Любовь среди боли

Бзик застёжки. Тяжесть сумки на плече. Собственный громкий топот и злость, которая приглушала весь мир. Проклятие всем и всему подряд. Проклятый день. Проклятый турнир. Проклятые коньки. Проклятая программа, проклятая Эмилия. Снова не смогла. Не смогла откатать, как нужно. Те же ошибки. Та же грязь. Недокруты. Проклятые коньки. Это они виноваты. Эмилия злилась на себя и жюри, на коньки и на маму. На себя она злилась каждый день, без перерывов и выходных. За все погрешности, падения, неудачи, травмы, будущие ошибки. На жюри злость практически не держалась, выветривалась сразу после расшнуровки коньков. Это лишь незнакомцы, которые были правы. Коньки вообще были лишь инструментом для победы, за которыми она должна следить сама! А мама... Мама должна была выполнить лишь небольшую просьбу. Простую задачу. Задание на двадцать минут. Эмилия попросила лишь привезти коньки, отдать их до того, как она выйдет на лёд. Эмилия бы успела перешнуроваться. Эмилия бы смогла откатать лучше... Если бы мама просто успела. Эмилия понимала, что это неправильно. Несправедливо по отношению к маме. Она помнила её тревогу в голосе. Заверения, что всё будет, она обязательно успеет, Эмилии нужно лишь дождаться и не паниковать. Чуть-чуть времени, и она приедет. И Эмилия ждала. Даже потянула время. Получила тот самый многообещающий взгляд Татьяны Васильевны и поняла, что на следующей тренировке нужно будет быть тише воды, ниже травы и талантливее Ирины Родниной. Но ей дали шанс откатать после Лены. И исключительно потому что Эмилия подавала «большие надежды». Но мама не приехала. Ни до программы, ни после. Мама так и не привезла коньки. Эмилия еле сдерживала слезы разъедающей боли и обиды. И почему именно сегодня?! Почему именно в этот раз?! Она решила подвести её в такой момент. Татьяна Васильевна теперь спуску ей не даст. «И почему она не позвонила? Не смогла даже предупредить! И на звонки не отвечает! Если у неё не было веской причины и с отцом всё в порядке, то я...» Эмилия заворачивает за угол коридора, когда перед ней вырастает тренерша. Та с ужасом на лице от вида ученицы застывает на месте. Татьяна Васильевна с грустью и сожалением оглядывает её с ног до головы. Эмилия не понимает этого взгляда. Она настолько сильно разочаровалась в ней? Ей что-то сказали в жюри? Эмилия даже не дышит от страха, но через секунду осознаёт, что её сгребли в удушающие объятия. И что это значит? Татьяна Васильевна расстроилась из-за... Проката Эмилии? — Мне так жаль... Эмилия... — жарко шепчет она со... Слезами в голосе. Эмилия не понимает. Кажется, что это нереальность. Будто она в пузыре. Эмилия в ступоре принимает чужие слова, но с каждой секундой слышит, как сердце сильнее заходится в тревоге. В неправильном ритме. В сдавленном чувстве, будто её тело находится в опасности. Объятия всё же разрывают. Эмилия хочет задать вопрос, но боится даже представить ответ, видя лицо Татьяны Васильевны. Что-то не так. — Ты... Можешь остаться тут. Пока... Кажется, женщина что-то понимает по её лицу. Обрывается на полуслове. Что-то не так. С бледным лицом осматривает Эмилию вновь. Теперь Эмилия и не дышит вовсе. Ничего же не случилось? Всё было в порядке. Всё же было в порядке. — Пока что? Татьяна Васильевна колеблется ещё пару вечных секунд. Что-то не так. Эмилию нежно берут за руку. — Эмилия, твоя мама... Белый шум. Она не слышит. Это неправда. Этого не может быть. Она же говорила с мамой. Буквально сорок минут назад. Эмилия моргает. Ещё пару раз. Слёз нет. Их и не должно быть. Это ложь. Мама же жива. Мама не могла. Не сегодня. Не так. Она же говорила с ней... Недавно. Она слышала её голос. Мама обещала... Мама же обещала. Мама была рядом. Мама должна быть рядом. Эмилия выбегает на улицу. Мама не могла. Не могла. Это же её мама. Мама же хотела на море этим летом. Мама хотела испечь пирог с малиной на ужин. Мама должна была привезти коньки. Мама должна была услышать, что Эмилия очень зла на неё. Нет. Что Эмилия любит её. Она не услышала. Эмилия не сказала. Лёгкие разрывает. На улице не становится легче. Наоборот. Ей нужно бежать. Куда? Она не знает. К маме. Ей нужно к маме. Она нужна ей. Эмилия хочет к маме. Эмилия не понимает. Она ничего не видит и не помнит. Её пытаются остановить? Схватить за руки? Она не слышит ничего, кроме мысли, что она не сказала. Не сказала маме, что она любит её. Что она самая добрая и лучшая мама в мире. Что Эмилия не сможет без неё. Она умрет. Папа не сможет... Эмилия хотела накричать на неё. Она правда хотела накричать на свою любимую, лучшую и добрейшую маму. Она хотела сделать ей больно. Она хотела, чтобы мама... Страдала? Всё пропадает. Эмилия живёт в червоточине. Живёт, просыпаясь раз в пару дней для того, чтобы ужаснуться и снова начать мечтать о темноте, чтобы снова заснуть в сознании. Эмилия не помнит подготовки к похоронам. Не помнит суда над алкоголиком. Не помнит саму себя. Это сон. Это всё ужасный сон. Мама придет. Мама засмеётся. Она зайдет на кухню и наругает папу за то, что он встал хозяйничать у её плиты. Мама поцелует её в голову. Похвалит даже за самый ужасный прокат и заверит, что Эмилия всё равно самая лучшая и талантливая. Мама вернётся. Она должна. Эмилия не верит, когда засыпает на мокрой подушке, а, просыпаясь, проклинает себя за это, и подушка снова становится сырой. Она и тогда не верит. Эмилия не понимает, как жить. Эмилия даже не знает... Мама знала. Мама всегда знала всё. Мама должна быть рядом. Эмилия не верит, когда гроб с жалкими остатками от её разорванного тела погружают в землю. Она всё ещё ждёт, что мама придёт. Мама поцелует, даст себя обнять, извиниться, скажет, что это был долгий-долгий кошмар. Мама будет рядом. Эмилия не верит и тогда, когда на гроб бросают землю. Когда папа падает на колени. Эмилия не видит. Эмилия ничего не слышит. Папа не кричит. Папа лишь зовёт. Он тоже хочет, чтобы мама вернулась. Они не знают, как жить без неё. Это просто невозможно. Эмилия ждёт и следующую неделю. Следующий месяц. Её существование сужается до звука замка двери, до топота чужих шагов, до каждого вдоха отца, который с каждым днём становится серее и прозрачнее. Она ждала, когда и он признается, что это всё ложь. Мама не могла. Мама хотела жить. Она должна была жить. Эмилия больше не может видеть коньки. На все слова и предложения тренерши отвечает отрицательно, зная, что, пока мама не вернётся, она больше не встанет на коньки. Поэтому она ждёт. Проходит месяц, два, полгода. Эмилия примиряется с надгробием, с вечным алкоголем в их холодильнике, с непрекращающимися соболезнованиям, с тем, что её жизнь теряет всякий цвет. Но не с тем, что мама мертва. Она должна вернуться. Это же мама. Её мама. Проходит год. Мия больше не подпрыгивает от звонка или стука в дверь, Мия больше не сторожит прихожую, Мия больше не думает о коньках. Мия живёт несбыточной мечтой. Извиниться. Сказать, как сильно она любит её, как она продолжает надеяться увидеть её хоть в незнакомке, оказаться в том же тепле её рук, почувствовать что-то, кроме боли и ненависти к себе. Она не должна была ей звонить. Не должна была вообще думать о никчёмных коньках. Не должна была устраивать истерику маме, которая была готова на всё ради неё. Эмилия не должна была... Быть такой эгоистичной сукой. Мия привыкает. Жить в вине, упиваясь ей каждый день, сливаясь с ней в единое целое, не помня, как она жила без неё, без этого ощущения собственного безобразия и ничтожности. Эмилия всё ещё ждёт маму. Всё ещё ждёт чуда. Того момента, когда она наконец скажет, какая она дура, что она не заслужила такую маму, что в тот день умереть должна была она, что её жизнь ничто без неё, что... Боль слишком сильна. И Мия никогда не сможет выбраться из неё. Касания Сони вызывают тошноту. Мии нужно в душ. Соня пытается уговорить её поесть, но Мия даже не поднимает глаза на девушку. Ей больно. Больно от прикосновений, от тяжести неизмеримой заботы, которой Соня её опыляет, не думая о себе. От того, что Мия хочет оттолкнуть Соню так же сильно, как и упасть ей в ноги. Чтобы попросить прощения. Чтобы попросить наконец прекратить это всё. Хочется исчезнуть. Мия исчезнет. Совсем скоро. Всё превращается в пыль. Соня кричит. Соня садится на колени перед ней и пытается понять. Заглядывает в глаза, когда сама готова заплакать. Мия не отвечает. Ни в первый, ни во второй раз. Соня трясёт её. Соня не понимает. Соня не поймёт. Мия даже не может отвести глаза. Соня не заслуживает этого. Мия не заслуживает свою Соню. Соня хочет, чтобы она жила. Мия же давно ничего не хочет.

—

Её тело грудой костей, органов и прочих внутренностей человеческого естества тянуло вниз. Она же продолжала глядеть на горизонт, следить, как солнце целует море, медленно исчезая с глаз людей. Алёна бездумно потягивала приторный коктейль из трубочки, ощущая непосильную тяжесть и зыбкую невесомость. Будто её никогда и не было. Не было всех переживаний, нескончаемой боли, сожалений за то, над чем она никогда и не была властна, её тяжёлого груза в виде тела, её легкого счастья и бессмысленных радостей, её глупых мыслей... Алёна поняла, что всё это пустошь. Она никогда не хотела этого. Но продолжала верить, что это то, из чего она состоит. Продолжала верить в то, что разрушало её и отравляло каждый миг, когда она была близка к... Свободе. Она не сразу понимает, что давным-давно выпила весь коктейль, а когда осознаёт, с рассеянным удивлением оглядывает стакан, словно это было невозможно и новая порция должна была появиться сама собой. Выдох. Она отодвигает холодное стекло подальше, не понимая ни своего озноба, ни желания как-то заткнуть новую пустошь. Это непривычно. Она не думала, что после лёгкости будет это. Алёна оглядывает стакан, цепляясь взглядом за привычный след от её красных губ. Наверняка вся помада стёрлась. На автомате находит скудную косметику на дне сумки. И привычным движением рисует красную улыбку. Флакончик стучит о деревянный стол, когда Алёна наконец фокусирует своё внимание. — Заждалась, Алёнка? — с искренней от непомерной радости улыбкой спрашивает папа, садясь за стол напротив неё. — Там такая очередь перед банкоматом! Думал, заберу тебя только к вечеру! — он смеётся, оставляя телефон на столе. Алёна слегка улыбается в ответ. — Ну что? Вкусно? — он кивает на коктейль, а Алёна не может вспомнить его вкус. Сладко. Было сладко. С разговора... Про маму прошло пару дней. Алёна всегда считала, что после этого должен случиться взрыв планеты, комета расколет Землю и её крошки разлетятся по всей их необъятной Вселенной или человечество в ту же ночь захватят инопланетяне. Но ничего не случилось. И Алёна не знала, к счастью или к ужасу. Они больше не говорили об этом. Но теперь между ними не было напряжённости, отношения не походили на натянутую верёвку, что была готова лопнуть в любой момент от страха и переизбытка других невысказанностей. Теперь между ними почти не осталось и секретов. Почти... — Почему мы не говорим о маме? Папа с открытым взглядом и ртом замирает, смотря ей в глаза. Алёна видит ту же тоску, ту же измученную смертью любимой душу, то же нежелание осознавать, что о маме теперь можно говорить, а не разговаривать с ней. Но теперь это не останавливает Алёну от нескончаемых вопросов, важных слов, необходимых признаний их крошечной семьи. Теперь Алёна не может молчать. Больше для этого не осталось сил и желания. — Ты... — голос мужской, всегда казавшийся стойким, грубым, сильным по своей натуре, трогается. Алёна же ощущает, как и сама покрывается трещинами, прорехами, которые готовы разрастись до чёрных дыр и развалить её на части. — Никогда не спрашивала о ней. Алёна всем телом подается назад. С застывшими слезами и дрожащим от нахлынувших чувст голосом почти срывается на крик. — Я думала!.. — его слова ощущаются как оскорбление, как укор за её предельную осторожность. — Ты не захочешь говорить о ней! Теперь папа и сам казался обиженным. Алёна чувствовала, как трясется все её тело от нервов, как дрожит нижняя губа. — Алёна... — папа тянется, чтобы взять её руки в свои медвежьи ладони. Горячие. Она снова ощущает себя беспомощной девочкой, которая как никогда нуждается в родителе. — Алёна, — он с горькой улыбкой трясёт её ладони — Я был бы счастлив говорить о ней целую вечность... — таким тихим шёпотом, таким любовным голосом произносит он, а слезы текут у неё. Она и сама криво улыбается в ответ. — Она бы тебе понравилась... Очень! — он сглатывает, опускает глаза, Алёна сама гладит его мозолистые руки. — Она была прекрасной мамой. — едва слышно. — Она была бы лучшей мамой, намного лучше, чем я папой... — с сожалением и искренним раскаянием заканчивает он. И Алёна подскакивает с места, чтобы повиснуть на его шее. Уничтожить боль теплом объятий. Снова оказаться папиной дочкой, неугомонной принцессой. Алёна окончательно убеждается, что мама, воспоминания о ней никогда не были преградой. Она была ещё одной ниточкой в их крепкой светлой связи. Она была незаменимым кусочком их крохотной семьи. Мама всегда была любовью и никогда ненавистью и причиной для вины. Алёна никогда не могла быть её заменой. Она... Её продолжение. — Пап, ты самый лучший. — приглушённо, куда-то в его плечо. — Мне никакого другого не надо. Слёзы невозможно остановить, но так даже легче. Так Алёна понимает, что все ещё любит. Чувствует боль и любит. Маму, которая подарила ей жизнь, папу, который сделал её детство таким счастливым и ярким, бабушку, что никогда не пыталась стать второй мамой, но стала незаменимой опорой. Оказывается, она не одна. У неё всегда были они. Папа разрывает объятия и с любовью разглядывает лицо Алёны. Проводит ладонью по непослушным волосам, к которым Алёна больше даже и не прикасалась с того разговора. Бесполезно. Целует в лоб и стискивает в руках ещё сильнее. А Алёна с облегчением выпаливает. — Пап, а мне нравятся девушки. Некоторое время мужчина молчит, и Алёна с каждой новой секундой осознаёт, какая она дура. Она сказала это. Она сказала это вслух. Вслух. «Нужно пошутить. Сказать что-то ещё. Сделать вид, что...» Алёна должна отрезать себе язык. Сегодня же. Если после этого разговора сможет прийти в себя... — Я знаю. Мне тоже. — спустя вечность тишины слышен ответ, от которого становится даже хуже. В голове всё мешается в кашу. Алёна подпрыгивает на месте и отстраняется от него, чтобы посмотреть на лицо. — Что?! — она даже взвизгивает от неожиданности. — Что? — в непонимании спрашивает он, и Алёне кажется, что они разговаривают о совершеннно полярных вещах. Папа точно услышал правильно? Может, ему послышалось «двушки»? — Правда? Но... — со сбивчивым дыханием и растерянностью. Алёна не понимает, куда деть взгляд. Сердце точно перевыполняет суточную норму, пока Алёна пытается справиться с собственноручно созданными бедами. — Ну... Да... Они мне нравятся и... Пару секунд Алёна с замершим сердцем оглядывает отца, сглатывая. Ну, она уже начала? Верно? — Девушки. — последний шанс. Последний гвоздь в крышку гроба. Только вот чего? Их отношений? Или всех недопониманий? — Девушки. — повторяет он медленно, не отрывая глаз от неё. — Но, конечно, после твоей матери никого не было, и она... — Пап. — она перебивает. И еле шевеля губами, так осторожно, как это возможно, спрашивает: — Откуда ты знаешь? — и её пронизывает тихий ужас. — А бабушка?! Она тоже?! — Алёна хватается за голову, не представляя, как будет смотреть в глаза своей родной бабушке. Как теперь вернётся домой?! Да она же с неё три шкуры спустит! Ася её вообще больше не увидит! Но папа на все её слова только тихо смеётся и качает головой. — Нет, нет, она не знает, — успокаивает он и отнимает её руки от головы, чтобы Алёна не причинила себе боль. Но сердце всё ещё не верит, что опасность отступила. Алёна и сама не верит. Это точно реальность? — Давай не будем на старости лет беспокоить человека. — он подмигивает ей, и Алёна даже вздрагивает от того, насколько это всё похоже на детство. Беззаботный папа, строгая и пугающая бабушка, совместные секреты от властительницы дома и нескончаемое веселье. Алёна кивает, ощущая, как к глазам снова подступают слёзы. Это точно грёзы. — Ну а я... — он отводит взгляд, и сердце Алёны буквально становится бомбой замедленного действия. Ещё чуть-чуть и рванет. — Оказался у окна, когда ты со своей подружкой возвращалась домой... — Алёна больше не дышит. Больше не думает. — Ну и... Папа окончательно замялся от собственных слов и воспоминаний, и Алёна была ужасно этому благодарна. Она была готова расплавиться и распаться на атомы от стыда, попрощавшись с папой, Асей, друзьями. Ладони были так крепко прижаты к лицу, что перед глазами проявились искры. Или последний свет. В конце тоннеля... Она должна уйти из дома. Так больше нельзя. «И он всё видел! И ничего не сказал!» — И ты... — немного придя в себя, она приоткрыла щели меж пальцев. — Не против? — Алёна и сама не ожидала, что от шока у неё онемеют конечности, горло, рот, челюсть... — Что мы... Ну... — А я должен? — неловко спрашивает папа, и Алёна... В мгновение просто застывает во времени. Должен. Он же... Алёна с открытым ртом осматривает отца и впервые за столько лет видит не стену, не горе в родном лице, не усталость, а заботливого и понимающего, полностью принимающего отца. И ей становится значительно легче. Становится так легко, что больше у неё не остаётся ни одного страха, ни одного секрета. Всё оказывается так легко. Так просто... — Спасибо. — слёзы всё же скатываются с щек, но она даже не тянется их стереть. Это доказательство, что она пережила это. Что всё в порядке. Что всё будет в порядке. — Спасибо... Папа же смущённо улыбается в ответ. И его объятия всё ещё имеют власть над ней, возвращая её к маленькой девочке, которая знала, что она никогда не останется одна, пока рука папы совсем рядом. Они быстро расплатились наличкой, как и требовали, чтобы скорее оказаться дома и обсудить всё на свете, что заждалось их за эти пару лет молчания. И уже после выхода из кафе на телефон приходит сообщение от контакта «жена».

Жена

В сети

Как ты? Хорошо проводишь время? Купалась сегодня? Я скучаю Скинешь селфи?) Алёна, читая эти сообщения, хихикает и закусывает губу. С остатками стыда Алёна поглядывает на отца и искренне надеется, что больше никаких других сцен с Асей он не видел. Алёна почти не фотографировалась за эти недели...

Жена

Печатает...

Не можешь продержаться без меня и дня?)))

Да <3 )) Алёна улыбается ещё шире и включает камеру. И на пару секунд с осмыслением собственного вида глядит в экран. Совсем блеклые малиновые волосы, которые непослушной волной спадали на плечи, отросли, свежее и светлое от радости лицо, слегка смазанная помада, а самое заметное — блестящие глаза. Алёна сглатывает. Вдыхает поглубже и с дрогнувшим сердцем касается буйных волос, от которых веяло солёным морем и песком.

—

Кофе горьким вкусом обжигает язык и рот. Он иронично думает о том, что это, возможно, поможет ему поменьше говорить глупости. Повернув голову в сторону, Илья встречает ту же картину грустного пса. — Значит Мия не придёт? — скованно спрашивает он. Дэн угрюмо косится на него, и Илья даже без слов понимает лаконичный ответ. «Жаль... Её тут не хватает...» Илья сглатывает. Вспоминает чёрные кудри, глубокие глаза, спокойное, полное дзена выражение лица, эти тёмные повязки, улыбку, что точно могла совершить чудо и обрадовать Петрова. — До сих пор дуешься на неё? — Илья вливает в себя ещё пару обжигающих глотков. — Она... Наверное, волнуется. Вы же без ума друг от друга. — бормочет Илья, боясь даже взглянуть на парня. И что с ним такое? И почему Мии нет рядом? Илья молчит, и в ответ ему одна тишина. Но он всё же поднимает взгляд. Денис слегка кривится, хмурит брови, поджимает губы. Исаев никогда бы и не подумал, что сможет увидеть столь серьезного, сурового Петрова. Такого... Трогательно одинокого. Значит молчание. Илья закусывает щеку изнутри и хмурится, но больше от какой-то досады, что так и не смог разговорить несчастного клоуна. — И что ты в ней нашёл... — еле двигает губами Илья, телом ощущая, как Денис всё же тронулся от его слов. Маленькая победа. — Кто она такая? — исподлобья, смотря на Дэна, вопрошает Илья и уточняет: — Ну, Женя эта ваша... Я пропустил момент, когда она тут тусовалась, а вы о ней так говорите, будто она, — Илья поджимает губы и качает головой из стороны в сторону, подбирая наиболее точное выражение, — принцесса Диана! — от яда в голосе избавиться было невозможно. Он и разучился говорить по-другому. Илья и правда не понимал. Столько суеты вокруг... Какой-то амёбы, которая внезапно исчезла. Столько страданий и метаний. Илье даже сложно представить, что за личность тут была, что даже после её внезапного ухода все продолжают носиться с этим. Хотя и предпочитают больше тревожиться в тишине, чем правда заявлять в полицию и искать пропавшую... Значит жива. Значит и правда решила "бросить" их и своего ненаглядного клоуна. Илья снова переводит взгляд на Дэна, и в горле становится сухо. Оправдания сами собой полились изо рта. — Ну, мне просто интересно стало... — Илья сглатывает, не понимая, что делать в такой ситуации. Он же не разревется прямо тут? Да ну нафиг, не разревется же?.. — Ты чего?.. — Илья неловко отдергивает руку от горячего кофе и так и оставляет висеть её в воздухе. А что ему делать? Что вообще нужно делать в такой ситуации? Кажется, Петров был на грани тех самых слёз и фингала на лице Ильи. Исаев сглатывает, рука дёргается в попытке поддержать парня хотя бы прикосновением. Но Денис внезапно смягчается, и на его бледных губах появляется та влюбленно-горькая улыбка. — Женя... — точно с придыханием зовёт он, впервые произнося хоть что-то. И этим что-то оказалось имя «той самой». Он усмехается, хмурясь словно от физической нестерпимой боли. — Была такой тихой, ну просто серая мышь. — теперь и совсем заливается тихим смехом, озадачивая Илью. Явно не то, что говорят о своей любви всей жизни. — Но... Она очаровательна. Знаешь, — Дэн резко поворачивается к Илье, пытаясь отыскать хоть какое-то понимание. — она не смотрит на тебя. То есть... Смотрит, конечно. — таким сокровенным шёпотом, что Илья тушуется. Неужели ему так нужен был собеседник? И он правда решил, что Илья — лучшая кандидатура? — Но... Всегда будто вглубь, не зацикливаясь на банальных вещах. Денис вновь кривится всем лицом от фантомной боли. — Или я всё выдумал... И она... Никогда не хотела знать меня. — Денис сглатывает. Илья же, оказывается, впервые вдыхает за пару секунд. И когда он замер в ожидании? — Просто... Женя... Обычная, но... Она понимает меня. Я... Думал, что понимала. — и ещё тише — А что я понимаю её. — и вновь эта несчастная усмешка. — Женя очень талантлива. У неё были чудесные рисунки, она даже Мию углем нарисовала! Представляешь? — с настоящим неприкрытым восхищением проговаривает Дэн, убежденный, что Илья должен поверить ему на слово. Илья же сжимает горячий стаканчик сильнее и задумывается о том, нужно ли было спрашивать о Жене вообще. Денис укладывается на барный столик и со стеклянными от блеска глазами продолжает. — Любила это кафе, даже когда тут были одни голые стены, сидела в углу— улыбается чему-то своему. — Заказывала почти всегда одно и то же: черный чай и шоколадные маффины — сидеть могла по часу, а ещё никогда... — он замолкает, будто заклинивает. Сжимается, закрывается в самом себе ещё сильнее. — Не любила смотреть глаза в глаза. — заминка, голубой взгляд меркнет насовсем. — Она была незаметной, но такой понимающей и искренней, всегда готовая помочь. Соня скучает по ней. Мы все. — Денис вовсе прячет лицо в руках, и Илья окончательно теряется. Да ну. Он не мог разреветься... Рука Ильи нерешительно касается широкого плеча. Горячий. Илья вздыхает, не понимая, как его вообще угораздило... Слегка гладит Дэна по плечу и отводит глаза. Если бы тут была Мия... Илья усмехается собственной мысли. «Она бы похвалила меня? Объявила бы послом дружбы?..» — А ещё она смеялась над твоими тупыми шутками и считала тебя смешным. — тихо проговаривает Илья первое, что приходит ему в голову. Возможно, ему прилетит, а, возможно, Дэну станет легче. Есть вероятность того, что случится и то, и другое. Может, хотя бы пар выпустит. Денис слегка трясётся всем телом и с мучительной болью от воспоминаний поднимает лицо на Илью. — Она звала меня клоуном. — словно ему наступили на глотку. Илья вздрагивает от звонкого смеха парня и взгляда стеклянных глаз из-под волос. Но решает не отступать. — Так ты он и есть. — с ядовитой мягкостью говорит Илья, приближаясь и с наигранной заботой поглаживая Дениса. Дэн с раздражением скидывает руку с плеча и отдаляется всем телом. Но Илья, пристально наблюдавший за его реакцией, видит, что делает он всё это с ухмылкой. Со... Спокойной душой? Илья не понимает самого себя. Но теперь кофе приятно горчит на языке, когда он прикладывает стаканчик к губам. — Они страшные. — шепчет Дэн, всё ещё находившийся на грани реальности и воспоминаний. Глаза говорят за себя. Илья лишь на секунду отрывает губы от кофе, встречаясь косым взглядом с Денисом. — Да что ты говоришь. — легко произносит он, чтобы через секунду вновь пригубить кофе. Вернуть ответную колкость Дэн напросто не успевает. На всё кафе кричат колокольчики и Дэн тут же оборачивается за спину, а потом на сто восемьдесят градусов. Илья же только успевает повернуть голову, как встречается с грозной и... Такой же несчастной? (У них что, эпидемия какая-то?!) Соней. Красная от слёз, помятая видом и даже одеждой, она с нескрываемой злостью подходит прямо к Денису и почти кричит: — Если ты сейчас же не поговоришь, — истерические нотки проскакивают в каждом слове, и Илья готов поклясться, что девушка только отошла от истерики, но уже находилась на грани второй... — с ней, то я!.. — судорожный вздох. Денис оказывается совсем рядом, давно покинув барный стул и оставив Илью одного. Но даже так выглядел растерянно, как себя чувствовал Илья. И как успокоить эту девчонку? — Заставлю тётю Марину!.. — она так и не смогла закончить, спрятав лицо в ладонях. Илья и сам соскакивает со стула, не понимая, как теперь привести в чувства ещё и её. «Что-то с Мией? Она же не попала в больницу опять? Она же... С ней всё должно быть в порядке...» Теперь он пытается успокоить самого себя. Класс. Что ж за день такой?! — Тихо, тихо, тихо.. .— шепчет Денис, заключая блондинку в объятия. По сравнению с ней он кажется огромным, а она ещё более хрупкой. Хотя Илья никогда не назвал бы Дениса сильным, а Соню хрустальной. — Мия снова что-то выкинула? — он пытается заглянуть Соне в глаза, но та лишь качает головой, продолжая скрывать своё лицо за ладонями. — Хорошо, хорошо. — он продолжает гладить Соню по волосам и спине, даже умудряясь уткнуться ей в макушку. Два несчастья. Илье остаётся только радоваться, что он не сходит с ума от других людей, как эти... Влюблённые. — Я поговорю, поговорю. Не плачь.