Культ имени неудачника

И работают все чувства, состраданье в том числе

И я вижу твое тельце в окровавленной траве

Как мне жалко

Как мне жалко

Как мне жалко

«Железный дровосек»

«Игра стоит свеч, и сделка с совестью стоит результатов. Если ты хочешь, что-то изменить, придется идти на эти меры» — сказал ему Учитель. Эти слова вновь и вновь звучали в голове. Деку действительно хотел кое-что изменить. И как бы глупо и инфантильно это не звучало, изменить он хотел мир. Изменить сознание и осмысление мира, его взгляд на определенные вещи. Перевернуть представление о героях. Покусится на наивное неведение общественности и принудить социум к взятию ответственности. Прекратите перекладывать ответственность на героев. Прекратите давать им ту власть, которой они могут злоупотреблять. Прекратите восхвалять и восхищаться ими так, будто они невинны и всегда правы. Для того, чтобы донести эти мысли, недостаточно встать на площади и прокричать в толпу. Его голос поглотит вакуум, сожрет и не подавится. Никто его не услышит, никого даже не всколыхнут глухие отголоски его крика. Нужно действовать сложнее, думать стратегически, набраться терпения для преодоления этого вакуумного барьера. Нужен план, который даст его голосу силу. И он был. Конечно, у Изуку всегда был план, продуманный, хоть и не совсем четкий. Но просто его наличие уже помогало видеть возможность и делать выбор. Так, первым пунктом его плана было «иметь значимость в Лиги Злодеев». А прямое задание Томуры было чуть ли не единственной ниточкой к контакту с ним — главой этой организации, и одновременно тем самым шансом заиметь значимость. — Нам нужен «свой» человек на геройском факультете. Надежный и сильный, — так звучало его задание. Из-за того, что Юга Аояма получил ожоги и больше не мог продолжать обучение, у Лиги появилась потребность в новом информаторе. И эту потребность срочно нужно было закрыть. Изуку не знал, что происходит на геройском факультете, а если узнавал, то слишком поздно, поэтому на эту роль не подходил. Нужно было искать другой выход. И над тем, где его найти, он ломал голову неделю. Вербовка сразу отпала — глупо, особенно после инцидента с Бакуго. Он более-менее знал всех студентов-героев, и никто из них не стал бы его слушать, а уж тем более иметь дело с Лигой Злодеев. Паршивая репутация, — никакие грандиозные идеи не сломают стереотипы. Сам на геройский факультет он не переведется. Даже если бы мог, это бы заняло слишком много времени. Такой роскоши у него не было, Томура поставил четкие рамки — месяц. Неделя из которого уже прошла. Ладно, возможно, у него не всегда был план. Но иногда он и не нужен. События сами текут в нужном направлении, решения плывут в руки, хоть они и не всегда легкие. Но раз все так удачно сложилось, значит так велела судьба? А кто он такой, чтобы с ней спорить. — Мидория… — Урарака поймала его на перемене, пока он искал нужный класс. Она мялась, переступая с ноги на ногу и не могла подобрать слов, — можно с тобой поговорить? Он кивнул.На ее и без того румяных щеках проступила розовонка. Она потупила взгляд, а подруга, Цую Асуи, стоявшая рядом, легонько ткнула ее в бок напоследок. Очако дернулась, будто ее прошибло слабым электрическим зарядом от этого тычка. — Эм, — неловко повела плечом, смотря вслед уходящей одногруппнице, — ты не против, — робела она, — выпить со мной кофе после занятий? Я знаю отличное место, если ты не любишь кофе, там есть много других напитков, мы с Цую туда часто ходим и… В общем, когда ты заканчиваешь? Щелчок. И в голове родилась идея. Ужасная, но единственная. — Я закончу поздно, — руки оледенили. Сейчас. Сейчас ему нужно сделать этот шаг и встать у края пропасти. Не думая и не сомневаясь, совершить сделку с совестью, — можем встретится в 9 часов вечера, хорошо? Он выдавил из себя натужную улыбку. А Урарака энергично кивнула, и с нелепым «мне пора, я тебе напишу», убежала вслед за подругой, напоследок прикрывая свои пылающие щеки. Деку достал телефон и напечатал сообщение:

15:45

Нужна помощь сегодня.

***

Она была милой. И в тот вечер особенно. Легкое розовое платье, с кремовым болеро поверх, белые туфельки и ободок в тон платья. Возможно, не самый лучший выбор для вечера в начале осени, но выглядело привлекательно. К тому же, в помещении было тепло во всех смыслах. Спокойная, непринужденная музыка сливалась с атмосферой так, будто была неотъемлемой частью задника вместе с замшевыми диванчиками, маленькими круглыми столиками, желтыми лампами и слабым ароматом кофе и молока. Тепло лилось струйками из кондиционеров, согревая руки. Румянец не слезал с ее щек. Выглядывающие из-под передних прядок кончики ушей сливались с цветом ободка. Того же цвета был клубничный коктейль, трубочку которого она крутила в стакане, иногда потягивая напиток небольшими глотками. Изуку же выглядел обычно, даже немного растрепанно после двух часов в мастерской. Неумело завязанный школьный галстук слегка расслабился и съехал в бок пока он бежал. Рубашка помялась, а школьный портфель лежал рядом с аккуратной женской сумочкой на диване. В других обстоятельствах, он бы постыдился своего вида, но сейчас под ребрами щекотало другое чувство. Липкое, колючее и ноющее. Он совершенно не знал, о чем говорить. Стоило выждать хотя бы час-два, прежде чем начинать действовать. Поэтому он просто подкидывал темы для отвлеченного разговора, предпочитая слушать Урараку. И надеясь, что время пролетит быстро. Или остановится. Это как ждать начала экзамена. Хочется, чтобы все поскорее закончилось, потому что этот момент рано или поздно настанет. Но лучше бы он не наставал вообще. И все же, стрелка часов неумолимо двигалась. Слишком медленно для Мидории, и слишком быстро для него же. Коктейль девушки уже закончился, и она елозила трубочкой по остаткам взбитых сливок на дне. Капучино Изуку остыл, так и оставшись на уровне трех первых глотков.

***

— Изуку Мидория, по показаниям ученицы Цуи Асуи, вы последний, кто видел Урараку Очако вчера вечером. Вчера около трех часов дня была назначена встреча в Coffee Zingaro на 9 часов, верно? — Верно, — глухо отозвался Изуку. В животе было пусто и тянуло ноющей болью. Деревянный стул был еще более неудобным, чем они бывают обычно. Маленький и тесный кабинет Академии был обустроен для проведения допроса: два стула друг на против друга, и только один стол, заставленный бумагами. О том, что этот кабинет не использовался долгое время, говорил затхлый запах пыли. Все было бы еще мрачнее, если бы теплые лучи солнца не бились в окно, мягко ложась на сухое, усталое лицо офицера, который монотонно зачитывал с листа вопросы. — В 11:03 на телефон ученицы пришло сообщение от матери, в 11:04 она ответила на него. Что происходило после этого? — Она сказала, что мама волнуется и ей пора домой, мы расплатились, и вышли. Я решил провести ее, мы шли по улице в южном направлении где-то минут 10, а потом и мне написала мама. Я предложил ей вызвать такси, но она отказалась. Мы разошлись и после этого я ее не видел. — О чем вы говорили в тот день? — офицер вел протокол, украдкой заглядывая то в другие документы, то на парня перед ним. — Да я уже и не вспомню. Об учебе, фильмах, героях. Обычные разговоры. Офицер молчал, записывая. Гулкая тишина в перерывах между допросом нарушалась лишь шелестом бумаги. — Какой мотив был у вас, когда вы соглашались на встречу, а также, когда назначили ее в столь поздний час? Изуку сглотнул. От лица отлила кровь и голова немного закружилась. Пальцы побелели и вмиг замерзли. — Ну… — еще один глоток, хоть во рту и было сухо, — она милая, я был не против сходить с ней куда-нибудь. Я почти всегда заканчиваю поздно, а на выходных остаюсь дома, чтобы помочь матери. — Понятно, — офицер устало протер красные глаза большим и указательным пальцами, — Во сколько вы вернулись домой? — Где-то в 12 часов ночи или немного позже. — Что вы делали в период с 11 до 12? — Шел домой. От кафе до моего дома примерно час. Офицер взглянул на одну бумагу, с информацией о Мидории, потом на другую, с материалами дела, и снова протер глаза. — Вы знаете кого-то, кто мог желать ей зла и знать, где она будет в этот день. — Нет, даже не знаю, кому она могла не нравится. Разве что Бакуго, думаю, он мог злится на нее после Спортивного Фестеваля. Но Бакуго на всех злится… И, думаю, он не знал о нашей встрече. Комната вновь заполнилась гнетущим молчанием и шелестом заполняемого протокола. Изуку выдохнул, стараясь с воздухом выпустить из легких сжимающее напряжение, и заламывая пальцы, произнес: — Думаете, с ней все впорядке? Мужчина поднял глаза, в очередной раз потирая их. Его взгляд был прицельным и суровым, но не проникающим. Он не видел насквозь, как это делал психиатр Изуку или Учитель, лишь устремлял свои пересохшие и покрасневшие глаза прямо в чужие. Видимо, в последнее время прибавилось работы и времени для сна было мало. — Я не знаю, мы прочесываем окрестности в поисках. — Это могли быть злодеи? — Я не могу распространять такую информацию, — офицер отвел взгляд, — но есть такая версия, вопрос лишь в том, стал ли кто-то посредником или она оказалась случайной жертвой. — Ее могли похитить, как Бакуго? И мужчина вновь приступил к бумажкам, прекращая ту секунду разговора вне допроса, которую себе позволил, и возвращаясь к роли человека при исполнении. — Вы свободны, Мидория Изуку, если у нас будут вопросы, мы обратимся к вам. Он вышел за дверь, а мимо него прошел другой человек в форме, проходя внутрь кабинета. Прежде, чем дверь окончательно закрылась послышались тихие фразы «Ну как?» и «Думаю, не он…» Конечно он так думал, ведь все показания удачно сходились.

***

— Я провожу тебя, а то уже действительно поздно. В последнее время лучше не ходить одной. — Нет-нет, я сама, не переживай, я смогу дать отпор, если понадобится, — торопливо проговорила она, проглатывая напрашивающийся подтекст: у нее была причуда, а у Изуку нет. — Ну, я же все-таки парень, я должен тебя проводить, — теперь и его щеки залил неуместный румянец. До цветения сакуры далеко, поэтому туристов особо не было, к тому же, середина рабочей недели, день давно подошел к концу, и работяги стянулись домой, чтобы пораньше лечь спать. Но, не смотря на это, пустая улица все равно казалась по-странному непривычной. Холодный ветерок слегка колыхал подол платья. Девушка натянула рукава болеро на кисти, пряча пальцы, и Изуку предложил ей свой пиджак. В приятном, теплом и почти умиротворенном молчании, они дошли до конца улицы, как звонко прозвучало уведомление. 11:13 Изуку, ты где? — Мама пишет, подожди. Они остановились у переулка, и Изуку отошел чуть в сторону, к стене.

11:14

Скоро буду, гуляю с Ураракой

Это девушка из Академии, мы засиделись, прости. Ложись спать, у меня есть ключи

Он выключил экран, откидывая голову на стену здания. Ночь была безлунной, но звезды светили так ослепительно ярко, а небосвод так густо был населен ими, что наводил печаль, переполнявшую его от того, что эти молчаливые свидетели застанут еще один шаг, который приблизит его к пропасти. Он достал из кармана уже совершенно другой телефон, напечатав сообщение лишь из одного слова. В ту ночь, только для Урараки их молчание было умиротворяющим. Деку же захлебывался горечью. Он нажал кнопку отправки и все заволокло черным туманом.

***

— Тебя вызывали? — «ага» прозвучало в ответ, — А Каччана? — еще одно поникшее «ага», — И что у тебя спрашивали? — Изуку, — друг резко повернул на него голову, — она пропала без вести, и все, что тебя волнует, что меня спрашивали на допросе? Он никогда не видел Шото таким. Даже после первого нападения Лиги, даже после лагеря, даже после Камино. Таким злым, вернее сказать взвинченным, он не был никогда. Мидория неровно выдохнул. Его пробил озноб, нога тряслась, отбивая носком ритм нервного метронома, капельки холодного пота выступили на спине и он почувствовал, как они скатываются и пропитывают рубашку. — Я тоже переживаю, и то, что все ведут себя так, будто она уже… — он старался пересилить себя, взять все силы в кулак и просто сказать это слово, но как назло подступали лишь тошнота и слезы. — Мертва? — Боже, Шото, — его начало мутить. Снова. Он чувствовал, как остатки скромного завтрака поднимаются вверх по пищеводу, как кислота жжет горло. Губы, немного синеватые от оттока крови, плотно сжались. — Что с тобой? Почему ты так странно ведешь себя в последнее время? — Пожалуйста, — проблеел он, холодная рука легла поверх рта, в попытке подавить позыв вновь вывернуть желудок наизнанку, — замолчи. — Серьезно? Замолчать? Это… Я не был к этому готов. Никто из нас не был. Травма Аоямы или похищение Бакуго — все это не было так тяжело. Мы хотя бы знали, что с ними — он устало спрятал лицо в ладонях, сжимая волосы у корней, — Асуи сказала, что ты ей нравился. Она хотела сделать первый шаг в тот день, и сразу после встречи пропала. «Замолчи» — уже про себя взмолился он. — Я этого не замечал, и ты тоже. Она постоянно зовет тебя пообедать с ней, прогуляться все вместе после занятий, ты всегда отказываешься, потому что у тебя «другие планы», так почему именно в этот день согласился? Почему все сложилось именно так? Изуку встал на ватных ногах, молясь успеть. Рывком припал к раковине у верстака и остатки завтрака таки отказались снаружи. Зеленые волосы лезли в глаза, спина ходила ходуном от тяжелого, быстрого дыхания. Он открыл кран, обтирая лицо и смывая то, что когда-то было едой, а теперь стало окрашенным желудочным соком — Ты пытаешься меня обвинить? — выплюнул он, совсем не своим голосом, то ли от того, что связки свело и опалило кислотой, то ли от плещущихся где-то на подходе к выходу чувст. — Нет, — брови Шото свелись к переносице, — я просто хочу понять, не пытаюсь тебя обвинить. Я волнуюсь. За нее и за тебя. — А ты знаешь, что такое волнение? — яд переполнил чашу и вылился из него, и, казалось, черная желчь, что настаивалась в нем долгое время, сейчас заполнит раковину и начнет капать на пол, — Может, она мне тоже нравилась, а ты не замечал, потому что у тебя эмоциональный интеллект, как и у спички! — банка с жидким мылом полетела на пол, и Деку обернулся на друга, сверкая влажными, зелеными глазами, — Почему именно тогда я согласился?! Может, потому что я хотел, чтобы с ней это случилось?! А, герой? Давай, не разбирайся, просто заклейми, как вы всегда это и делаете! — Да что с тобой такое? — в шоке практически прошептал Тодороки. Плечи Мидории затряслись, грудная клетка лихорадочно вздымалась. Голова опустилась к краю раковины, а ноги подкосились. — Я тоже жалею, что так получилось, но я ничего не исправлю, — послышался всхлип, — она обязательно вернется, все будет хорошо, — он сполз на пол, закрывая лицо руками. Дальше слов было не разобрать. Только всхлипы и непонятное бормотание.

***

— Мидория? — первое, что он услышал, когда туман рассеялся. Растерянное, напуганное, жалобное. Скорее даже умоляющее. А может, ему показалось, что это звучало умоляюще. Он ведь почти не расслышал, что слетело с ее губ, до того, как она прокашлила. Зато точно видел ее лицо. Глаза. Ореховая кайма с золотистыми переливами, которая, казалось, поглотила зрачок, оставшийся маленькой точкой в середине. Щеки, мягкие и круглые, почти как у его матери. Он никогда не видел их такими бледными. Губы, пухлые и розовые. Они приоткрылись в коротком кашле и красные брызги затмили их розовизну. Она схватила его за руку, и он быстро отдернул ее. Красное пятно расползлось по ее милому платью. Чужая ладонь скользнула по запястью и она прижала ее к своему животу. Он почуствовал, как земля потихоньку уходит из-под ног. Буквально. Она применила причуду. Не в полную силу, и даже не в половину, его ведь оторвало от земли на сантиметра два. Но этого хватило, чтобы адреналин с новой силой хлынул в кровь. Он ухватился за ее болеро, она качнулась, не устояв, и упала, потащив его следом. А дальше… Взмах, еще взмах, еще, и еще, и еще. Он больше не парил, земля притяжением пригвоздила его к маленькому телу, которое уже не двигалось. Взмах, еще раз. Сердце колотилось так, что перетормошило все остальные органы. Дыхание было настолько частым, что легкие начало обжигать, а диафрагму сводить в спазме. — Воу, хорош, маньячелло, — чья-то грубая рука схватила его на очередном взмахе и резким движением отдернула в сторону, — достаточно, — таким же грубым движением его подняли с земли, да так, что плечо, казалось, вылетело из сустава, а нож выпал из хватки. Он припал к стене спиной, хватаясь ногтями за рассыпающиеся кирпичи. Легкие все еще жгло, а в ноздри ударил запах крови. Железный, тяжелый, тошнотворный, мерзкий и резкий запах. Все тело свело судорогой и его вырвало. — Ну чего ты как целка, в первый раз что ли? — Даби брезгливо обошел лужу и встал поодаль у той же стены, — А ну да, в первый, — он едко усмехнулся, закурив. Голова закружилась еще больше от запаха сигарет, и подступила новая судорога. Блевать уже было нечем, а судороги были такой силы, что казалось вот-вот его вывернет собственными кишками. — Может…– голос трясся, как сервиз в шкафу во время замлятресения, крупно и звонко — Может вызовем скорую? — Скорую? Да она мертва уже, ты заколол ее, как скотину. К тому же… — он посмотрел на Тогу, крутящуюся над трупом, как бабочка, собирающую своим тонким хоботком кровь, только в ее случае это были иглы с эмульгатором, — Нам нужна вся кровь, которую ты не выпустил. Деку опустил глаза на себя. Вся одежда пропиталась кровью и липла к телу. Неужели, он сделал это с ней? Сколько раз он замахнулся? Он задрал голову к небу, будто звезды могли ему ответить. Почему? Почему ты сделал это? Как ты мог?! — могли ответить они ему, но в голове звучали другие слова: Изменения требуют жертв и крови. Кровь жертвы пролилась. Его же кровь — это чувство вины. Оно еще не совсем дошло до шокированного мозга, но уже подступало, ждало, выжидало, когда сможет пустить в него свои когти и замахнуться ровно столько же раз, сколько и он. А может и в два раза больше. Такова его пустыня — зловонная, кровавая, ужасающая и несущая смерть. Словом, отвратительная. «Очако, милая Очако! Милашка! Милашка! Я люблю тебя, Очако» — доносилось сладкое улюлюканье, отвлекая от погружения в себя. Тога будто нянчилась с ребенком, а не с мертвой девушкой. — Посмотри на нее, законченная психопатка, как бы тут с трупом не потрахалась, — Химико гладила Урараку по лицу, что-то говоря, будто успокаивая, — Но ты не такой, правда? Ты не псих, не серийник. Одну девку заколоть не страшно, не волнуйся, до нас тебе далеко. Успокоил называется. Так же «далеко» он был от того, что могло здесь не происходить. Но оно произошло. И он здесь. Значит, не так уж и далеко он был. Он не у подножья в пропасть, как думал. Он туда падает, разведя руки. И это самое болезненное, что когда-либо происходило с ним. Иронично, ведь он уже падал, но встреча с асфальтом кажется ему безобиднее. Незримая дверь открылась и что-то показалось в проходе. Смерть. Мертвое тело. Предстояние перед вечностью. Перед судом. Перед пустыней. Перед своей собственной совестью, смотрящей на него исподлобья с ухмылкой, связанной по рукам и ногам с тихими словами на губах, которые звучали, как гром: «Я же говорила, дороги назад не будет. Ты станешь как они» — А теперь переодевайся, — Даби кинул на пол пакет с вещами. Точно такими же, какие были на Деку вместе с пиджаком, — Курогири подкинет тебя домой, с остальным мы разберемся. — В его глазах заплясал ненормальный огонек, а в руках вспыхнуло пламя.