть Деку, теперь мы называем его Деку. – Что за хуйня спрашиваю, а не кто сделал. – Аппарат для сбора, хранения и выведения крови. Катетеры оснащены иглами, которые выделяют эмульгатор, и всасывательной системой, благодаря чему жидкость течет по трубам и поступает в цистерны с системой охлаждения, кровь там может храниться до 7 часов, этого хватит, чтобы убрать ее в холодильник, а если нажать сюда то она поступает в систему труб маски, где-... — Чего? Можешь не бубнить? Изуку тяжело вздохнул, собирая пупырчатую пленку обратно в коробку. — Эта штука поможет Тоге проще и быстрее использовать свою причуду, а остатки крови можно будет сохранить. — Круто, — безразлично сказал он и вернулся к прежней теме, — в общем, мы узнаем, где они находятся, только когда те уже приедут. — Вы о чем? — Изуку оглядел помещение со злодеями. На секунду после этих слов повисло оглушительное молчание, в котором особенно громко звучало влажное и хрипучее дыхание Мунфиша. Все вдруг посмотрели на Деку, как-будто впервые заметили его присутствие в этом месте. Стало как-то особенно не по себе, будто и он видел их впервые — странных и пугающих, разодетых в костюмы, скрытых под масками, у кого ножи по карманам, у кого револьвер всегда с собой, у кого-то течет слюна из раскрытой пасти, у кого-то мертвые куски кожи приколочены к живой. Он привык к их безусловному присутствию в жизни, к их безобразному виду, животной жажде, ярости, ненависти и отчаянию, что витали в воздухе рядом с ними. Привык не думать, не видеть, не слышать, не говорить о зле, которое они совершают… Совесть перестала душить после третьего раза, в отличие от первых двух, когда после встречи с Лигой Злодеев в полном своем составе он не мог уснуть, пытаясь заглушить в голове беспорядочные мысли. «Смирение приходит со временем, мальчик мой, тебе придется свыкнуться с их порочностью, с запахом грязи, пота и крови. Этих людей привело сюда то же, что и тебя. Они тоже жертвы этого мира, и мы собрались здесь, чтобы больше не допустить появления таких, как они. Игра стоит свеч, и сделка с совестью стоит результатов. Если ты хочешь, что-то изменить, придется идти на эти меры» — сказал ему Учитель. И это действительно было так. Смирение действительно приходит со временем. Переступать порог бара с каждым разом все проще. Наблюдать Лигу, хоть и не всегда в полном составе, все привычнее. Редкие присутствия на собраниях в качестве молчаливой тени больше не приносят дискомфорт. Ему даже нравится говорить с Курогири, Твайсом, Спиннером, иногда с Тогой. С почти призрачным нахождением Даби он ужился, так же с запахом перегара, сопровождающего его. И все же периодически возникала мысль: «Если я с ними, значит, я такой же, как они?». Сначала эти мысли пускали холод по позвоночнику, теперь же вызывали цепочку размышлений. Смирение приходит со временем, нынешняя реальность становится обыденностью и приходится двигаться дальше. — Едем в летний лагерь, тебя не берем, — Даби ухмыльнулся в горлышко, залпом допивая остатки пива. — Летний лагерь ЮЭЙ? Зачем? — когда-то придется выйти из тени, взять инициативу, поучаствовать в планах Лиги и, возможно, немного повлиять на них, чтобы не быть немым соучастником, не быть «как они». Если ты хочешь, что-то изменить, придется идти на эти меры. Пора делать хоть что-то, чтобы перестать думать о том, как много эти люди успели натворить, и начать думать о том, что они еще могут сделать. — Похитим Катцуки Бакуго и переманим его на нашу сторону. Люди взорвуться от этой новости, — Твайс, сидевший на полу у дивана, начал экспрессивно жестикулировать руками, показывая жестами “мощь” этого плана. — Катцуки Бакуго? — это имя громом прозвенело в ушах, голову выстрелом пронзила ярость в сплаве с негодованием. Катцуки. Невыносимый и своенравный Катцуки. Если бы у его жизни был главный антагонист, то это был бы Катцуки Бакуго. Не Всемогущий, который лишь стал спусковым крючком, а именно Бакуго. В каждой бочке затычка, в каждом деле лучший, тот, кто идет по головам, без жалости и лишних мыслей. Он не сомневается, в нем невозможно найти трещину, его не расшатать, не уговорить, не заставить. Человек, которого считают лучшим кандидатом в герои, у которого есть сила, принципы и перспективы. Упрямый подонок не перейдет на другую сторону, слишком уж велики его амбиции на геройскую карьеру, а цели — эгоистичны. Им не движет желание помогать, изменить мир или что-то исправить, им движет лишь жажда захватывать — и это именно та причина, по которой он никогда не станет злодеем. Не престижно, не перспективно и попросту не круто. — Вы понимаете, что вы несете? Переманить Катчана на сторону злодеев? Да он разнесет тут все! Он неуправляемый, с ним герои справится не могут, тут ему точно делать нечего. — Катчана? Ты его знаешь? — со стороны бара раздался голос Спиннера, ящероподобного злодея. — Да, я его знаю, мы учились в одном классе. Он не тянет на героя, но и злодеем никогда не будет. Это провальный план. Вы в своем уме? Кому такое в голову пришло? Вы понимаете, что это только проблем на вашу голову прибавит? — Вроде это Все За Одного приказал — слегка неуверено, в вопросительной интонации произнес ящер — Или Шигараки? — Кто такой Все За Одного? — продолжал Деку на повышенных тонах. Для него было очевидно, что эта затея — кретинизм. Разбирательства в том, чья эта идея только накаляли в нем негодование и распыляли недовольство. — Чел с шрамом на пол ебала, — Даби помахал перед лицом рукой, будто у него самого лицо было не исчерчено шрамами. — Учитель точно не мог отдать такой приказ, это неразумная трата ресурсов. Вам придется драться с героями, как на Территории бедствий, и скорее всего мы понесем потери. Если похитите ученика ЮЭЙ, то навлечете беду и ровным счетом ничего от этого не получите, то, что новости будут кричать об этом — не ставит нас в хорошее положение. Вы просто повесите мишень на Лигу Злодеев и это все, чего вы добьетесь. Курогири внимательно смотрел на него искрящимися, суженными глазами, потирая свой злосчастный стакан. — Ты зовешь его учителем? — с неприязнью в голосе произнес Шигараки, вставая с дивана. — Шигараки, послушай, — обернулся к нему Изуку, выставляя руки перед собой и смягчая тон, — ты провалишься, это заведомо плохая идея — переманивать на свою сторону ученика геройского факультета, тем более Катцуки Бакуго. — Заткнись! — рявкнул Томура. Злость сочилась из него, исходила из под каждой пары конечностей, что он носил на своем теле, ее щупальца тянулись к Деку, норовя сломать его пополам одной своей аурой, — ты — всего лишь беспричудный выродок, и ты не будешь лезть в наши планы. Твое дело — сидеть тихо, делать безделушки и иногда радовать наш глаз своей зеленой башкой. Понятно? В комнате повисла тишина. Даже Химико и Твайс замолкли. Все уставились на Шигараки и Деку. Продолжать было бесполезно и скорее всего опасно для жизни. В венах запульсировало что-то новое, неизведанное раньше. Он смотрел в красные огоньки глаз меж синих трупных пальцев и поблекших волос. Кровь закипала в жилах. Ярость. Ярость плескалась внутри, не давая места привычному при взгляде на Томуру страху. Вызов читался в почерневших глазах с зеленой каймкой. Это выбешивало, это заставляло руки чесаться в желании превратить парня в кучку пыли. Почему он не опускает глаза? Почему он стоит тут и смотрит на него? Почему он не боится? Почему он зовет Все За Одного учителем? Что ОН тут делает, кто дал ему право говорить и почему он не может просто избавится от этого парня? Шея начинала зудеть, это становилось невыносимым. — Валите все отсюда! Собрание окончено, я сообщу, когда будут новости — кинул напоследок Томура и скрылся за дверью у барной стойки. — Ты беспричудный? — Тога первая прервала молчание, жалостливо протягивая слова в своем вопросе и наклоняя голову в бок, будто глядела на бездомного котенка. — Отвали, — скулы сводило спазмом, дрожь пульсировала во всем теле, отдавая в голос. Будто щупальца гнева Шигараки все же достигли его, но не переломали, а обволокли. Кровь стучала в висках, и он бы тоже сейчас что-нибудь испепелил, если бы мог.

***

«Событие, которое потрясло весь мир! После ожесточенной битвы в районе Камино молодой студент геройской академии был-...» Щелчок кнопки. Экран телевизора потух. — Мам, не нужно это смотреть. — Катцуки, бедный мальчик. Ты видел это, Изуку? А что с Всемогущим стало, кошмар какой-то, — женщина терла грудь своей пухлой ладошкой, ее глаза слезились, а дыхание было тяжелым. — Давление поднимется, не надо, — он достал с полки тонометр, — давай померю. — Изуку, да что же такое твориться? Хаос. Общественность окунулась в полный хаос. Новости гудели заголовками, и каждый из них стоил внимания. Символа мира больше нет. Про-герой потерял причуду. Студент получил ожоги 4-ой степени и вынужден закончить обучение. Академии героев нельзя доверять. Это было похоже на кошмар. Бредовый кошмар из смеси героев, злодеев, учеников и новостей. — Может, тебе уйти из Академии? Вдруг попадешь под горячую руку злодея? — Мааам, прекрати Все это будто не могло быть реальностью. От встречи с Всемогущим до его конца в прямом эфире и, конечно, вступления Изуку в Лигу Злодеев. Мир казался затянувшейся фантазией, мыслей «а что, если…», которая не прекращала развиваться. Последние дни напоминали VR-игру — он смотрел на свои руки, нежно затягивающие рукав тонометра на плече матери, и не мог понять, а действительно ли происходящее реально? Прогремевшие новости были ударом для всех вокруг. А он знал, что произойдет, будто прочитал сценарий заранее или уже видел прохождение. Знал, но делал вид, что проходит игру впервые. Он был легкомысленно спокоен, хоть и испытывал смятение, словно его действия не имеют последствий, словно можно отправится на точку сохранения и переиграть, вернуться в безопасную зону, в момент принятия ключевого решения. Словно его жизнь может стать прежней, словно его выбор не стал роковым. Пострадавшие герои, которые были его кумирами, множество тяжело раненных учеников, которые были его знакомыми, и арестованные злодеи, на месте которых мог быть и он, — все они наводили на мысль: А что бы говорила мама, увидев в телевизоре своего сына? В груди пекло и давило, а странное чувство дереализации уберегло от осознания того, насколько велик и страшен был его шаг — ничего и никогда уже не будет прежним. — Я серьезно, слышала, один мальчик с геройского факультета уже отчислился, потому что получил очень тяжелые ожоги — Со мной все будет хорошо, я злодеев вообще не интересую, как и весь мой факультет. Серьезно, я только нашел свое место, я не могу уйти.

***

— Он оказался прав, Томура. Огоньки ночного города рассыпались будто звезды, и с крыши высокого здания это было отлично видно. Ветер сдувал выцветшие волосы и колыхал темный дым, струящийся из воротника накрахмаленной рубашки. Курогири выглядел непривычно вне барной стойки — все еще в костюме, спина натянута, подобие рук убрано за нее. — Учитель считает, что он хороший стратег, — голос его все такой же ровный, будто уходящий вдаль, неуловимый, как дым, и твердый, как бетон. — А я плохой? Хочешь сказать, что мой план оказался дерьмом? Тело ужасно чесалось, поцарапанная кожа горела, прохладный ночной воздух не помогал унять невыносимый зуд. — Я этого не говорил, ты сам это понимаешь. Мы действительно понесли потери. Огромные потери. К тому же Учитель взят, мы не знаем, когда получится его вытащить. Шигараки схватился за волосы, жмуря глаза до пятен под веками. Мысли метались: беспорядочные, хаотичные, несвязные. Они мешали нормально думать, звучали слишком громко и бесконтрольно лезли в поток, не давая осознанным рассуждениям звучать в голове. Жар и зуд мешались с беспорядком в мыслях, хлопья ороговевшей кожи сыпались на воротник, а приглушить их шум так и не удавалось. — Томура, Учитель не зря его выбрал. Он нам нужен. Не дай своему тщеславию помешать нашим планам. — Тщеславию? Да пошел ты, Курогири, Учитель доверил управление мне. Мне! Я его приемник. Значит мне решать, что делать! Если мы понесли потери, значит так надо было, понятно?! Гул стоял в ушах, он не мог остановиться. Под ногтями уже высыхала кровь, отрубленные руки тяжестью повисли на нем, утягивая вниз, придавливать к земле. А мысли все мельтешили и мельтешили, гонялись туда-сюда, глухо ударялись о череп изнутри, сталкивались друг с другом в беспорядочном движении, будто атомы в нагретой взрывом вселенной. И вдруг настала тишина, блаженная и триумфальная. В этом хаосе появилась та мысль, в которой он нуждался, и шум утих. Губы расплылись в улыбке, их стянутая, обветренная кожа лопнула и ранка закровила. — В конце концов, он всего лишь инструмент, да? Хах, так используем же его.