Культ имени неудачника

«Человек, которым движет идеология гораздо надёжнее и полезнее, чем тот, которым движет страх.»

Культ имени неудачника

— Это, хах, — Томура окинул взглядом девушку, и, не сумев удержать маниакальную улыбку, расхохотался, хватаясь за волосы, — это, блять, безумие. Мы внедрим в академию Тогу Химико. Я даже не знаю это блестяще хорошая идея или полная лажа, — он плюхнулся на диван рядом с «Ураракой» Точнее, с Тогой, принявшей ее обличье. Она сидела, обхватив руками колени, ее ноги прикрывали то, что не прикрывало задравшееся платье, а с лица не сходила блаженная улыбка. То и дело гладив волосы, кожу, потирая лицо, она выражала счастье. Такое искреннее, нежное, и вместе с тем до рвотных позывов отвратительное. Находится в обличии убитой и обескровленной девушки было для нее высшей мерой проявления любви, кульминацией, завершительным актом ее симпатии, которым она с упоением наслаждалась. Жутко – не последнее слово, которым Изуку мог описать эту картину, Знакомая ему Очако, в той же одежде, в которой она сегодня его встретила, с румянцем на щеках, карими блестящими глазами, сейчас улыбалась совсем несвойственной ей улыбкой, чужой и холодной. Она, как пятно отбеливателя на грязной ткани, спокойно сидела в мраке их нового пристанища, в окружении людей, с которыми она могла столкнуться лишь на поле боя. Мерзко – слово, которым он бы мог описать свои чувства от осознания того, что это не та робкая и жизнерадостная девушка, а лишь шакал в ее ягнячей шкуре, и что этот облик никогда уже не будет принадлежать той, которую он знал. Глотку жгло алкоголем. — Разве ты совершеннолетний? — подливая в стакан, спросил Курогири ровным тоном, будто не пытался язвить, а всего лишь поинтересовался. Хоть барной стойки здесь не было, он все еще выполнял свою функцию бармена, пожалуй потому, что ему это было привычно. Курогири в целом походил на запрограммированного под определенный шаблон поведения робота, нежели человека, который определенно должен был быть где-то внутри этого черного дымка. Новое место вообще не располагало к тому, чтобы тут был свежий алкоголь, да и вообще хоть что-то свежее, включая чистые стаканы – пыльная, старая комната в аварийном здании на окраине города, с не менее пыльным, бетонными полом, грязными стенами с облезшей и окисленной краской, покосившейся кухонной гарнитурой, одним трухлявым столом и неплохим на вид, большим диваном, который, судя по всему, служил кроватью, когда-то жившего тут человека. — Успокойся, Изуку Мидория, ты отлично справился с задачей! — говорил Томура с детским восторгом и едкой улыбкой, — Осталось только придумать, что с тобой было, Очако. — Не зови ее так, — процедил он. Руки мелко дрожали, горло пекло, а внутренности болезненно скручивало, — не тут. — Не кипишуй, тебе нужно немного расслабиться, — голос Даби спокойный и низкий, с едва уловимыми нотками его настроения, чуть хриплый и немного прокуренный. Он резко контрастировал с голосом Изуку, то и дело выходившим на писк. Он обрывался на загнанные выдохи и быстрые, отрывистые вздохи, будто находился в шаге от истерики. Что, впрочем, действительно было так. — Как я могу расслабиться? Я убил человека. Человека, который мне доверял! Я даже представить не могу как… Как я… — дыхание спирало, а тугой узел оголенных нервов искрил. В голове все путалось в одну кучу: паранойя, страх, отчаяние, горечь, ненависть к себе, жалость к подруге — все мешалось в жгучий коктейль, который опалял грудь сильнее алкоголя. Пламя из эмоций было неконтролируемее пожара в лесу, оно колыхалось, рвало и выжигало изнутри. Столько мыслей и переживаний не было в нем даже в те дни, когда он делал первые шаги на пути к Лиге Злодеев. Казалось, все это буйство не уместиться в нем, и череп просто разойдется по швам, а мозги вытекут гнойной, черной кашей. — Может, стоит продолжить терапию, и ты перестанешь быть таким дерганным? — Даби отодвинул стул рядом с ним, который, на удивление, не сломался под его весом, и достал из заднего кармана маленькую желтую банку. Он ухмылялся, тряся и разглядывая ее содержимое. — Твою мать, откуда это у тебя?! – с каждым новым разом пребывания рядом с злодеями, его лексикон наполнялся новыми словами и выражениями, который он обычно не использовал. Сейчас же грубость вырвалась из него так просто, легко и будто бы обыденно. — Из твоего дома, откуда еще? — О нет, только не говори, что ты был в моем доме! Даби закатил глаза, откинулся на стул и фамильярно закинул руку на спинку, вытряхивая пару таблеток, явно превышающих нормальную дозу. — Ты начинаешь бесить, — и спокойствие в его голосе улетучилось, оставляя лишь металлический холод и твердость, — Ну? Либо глотай, либо съеби и не устраивай истерику. Таблетки лежали на столе, в тени стакана, окрашенные его золотистым содержимым. Голубые глаза испепеляли не хуже пламени. Хотя выражение лица Даби и казалось расслабленным, взгляд продавливал. Он давил, а Изуку чувствовал, как мозг трещит и расходится по швам, как трескается что-то важное и тем не менее приносящее ему боль. Что-то вроде совести или принципов, устоявшихся шаблонов, которые уже не могли выдержать все, что он до этого свалил на них. Проще уже было выбросить это старье, вырезать, как осколочное ранение. Пусть, когда-то это и могло иметь значение, сейчас же просто мучило, изводило и истощало тем, что с этим “чем-то важным” приходилось бороться. Идти против остатков себя старого, чтобы прийти наконец к чему-то новому. Идти против течния, чтобы прийти к истоку воды, вместо того, чтобы просто отпустить и выйти на берег. Своей вечной борьбой он только вредил себе и докучал остальным. Так может, пора выйти на берег и перестать тормозить свой ход? Отпустить то, чего уже не изменить, вытащить наконец старую пулю вместе с осколками, которые он вогнал поглубже, копошась в этой ране. Приклеить пластырь и встать, раз уж он уже решился идти. С тяжелым выдохом он прикрыл глаза, выпустил весь воздух из легких, а затем вдохнул новый – спертый, душный и грязный. Взял таблетки и запил. — Кто-нибудь еще будет? — Даби вытряс и себе пару штук, бесцеремонно запив их из чужого стакана. Тога отозвалась коротким «бее», Твайс всместе с Курогири просто проигнорировали, Спиннер же собрал свое оружие с пола, на котором и сидел, и, бурча под нос что-то про “наркопритон”, вышел. Только Томура поднял свою бутылку, молчаливо соглашаясь на предложение. Через некоторое время нервы стали чуть менее оголенными. Будто искрящий в воде провод обмотали изолентой. Голова наполнилась свинцом, а разум стал необычайно легким, опустошенным, парящим. Он лежал на полу, собрав с него всю пыль, приколоченный своим же тяжелым телом, и разглядывал сеточку трещин на потолке — они приковывали внимание, плясали, меняли направления своих ветвей, ускользали от его взгляда, снова появлялись и будто играли с ним в догонялки. А Деку, загипнотизированный их танцем, не мог оторваться, противиться их притяжению. — Вы помните как впервые убили человека? — Не-а — бросил Даби так, как он это делал, когда врал. Легко, быстро, даже не задумавшись. Он сидел на диване и тоже смотрел на потолок, откинул голову на изголовье, и раскинув обе руки на нем же. Он был “под кайфом”, в чем сам признался, и совершенно не обращал внимание на ноги Томуры, который тот закинул на него, заняв всю оставшуюся поверхность дивана. — Наверно это была птичка или кошечка, — Тога, все еще в обличии Урараки, болтала ногами, сидя на стуле и положив голову на сложенные на столе руки. — Я помню. — с раздражением и долькой горечи сказал Шигараки, на удивление, не начав расчесывать кожу, что он по-обыкновению делал всегда, чуть его тон касался раздражения. Похоже, его тоже придавило притяжением и он не может поднять руки. — Время ведь лечит, да? — Вряд ли, — с той же легкостью ответил Даби. — Моя мама была бы в ужасе, даже не представляю что бы она почувствовала узнав обо всем этом. Не хочу, чтобы она знала. Это такой странный диссонанс, будто во мне две личности с двумя разными жизнями, которые конфликтуют. — Эй, Деку, — позвал Томура, парень на полу отозвался мычанием, — это же не станет проблемой? — Откуда мне знать, — коротко ответил он, отрываясь от паутинки трещин и переворачиваясь на бок. Частички пыли щекотали ноздри, ее затхлый запах будто успокаивал – приглушенный, тихий, знакомый. Бетон остужал горящее тело, окутывал, словно превращаясь в мягкую, зыбучую массу, которая утягивала вниз. Все звуки доносились будто из толщи воды. Мир кружился, пол ускользал из-под тела, предметы ходили, диван то приближался, то отдалялся. Он не мог поймать мысль, что вспыхнула со словами Томуры и закружилась где-то периферии словно маленький жужжащий комар, силился ухватить ее за хвостик, но в глазах зарябило разноцветными помехами, и он, смирившись, просто перевернулся снова на спину, растворяясь в безмятежном безумии танцующих трещин.

***

«Как же хочется взвыть, пока бежишь во всю прыть

И по пути делать больно всем»

Легко сойти с ума

После возвращения “Урараки” лучше будто бы не стало. Или ему так только казалось. Никаких допросов, полиции в академии и всеобщего напряжения. Ученики и родители выдохнули, ведь оказалось, что девушка сама ушла из дома. Никаких злодеев, ничего криминального, просто подростки иногда бывают буйными. История, которую они придумали, была совсем уж нескладная, нелепая и сам бы он, наверно, в нее никогда не поверил. Но Лига подстроила все крайне удачно. Страх быть пойманным удивительно хорошо стимулирует мозги даже после наркотического опьянения. На утро следующего дня “Урарака” засветилась на камерах общественного транспорта и мотеля, в котором была зарегистрирована под своим именем. Оплатила наличными и прожила там 2 дня. Ее мобильный в последний раз был зафиксирован в районе A, после чего она вытащила сим-карту, выключила телефон и выбросила его в море. Ночью она просто скиталась по берегу, где, конечно же, не было камер, раздумывала над своей жизнью и пребывала в тяжелом моральном упадке. Она хотела побыть одна. После сообщения от матери она поняла, что не хочет возвращаться домой. Долгое время ее преследовали навязчивые мысли о ее месте в обществе, достойна ли она быть героем и не разочарует ли она своих родителей. Давление, конкуренция, неуверенность в себе – после свидания с Изуку, на котором они много говорили о топ-героях и учебе на геройском факультете, все это срезонировало в ней и привело к такому поступку. Это было импульсивно, глупо и ей очень жаль, что в такое опасное время она заставила всех волноваться за нее. Она вернулась через 2 дня. Сначала навестила родителей, где просто плакала и просила прощения, бесконечно говоря лишь о том, состоянии, которое Деку обрисовал ей ранее. Потом полиция, забрали заявление о пропаже, провели допрос и разговор с психологом. Потом директор, Всемогущий, учитель Айзава – всем было рассказана одна и та же история. Ни шага в сторону, ни малейшего отклонения. Все вопросы упирались в разъяснения эфемерного состояния упадка – Тога на удивление хитро сыграла свою роль. Какой бы наивной она не казалась, шестеренки у нее работали. Кризис у подростка-героя — отличный мотив для полиции и академии, но не для друзей. Напряжение не спадало лишь в узком кругу одногруппников. Остатки тревоги с её пропажи смешались с диссонансом, что вызывали мелкие нестыковки в поведении новой Урараки. Некоторые смирились, пожав плечами мол “действительно бывает”, некоторые, в частности лучшая подруга, пытались допытаться до того, почему она ни с кем не делилась своим состоянием, а кто-то предпочитал выплескивать накопленное напряжение на тренировках. Или на других людях. Сегодня Катцуки сильно толкнул плечом Изуку, проходя мимо в коридоре, и бросил брезгливое: “Фрик” Действительно ли он подозревал его в чем-то или просто по давней привычке выбрал Мидорию, разбираться он не стал, ведь разум охватил тихий гнев. — Я не понимаю, почему таких берут на геройский факультет, кого этот ублюдок вообще собирается спасать? — Изуку пытался успокоится сидя за верстаком. Кровь в жилах закипала от злости, собственной беспомощности и накопившегося напряжения. Вены на руках вздулись, и он никак не мог сосредоточится на деле, то беря в руки инструмент, то кладя его обратно. — Изуку… Что с тобой? — этот вопрос Шото задавал уже не в первый раз, — Он просто переволновался из-за Урараки, не воспринимай это слишком серьезно. — Он? Серьезно, ты думаешь его волнует кто-либо кроме него самого? Что-то на спортивном фестивале его не особо волновало состояние Очако. “Очако” – звонко прозвучало и застыло, а в следующую секунду потухло. Он мотнул головой, выбрасывая из нее ту нежность и сожаление, что приносило с собой это имя. — Это другое. Спортивный фестиваль – это соревнование, ей ничего по-настоящему не угрожало. — Он эгоист, Шото, я его знаю. Кроме собственного чувства достоинства его ничего не интересует. С каждым днем Шото все меньше узнавал в лице друга человека, которого он раньше знал. Его голос стал черствее, из него пропала та искорка и толика печали, в его речи пропала аккуратность и мягкость. Щеки впали, у внутреннего края глаза залегли серо-фиолетовые синяки, веснушки побледнели, а кожа стала тоньше и тусклее, ее оливковый подтон просвечивал через слой слегка смуглого загара и она казалась мертвенно бледной. — А тебя самого она не смущает? То, как она внезапно исчезла и появилась, то, как она себя ведет? Будто ничего не произошло. — С чего бы? Если задуматься, в тот день она действительно была взволнована. Но я тоже волновался, поэтому не придал этому значения. А сейчас что? Думаешь, ей хочется постоянно вспоминать о том состоянии, в котором она была, и своим видом напоминать всем о том, что произошло? — Я о том, что ее будто подменили… Вас двоих будто подменили. Ты ведешь себя по другому — Шото свесил голову, оперевшись локтями на широко расставленные ноги. Он пристально смотрел на свои руки, и ему казалось, что вот-вот на глазах его проступит влага. Чего, конечно, не случится. Что-то болезненно сжимало его сердце. Что-то похожее на щепетильную тревогу, которую он испытывал, когда навещал мать в больнице. Волнение за родного человека, понимание, что нечто в нем безвозвратно переменилось, а ты упустил тот момент, когда эти перемены начались. Чувство, что события утекают из-под пальцев, а ты пытаешься их удержать. Желание помочь, разобраться во всем, что происходит в чужой голове. — Да что ты вообще знаешь обо мне? Слова полоснули его по больной груди, словно остро заточенная катана или листок бумаги, которым случайно порезали палец. Рана не глубокая и даже крови почти нет, лишь росинки проступают капельками, но она заныла сразу же. — Я понимаю те- — Нет! Ты не понимаешь меня, даже не думай так говорить. И снова взмах лезвия. Будто попытка заколоть кинжалом, что после остался в груди, не давая крови хлынуть фонтаном наружу. Он издал какой-то тихий болезненный стон, и стиснув зубы заговорил, пытаясь сделать вид, что его даже не задело. — Вопреки твоему мнению, я знаю, что такое волнение и сочувствие. Я понимаю, что ты можешь винить себя в том, что допустил это. Ты хотел бы спасти ее, как я бы хотел спасти свою маму. И в этом мы понимаем друг друга… Как всегда понимали — его голос начал ослабевать, привычное спокойствие выветривалось из него, как спирт с поверхности, и тон даже стал походить на тон обычного человека, а не на тот, что присущ, похоже, всем Тодороки – холодный и расчетливый. — Нет, — Изуку встал со стула, тяжело оперевшись на верстак, — мы никогда не понимали друг друга, я не могу тебя понять — на его глазах навернулись слезы, он задрал подбородок, челюсть его была напряжена, а ноздри раздувались от глубокого дыхания, — Я тебе завидую. Да, я завидую тебе, Шото, тебя растили как будущего героя №1, у тебя есть то, на что у меня не было даже шанса, ты никогда не сможешь понять меня. Все застыло, посторонние шумы отдалились, сам воздух будто стал пустым и даже молекулы в нем не двигались, сокрушенные этим признанием. — Я завидовал Урараке. Потому что у нее не было мечты, она просто может позволить себе выбрать тот путь, который пожелает. Может, ей действительно стоило волноваться о том, станет ли она хорошим героем с такими целями. Мог ли я ее спасти? Не знаю, я же не герой, не мое дело спасать людей. На глазах Шото все же проступила влага. И они так быстро заполнились ею, что слезы потекли раньше, чем он смог их подавить. — Что с тобой не так? — спросил он уже втретий раз. — Со мной? Ничего, я же просто… — Изуку на секунду замялся и легкий, даже слегка нервный смешок вырвался из него, — фрик. — Тебе нужно к врачу, — Тодороки вытер слезы, пряча за руками лицо и давя пальцами на глаза так, словно пыталась вдавить их себе в голову, унимая невыносимую мигрень. — Во врачах нет смысла. Я такой не потому что "у меня не вырабатывается гормон счастья из-за депрессии", а потому что у меня нет гребаных возможностей стать кем-то, кого признают, у меня нет влиятельных родителей или покровительства, и я живу в том мире, где не терпят таких немощных, как я! Шото шмыгнул, оторвал пальцы от глаз, утер лицо широкой ладонью, встал и вышел со словами “Я больше так не могу”.

***

“Плевать” – говорил он себе второй день подряд. Плевать на Тодороки и то, что он о нем думает. Он так устал бороться с тем окружением, что он выстраивал тогда. Бороться со своей двойственностью, стараться поддерживать старый образ, который рассыпался в мелкую крошку, тащить за собой балласт из целей, придуманных в голове, образов, взятых из чужих жизней. Эта усталость свалилась на него чугунными цепями, отзывалась болью в теле и тяжестью в голове. Хотелось снова почувствовать легкость, невесомость, будто отделяющую тебя от собственной туши, и сузить свой мир до танцующих трещин на потолке. — Где ты был? Почему так поздно? — с порога Инко Мидория встретила его вопросом. — Я всегда поздно возвращаюсь, просто сегодня немного позже, ты же знаешь, у меня проект, — он медленно снял ветровку, преодолевая боль в мышцах, и разулся не наклоняясь, — Что на ужин? Он прошел на кухню, измотанный, будто действительно весь вечер сгорбившись работал в мастерской. — Завтра придут преподаватели из ЮЭЙ, нужно будет подписать документ, чтобы меня заселили в общежитие, — привычным движением он достал тарелку, собираясь наложить себе риса. — Да… по этому поводу – женщина изменилась в тоне, из настойчивого и слегка возмущенного, он стал робким и встревоженным – Я против. Тарелка с громким стуком ударилась о столешницу, шкафчик с хлопком закрылся. В голове затрещали короткие искры боли, словно проволоку нервов накалили добела. Руки зудели изнутри. — Вчера ты говорила, что согласна! — Да, но я подумала, о ЮЭЙ и о том, что творится сейчас, — женщина как-то заторопилась, глаза ее забегали, — Злодеи нацелены на эту академию, и что будет, если ты окажешься рядом с героями в тот момент, когда они снова нападут? — Мам! — Твоя подруга пропала! — повысила она голос вслед за сыном, — А что если это был бы ты? — Она не пропала! Она сама решила сбежать из дома и уже вернулась, ее никто не похищал! — Я знаю, что ты хочешь продолжить учиться в ЮЭЙ, — продолжила Инко не обращая внимания на высказывания Изуку, — но смотря на то, что творится там сейчас, я не могу доверить им своего единственного сына… — Мам… — настойчиво и с силой, будто на истекающем терпении, позвал он, но она не отвечала, продолжая говорить. — Постоянные нападения, похищения, травмы. Все новости говорят об этом, постоянно. Мне нужно видеть тебя дома, чтобы знать, что с тобой все впорядке и… — Мама! — комнату пронзил крик и громкий хлопок руки об столешницу. Рука прилетела в край тарелки, и она подскочив упала на пол, разбиваясь, — Прекрати, — женщина вздрогнула от громких звуков и замерла, смотря на сына, — прекрати оберегать меня, пожалуйста. Мне придется вырасти и тебе придется меня отпустить! Я не могу вечно быть лишь твоим сыном, у меня есть планы на будущее, и ты не сможешь постоянно оберегать меня. И снова эта тишина, поглощающая и ожидающая продолжения. — Я хочу защитить тебя… — Ты не сможешь! Ни герои, ни ты уже не смогли защитить меня К глазам женщины подкатили слезы. Крупные капли почти сразу покатились по щекам, морщинки на лбу углубились, руки задрожали. Она схватилась за грудь, оседая на ближайший стул. Стоять стало тяжело, голова закружилась и она учащенно дышало – давление подскачило. — Прости, я не это имел ввиду… — он поспешил оправдаться, — В смысле, я должен сам нести ответственность за свою жизнь, сам выбирать свой путь и принимать решения не оглядываясь, понимаешь? Тот раз… Это была моя ошибка, я ее совершил и я получил опыт. Он сел на корточки перед ее ногами, накрывая своими ладонями ее руку, чтобы успокоить, заверить, пообещать и попросить прощения. — Просто позволь мне самому решать. — Хорошо, Изуку, — прозвучало смиренно.