Любовь среди боли

Темнота поглотила весь свет и медленно высасывала душу. Но она продолжала идти вперёд. Знала, что там её ждут. Знала, что должна дойти до конца. Выставляет руки, чтобы зацепиться, ухватиться хоть за что-нибудь. Находит стену. Слегка выдыхает. Становится чуть легче. София проходит ещё несколько долгих шагов и оказывается в квартире Мии. Продолжает искать глазами и чувствует, что всё не так. Всё неправильно. Мии нет. Нигде. Она проходит коридор. И всё ещё не находит девушку. Заходит вглубь комнаты. Воздуха больше не хватает. Ей нужно найти Мию. Она пыталась вдохнуть, но это становится невозможным. Всё тело парализует от мысли, что она опоздала. Что она не остановила. Что она не спасла. Чувствует кожей спины, затылком. Опоздала. Не остановила. Не спасла. Больше невозможно дышать. Больше невозможно думать. Соня даже не хочет двигаться. Она знает, что её ждёт за спиной. Соня кричит. Кричит так сильно, что звука даже нет. Больно. Больно. «Нет, нет, нет, нет! Неправда! Неправда! Она не могла! Не могла!» Софию разрывает на части. Она не может выдержать этой картины. Она не может бросить её! Падает на колени перед бледным мертвецким лицом. Даже не может плакать. Лишь застывает в мгновении до крика. Боится и прикоснуться, будто это может заставить Мию окончательно рассыпаться. Она мертва. Она давно мертва. София кричит. Не смеет дышать. Она больше не может дышать. Руки всё же прикасаются к коже любимой, и Соня продолжает кричать от непонимания, от злости на Мию. Она не могла оставить её. Не могла умереть! Кровь сочится из шрамов на руках. Соня видит только кровь. Видит только безжизненные черные глаза Мии. Она кричит опять, больше не сдерживая слёз. Продолжает кричать и когда пытается придержать холодную голову Мии, пока та просто болтается и падает обратно на пол. Соня больше не может этого выдержать. Этого не может быть. Она не могла. Мия не могла уйти. Мия не умрёт. Мия не могла. Соня подбирается ближе и хватается за лицо Мии. Проводит осторожно кровавыми пальцами, оставляя уродливые следы. — Мия, посмотри на меня... Пожалуйста. Мия! Мия, не уходи... Мия! Мия, я с тобой. Мия! — Соня заправляет кудри за уши и мечтает только об одном. Чтобы Мия взглянула на неё. Только это. Она должна. Но Мия молчит. Она мертва. — Мия... — отчаянным шёпотом. Она молит бога. — Мия! Мия! Соня ревёт, разрывая грудную клетку. Она продолжает кричать и когда подскакивает с подушки. Дорогое имя всё ещё дрожью остаётся на губах. Слезы растекаются по лицу и постельному белью. Соня продолжает искать глазами Мию. Найти доказательство тому, что это был кошмар. Это лишь кошмар. Но видит только темноту. Слышит своё взволнованное и сумасшедшее сердце. Она больше не может спать. Она больше не может думать ни о чём, кроме Мии. Лишь краем глаза подмечает время, уже шесть часов утра. Ватными ногами доходит до выключателя и слепнет от света. Но облегчённо выдыхает. Грудь всё ещё ходит ходуном. Её бьёт крупной дрожью. Ей нужны доказательства. Необходимо увидеть Мию. Бездумно натягивает кофту и джинсы, заказывая такси, и выбегает в подъезд. Даже забывает закрыть квартиру, но возвращается, когда вспоминает. А потом пелена. И воспоминание, открывки из кошмара, который стал её реальностью. Соне холодно. Соне всё ещё хочется кричать. Реветь и стенать от вида Мии, которая... Она не сможет пережить этого снова. Соня не выдержит. Шаги становятся пробежкой, пробежка бегством. Она не может ждать больше ни минуты. Дыхание срывается, и Соня оказывается перед заветной дверью. Фролова сглатывает, когда достает запасной ключ, который любезно одолжила у Мии ещё неделю назад. Поворачивает раз и вздрагивает от щелчка. Конечности коченеют. Соня мечтает убежать. Мечтает заглянуть в любимые глаза. «Тот кошмар просто моё воображение. С Мией всё в порядке...» Первые шаги деревянные. Перед глазами одна муть. Она вспоминает и вспоминает отрывки ужаса. Вспоминает, что Мия даже не двигалась. Совсем безжизненная. Соня проходит коридор, ощущая, как грудь сдавливает от дежавю. Темнота. Тут одна темнота. Бешеному сердцу тесно. Соня готова на всё, лишь бы этот кошмар закончился. Лишь бы её Мия была в порядке. Подходит конец коридора. Она пытается выдохнуть, но вспоминает, что её ждало после. Соня теряет всякую способность к дыханию. В ушах гремит, но она всё равно оборачивается. К тому месту, где лежала Мия. Прямо перед диваном на полу. Соня пытается снова вдохнуть, успокаивая себя. Всё хорошо. Мии тут нет. Мия не в крови. С Мией всё хорошо. — Мия? — одними губами. Так же тихо, как и выдох. Но Соня зовёт ещё хриплым голосом от онемевших связок. — Мия! Уже более уверенным, но кривым шагом Соня подходит к кровати и подкашивается, замечая свернувшийся комок. Девушка готова упасть на пол и разреветься от облегчения. «Спит... Она просто спит...» Соня садится на кровать и неровно вдыхает. И как она могла придумать такое? Мия же... С ней всё хорошо. Она жива. Соня проводит ладонью по лицу, размазывая пару капель тревожных слёз. Но когда она снова смотрит на Мию, понимает, что та так и не отреагировала на её приход. Продолжает лежать. И не двигаться. — Мия? — Соня хватается за кокон где-то около бедер и трясет. Грудь ходит ходуном от новой волны паники. Не может быть. — Мия?! — уже истеричным голосом, стягивая одеяло с Мии. Такого просто не может быть. — Мия! Проснись! Мия! Мия, посмотри на меня! Пожалуйста! Посмотри! Одеяло оказывается совсем сброшенным с кровати, а Соня окончательно залезает в постель. Мия всё же раздирает глаза, хмуро оглядывая Соню и зарываясь лицом в простыни. Соня же готова молиться всем богам за то, что Мия... Была. Всё ещё была тут. Не ушла от неё. — Что случилось? Соня падает на простыни, игнорируя всё, ведь кровь продолжает стучать в ушах, а её сердце просто не в состоянии так быстро прийти в норму. Соня сжимается в клубок, не отводя от Мии взгляда. Нельзя. Она не может. Будто та исчезнет, если София моргнет. — Сонь? — Мия оказывается в сидячем положении, и Соня понимает, что разбудила Мию совсем в неглиже. Лишь бельё и короткая майка. Она не должна была так приходить. Врываться и будить в шесть часов утра ради... Напоминания, что кошмар — это не реальность. Соня никогда никого не хоронила. Никогда не думала о чужой смерти. Но сейчас она казалась ближе, чем когда-либо. Дышала в затылок и душила. А Соня не представляла, что с этим делать.

—

Неделя лицемерства и притворства подходила к концу. Она же продолжала тешить себя, что осталось совсем немного. Чуть-чуть, и она вернётся к обычной жизни. Без моря, без кудрявых от влажности и бледных волос, без смущающего папы под боком. Как же Алёна мечтала вернуться и исправить ужас на голове. Даже фотографии в чате с Асей состоят из одних пейзажей, моря и безделушек. Никаких селфи, пока степень отвращения к себе находится на самом высоком показателе. Всё, что ей остаётся, это отвлечься на полуострове, где всё оставалось незнакомым и далёким. Но море ей нравилось. Оно гипнотизировало своими спокойными, покрытыми рябью волнами. Хоть немного, но успокаивало. Алёна выделила для себя небольшую традицию посещать берег каждый вечер. Но она всё равно не была в силах сбежать от собственных мыслей. От воспоминаний. От осознания, что она всё ещё рядом с отцом и их отношения продолжают казаться искусственными. Натянутыми. Неправильными. Теперь она не могла понять детскую лёгкость. Ту беззаботность, когда бросалась в руки отца в детстве, хотя он только пришел с работы. Теперь она вообще мало, что могла понять. Алёна падает на песок, ощущая, как вместе с душой устало и тело. Может, ей стоит пойти на актрису? Так врёт и не краснеет. — Ты ещё тут? — она оборачивается, уже видя подходящую фигуру. Сглатывает, но комок стыда и вины остаётся на прежнем месте. Отводит голову и решает, что море — всё, что ей осталось. Прекрасный пейзаж для ужасной дочери. — Ага. Скучно в номере? Отец садится совсем рядом, вздыхая. — Не нравится отдых? — Нравится. — пальцы тонут в грязном песке, и остаётся только надеяться, чтобы безответственно брошенное стекло не впилось в ладонь. Алёна подбирает ноги к телу и обнимает колени, не отводя глаз от моря и даже не моргая. — Но ты совсем не улыбаешься... — А должна? — выбрасывает Алёна и закусывает губу. Неправильно. Слишком резко. Плохо. «Вот бы ты просто ушёл...» — Я просто... — потерянный голос, как мелкое стекло в открытую рану. — Хотел, чтобы ты отдохнула... У моря. — его едва слышно. Алёна следит за горящим светилом, тянущимся к горизонту моря так, будто от этого зависит её жизнь, жизнь всего мира. — А ведь у моря мы познакомились с твоей мамой... Тот самый ностальгический тон. Тот самый, что всегда пробирал её до костей. Она знала, что на его лице теперь ещё и застыло то горестное выражение лица. Лица, которое значило, что он отдал бы всё, лишь бы вернуться в тот день. — Может, — резко рявкает Алёна, подскакивая с места. — лучше тогда не портить счастливые воспоминания?! — и как бы она ни старалась, слезы уже вырывались из глаз. Отец подымается за ней, растерянный от её слов, от её резкого голоса. — Может!.. — Алёна всхлипывает, сглатывает, но ком продолжает мешать говорить и дышать. — Хватит воскрешать человека, — судорожный вдох, она и сама понимает, насколько это жестоко. — которого... — она смело заглядывает в его лицо. — Которого уже давно нет... Жестоко. Она была бессердечной. Отец глядел на неё так, будто она собственноручно и прямо сейчас задушила последнее хорошее, что осталось у человека. То светлое и далёкое, едва жившее в душе. Что осталось у одинокого и всеми забытого вдовца, который за всю свою жизнь любил только однажды. Кислород больше не может помочь. Больше ей ничто не может помочь. Она сирота. Она дочь без матери и потерявшая отца. Алёна не желает видеть его. Не желает видеть фотографии мамы, которая казалась мифом, сказкой, феей, чьим-то плодом воображения. А в первую очередь Алёна не желает видеть собственное отражение. Подтверждающее, что она дочь Ульяны. Что она убила Ульяну, которая только начинала жить. До возраста которой и она совсем скоро достанет. — Алёна... «Нет! Не говори! Молчи! Молчи, пожалуйста! Замолчи!» — Ты всегда! — она молчала. Молчала с одиннадцати, а может и с девяти лет, когда детский мозг уже сложил больше связей и кусочков пазла. Теперь же она сказала пару слов и молчать больше не была способна. Её оборона разрушилась, стала крошкой. Алёна больше не видела смысла в молчанке. — Всегда... Смотришь на меня так, будто... — обида кричит, отдаёт звоном в каждом её слове. И Алёна поджимает губы, понимая, что чувства намного сильнее неё. — Хочешь увидеть её. И... — он не понимает, не понимает, но вслушивается в каждое слово, и это ещё сильнее развязывает ей руки. Напоминает о том, сколько лет, месяцев, дней этой чертовой жизни она молчала. — И разочаровываешься, когда этого не происходит. — обречённым шёпотом заканчивает Алёна. Больше между ними нет ничего. Ни стены, ни безопасной зоны, ни хрупких отношений. Теперь труп, так давно тревожащий их семью, всплыл на поверхность, как и было суждено. Алёна чувствует, как горячие слёзы раздирают щеки, как жизнь оказывается намного несправедливее и ей это не кажется. И как бы она ни мечтала вернуться в детство к той беззаботной и непоседливой златовласке, к сказочнику-королю, Алёна знала, что это невозможно. Теперь она знала, что сказки — ничто перед реальностью. — Алёна, Алён... — мужчина пытается дозваться до неё, но ей тошно даже от его близости. Алёна отворачивается, почти делает шаг назад. — Дочь, я смотрю на тебя так... — вдох, и Алёна чувствует, что этому человеку так же тяжело, как и ей. — Не потому что хочу увидеть на месте тебя её, а потому что... — Алёна застывает и слышит гул моря вперемешку с речью отца. — Потому что жалею, ведь Уля не может увидеть то, какая чудесная дочка у неё выросла. — сердце останавливается. Голос отца трогается при упоминании мамы. Он натягивает улыбку, но Алёна видит блеск его глаз в лучах затухающего заката. Он глядит на Алёну с нескончаемой нежностью, и с каждой секундой этого взгляда Алёна понимает, как не заслуживает этого. — Как я могу хотеть, чтобы она была вместо тебя? — с его губ это звучит несусветной чушью. Бредом сумасшедшего. От этих слов всё плывёт. От этих слов ей легче умереть. — Ведь это значит, что у меня не было бы тебя. — его шершавая и грубая ладонь находит своё место на её щеке. Большой палец оглаживает кожу щеки. Прикосновение должно быть непривычным. Отталкивающим. Но Алёна застывает на месте, не отрываясь от лица папы. Теперь она просто теряется в ощущении его прикосновений и горячих слёз, оставляющих точно шрамы на щеках. Алёна даже не думает оттолкнуть его. Только оказаться ближе. Прижаться и расплакаться, как в детстве. Это оказывается самым желанным прикосновением. Самым дорогим. — Ты всё, что у меня есть. И самое дорогое, что я мог бы иметь. — Алёна вздрагивает, не веря в слова, не веря в то, что это реальность и она правда слышит это от отца. Что она может слышать это. Это не может быть правдой. Так долго, так невыносимо она провела большую часть своей сознательной жизни с выедающей нутро мыслью. Она убийца. Она та, из-за которой умерла девушка, что планировала жить свою лучшую жизнь. Которая планировала любить мужа, своих детей, жизнь. Быть счатливой и несчастной, находить радость в каждой мелочи и ненавидеть каждый понедельник, который считался бы проклятым днём. Есть любимую еду, бывать на лучших пляжах, покорить все страны, а может только Россию. Переживать горе. Ненавидеть. И влюбляться вновь. Она должна была жить. Не Алёна. Не та слабая звезда, жалкая пародия на светило всей жизни. Она должна была быть лучшей матерью и любимой женой. Она... Оставила её. Оставила с этим. Будто совсем и не существовала. Будто Алёне не нужна была мама. Алёна не переваривала себя. Своего вида. Осознания того, что всё, что у неё есть, дары матери. Того, что даже её жизнь — жалкая попытка забыть, как она появилась на свет. А теперь он рушит единственное убеждение, которое определяло её. Давало малейшее понимание, кто она такая. Ласковым взглядом, осторожным касанием. Он рушил всю её жизнь до этого момента. Алёне же оставалось смиренно принимать это. Понимать, что больше молчать не выйдет. Прятаться от правды и игнорировать проблемы с отцом. Она не хотела делать больно. Она не хотела чувствовать эту боль. Теперь у неё нет даже этого чувства. Глубокий вдох. Ещё один. Всё пропало. Алёна падает в руки отца. Не сдерживает слёз. Будто разучилась дышать. Глаза разжигает от солёной боли. Её покрепче сжимают сильные мужские руки, и она почти кричит навзрыд, вспоминая, как эти же руки когда-то кружили её в небольшом зале в платье в горошек. Тогда папа был центром мира. Тогда её смех был главной мелодией их дома. Алёна больше не сдерживается. У неё не осталось сил. У неё не осталось ничего. Только папа, который в мгновение оказался всемогущим и сильнейшим. Грудь разрывало изнутри, было невыносимо от осознания потери их маленькой семьи, от того, как много времени они потеряли. От того, что отец вынужден видеть её и каждый раз вспоминать свою любовь, что давно лежала под тремя метрами. От того, что Алёна продолжала думать, что будет лучше, если он станет серым пятном, если их отношения превратятся в разруху, когда это была единственная редкая вещь, которая у неё была. Папа, что всегда любил её. — Ты... Не ненавидешь меня?! — кричит Алёна, растягивая поношенную футболку папы. Столько раз, столько сцен, которые крутились в каждом её кошмаре, воплощались в каждом её страхе. Что он действительно бросит. Действительно уйдёт. Что она окончательно останется одна. — Что?.. — растерянно, не понимая даже одного слова. — Что ты такое говоришь? — папа оглаживает её по вьющимся волосам, и Алёна с новой силой впадает в истерику, которая копилась с того самого момента знания, что мама не просто умерла в больнице. — Как? — мужчина даже не знает подходящих слов, и Алёну это бы развеселило, если бы она не чувствовала, как боль становится сильнее. — Как я могу?.. Она больше не может даже удерживаться на ногах. Утыкаясь в плечо папы, она растворяется, теряется в его успокаивающих поглаживаниях по спине, плечам ещё сильнее. Ей так не хватало этого. Ей так не хватало папы. Её папы. Не вини себя. Она бы не стала. Слова подруги окончательно выносят землю из-под ног. — Пап... Папа... — шмыгая и не в состоянии сдерживать всхлипы. — Я так хочу её увидеть. Пап... — воздух перекрывает, Алёна заново учится дышать. — Почему именно, — она не верит, что смеет произнести это вслух. После стольких лет. — с моей мамой... — Ну, тише, тише... Тшшш... — простые похлопывания, и Алёна изо всех сил зажмуривается, желая получить эмоциональную передышку. Она не должна задавать таких вопросов. Не теперь. Папа гладит её по голове, проводит пальцами по непослушным волнам. И Алёна сдерживается изо всех сил, чтобы не закричать. Мамы больше нет. А она никогда не могла бы стать её заменой. Папа скучал... Но никогда не любил только жену. Алёна цепляется за отца, не понимая, как теперь отпустить. Как вернуться назад. Но она и не хочет возвращаться в одиночество и молчание.

—

Валерия разминает напряжённые мышцы после тренировки с музыкой в ушах. Поворачивается вбок, обратно. Пока Эмилия с каждым шагом становится ближе и всё меньше способна сдерживать свою злость. Валерия замечает её, но совершенно не обращает внимание, продолжая рутинную восстановительную разминку. Эмилия же не ждёт ни минуты. С силой вырывает проводные наушники из ушей конкурентки. — Ты что творишь?! — тут же кричит Валерия, подхватывая свои белоснежные провода. — Потеряла мозги на льду?! — Почему ты не сказала про турнир в Ростове? — она еле сдерживается от крика, но голос всё же звучит громче нужного. — Я должна была отправить заявку ещё вчера. — Эмилия делает глубокий вдох, сжимая кулаки. Кусает губы, вспоминая крик тренерши, разочарование в её глазах. Она надеялась на неё больше, чем на остальных. А Эмилия подвела её. Валерия издевательски усмехается, отводя взгляд. — Я что тебе, мамочка, всё сообщать? — Эмилия на миг теряется от яда, который сочился из каждого слова, от пренебрежения, с которым Валерия продолжала общаться с ней. Она ничего ей не сделала. Никогда не хотела... — Может, ещё личное расписание составить? Ты сама должна носиться со своими турнирами. — Валерия вставляет наушники обратно в уши и собирается покинуть компанию Вишнёвой, сбитой с толку. — Пустоголовая. — бросает тихо фигуристка, едва задевая Эмилию плечом. Проходит секунда. «Придурошная?» Две. Эмилия оборачивается на спину конкурентки. Три. Она пожалеет. Но как же ей было плевать в тот момент, когда Валерия почти рухнула на пол от её толчка. С яростью и желчью поднимает свои яркие глаза на Эмилию. Глаза, которые все так любили. За их чистоту и похожесть на «бриллианты». Она и сама хотела стать «бриллиантом» сезона. Только вот была хуже Вишнёвой. — Сука, ты что творишь?! — визжит Валерия, намереваясь ответить, сделать так же больно, но Эмилия быстрее прижимает её к стенке. — Блять! Сука! Катя! Татьяна Васильевна! — Это ты! Ты должна была сказать! — Эмилия еле сдерживает свой голос, чтобы он не сорвался на крик, но истерические нотки слышны. — Ты испортила мой костюм! Ты! — Эмилия? Валерия? — слышится знакомый голос, но он совершенно не важен. Эмилия продолжает держать Валерию и всем взглядом прожигать ненавистью. Ей повезло, что сегодня у неё гулька на голове. Валерия с радостью вырвала бы все её волосы. Но и это не мешало девушке впиваться в её кожу через тонкую ткань термобелья. — Вишнёва! Быстро отошла! Я кому говорю! — Эмилию оттаскивают от Валерии, которая как всегда казалась жертвенной ланью. Которая как всегда казалась чистой и невинной. На помощь «бриллианту» подоспела уборщица Тамара. — Лера, ты как? Вы что, подрались?! Эмилия, как ты себя ведёшь?! Я всё расскажу Татьяне Васильевне! Но как бы ни старались обратить на себя внимание, оно оставалось прикованным к Валерии. И та чувствовала это. Эмилия слишком долго терпела. Эмилия слишком долго молчала. Её уже извели. Её поставили на шаткий пьедестал, который с каждым днём становился всё неустойчивее и опаснее. Спорт не для слабых. Спорт для жестоких и сильнейших. Она знала это, но почему-то продолжала надеяться на что-то хорошее. — Говорите, кому хотите. — бросает она, теперь действуя на одном адреналине. Её било крупной острой дрожью. Ей хотелось упасть и расплакаться. Она не могла оставаться дольше в одном помещении с Валерией. Эмилия оборачивается, уходит, понимая, что натворила дел, что ей это аукнется, Татьяна Васильевна заставит объясниться. А Эмилия не найдет слов. Но и понимает, что этому жалкому бесталантищу никогда не встать на тот же шаткий пьедестал. Она никогда не сможет сделать таких же чистых тройных акселей и флипов. Она никогда не будет столь же гибка. И уперта. Эмилия просыпается, будто ото сна. Сглатывает, хоть в горле совсем сухо, чувствует, как спину распирает от острых мурашек. Пытается вспомнить, как оказалась за столом. С кружкой... Йогурта? Мия поднимает глаза на Соню и вспоминает, как она оказалась тут. Она хотела в кровать. Хотела в темноту. В сон и покой. В реальности остались только боль и тревога. Воспоминая, которые сжирали Эмилию изнутри. Осознание, что всё никогда не будет в порядке. Она никогда не придёт в норму. Мия не хотела выгонять Соню. Она была нужна ей. Соня тряслась и дергалась при каждом движении. Но и видеть её не было сил. Смотреть на девушку даже невыносимо. Мия просто хотела заснуть. Она не хотела просыпаться. «Нужно что-то сказать. Соня ждёт...» — Значит, — еле шевеля языком, произносит Мия, наблюдая за тем, как Соня снова и снова опускает пакетик чая в кружке. — плохой сон? Только произнеся это, Мия в полной мере вспомнила, как Соня объявилась сегодня на квартире. Это было явно не самым сладким пробуждением. «Но и не самым ужасным». — Да, да... Даже и не понимаю, зачем приехала в такую рань и тебя ещё разбудила. — тараторит она, стискивает пальцы и словно пытается сломать их. Мия не хочет видеть её лицо, она чувствует сердцем, как сморщилась Фролова. Мия принимает этот ответ, не желая спорить и говорить что-то в ответ вообще. Йогурт розовый. Соня принесла? Мия не помнит. Наверное, она. С красными кусочками. Клубника. Мия не хочет пить. Мия не хочет слушать Соню, разговаривать с ней и делать вид, что рада. Мия хочет спать. — Ты всё ещё... — тихо, робко начинает Соня, хватаясь за свою кружку тонкими пальцами. Мия понимает, что видит кровь на них. И всё равно чувствует нежную любовь к коже Сони, к её рукам. Зияющее чувство вины тянет всё тело вниз, но она ничего не может поделать с этим. — Думаешь о Дэне? Мия не двигается, но внутри точно хочет, чтобы Соня прекратила. Чтобы она больше не говорила. Чтобы ушла. Оставила её наконец одну. Гнить в кровати. — Всё будет хорошо. Вы и раньше... — заминка, Соня оказывается так близко, рядом. Кожа Мии ощущает чужое тепло. Ещё немного, и Мия могла бы упасть на неё, прямо в объятия Сони. — Ссорились. — как можно ласковее проговаривает Соня, втирая в рану Мии крупную соль. — Только нужно поговорить, объясниться. Чуть больше недели прошло... — Соня подсаживается ещё ближе, говорит ещё нежнее. А Мия всё же решается поднять глаза на её лицо. Чистое, бледное от тревоги, но сияющее безмерной добротой к Мии. И Мия больше не сдерживается. Всем весом наваливается на девушку. Едва цепляясь пальцами за её одежду. Слышит неопределенный вдох над ухом, но не чувствует попыток оттолкнуть. Теплые руки проходятся по её, оглаживают оголенную кожу, находят своё место на спине и успокаивают. Это даже похоже на приятный сон.