Любовь среди боли

Всемогущий, ты выдумал пару рук,

сделал,

что у каждого есть голова, —

отчего ты не выдумал,

чтоб было без мук

целовать, целовать, целовать?!

«Облако в штанах»

Ноги были быстрее мыслей, осознания всех действий. Она не знала, что с ней. Не знала, что с рассудком, который был на грани. Она не знала, что говорить, как себя вести, что должна чувствовать. Что должна делать в этой ситуации. Но она понимала, что нужно сделать хоть что-то. Колокольчики стонут над её головой, когда из сознания исчезают какие-либо сомнения. Она не оставит всё, как есть. Соня не позволит. «Это не может случиться...» И ей совершенно неважно, что подумают об этом Мия, Дэн и кто-либо ещё. Если этого требуют обстоятельства, то она... Залезет не в своё дело, в чужие отношения, но заставит поменяться хоть что-нибудь. Она устала. Каждый раз она решала, что больше не будет, что слёз не осталось. Но их оказывалось ещё больше, чем в прошлый раз. Она была зла. Она ненавидела всё и всех. И даже Мию. Её она ненавидела по-особенному. С сильнейшим чувством любви и ядовитой боли. Ненавидела за пустые глаза с мешками под ними, хотя она спала, спала, спала и спала! Ненавидела за губы в крови, на которые было даже невыносимо смотреть, ненавидела спутанные волосы, к которым та не давала и приблизиться Ненавидела, что Мия теперь запрещала касаться себя. Ненавидела её измученные глаза, которые умоляли об обратном. Ненавидела каждый шрам на её руках. Ненавидела её квартиру, которая с каждым новым приходом выглядела ещё хуже, ещё сильнее напоминая саму хозяйку. Ненавидела молчание Мии, которое было хуже любых наказаний, невыносимее пыток. Ненавидела каждую неизвестную дурную и явно отвратительную мысль, которая отпечатывалась на её лице, её состоянии. Ненавидела за грязь под ногтями, битую посуду в раковине, старую тухлую одежду, постельное белье, скомканное в груду, в которой Соня снова и снова, снова и снова находила Мию. А ещё мусор. Как же она ненавидела мусор. Соня ненавидела эту квартиру. И каждое возвращение в неё. Но всё равно не могла оставить её. Казалось, Соня возненавидела всё. Всё, что окружало Мию. Весь хаос, который теперь стал частью её обыденности. И Соня ненавидела её. Правда... Ненавидела. За то, что хотела остаться. Продолжить держать за руку, готовить для одной улыбки, заглядывать в тёмные глаза, в которых всё ещё хранилась вся любовь её мира. Это она ненавидела, пожалуй, больше всего. Это было сильнее её. И поэтому, оказавшись в кафе, наконец-то взглянув на Дэна, Соня становится смелой настолько, насколько это возможно. Насколько позволяют её силы. Но этого опять становится недостаточно. Денис пытается успокоить. Привести её в чувства. Но она давно не была в порядке. Она больше не могла видеть Мию такой. Соня больше не могла находиться рядом с такой Мией. Но и один на один с собой было невыносимо. Соня еле удерживается на ногах, когда её пропихивают в кладовку. Слышен щелчок замка. Она поворачивается и видит, как Дэн убирает ключ обратно в шорты. И тут же возвращает своё внимание к ней. Осторожно усаживает на табуретку и садится на колени. Но вопросы задает не он. — Что с Мией? Ты чего ревешь? — Соня тупо поднимает глаза на Илью и будто впервые замечает. Он почти нависает над ней. Требовательно и взволновано ожидая немедленного ответа. Будто от этого зависела его жизнь. Соня хочет закрыться. Вернуться назад. Забыть весь ужас. Но с бессилием продолжает выносить взгляд Ильи. Такие же карие глаза... — Илья! — шипит Дэн, и тот резко оборачивается на Петрова. И с новым, боязливым взглядом Илья оглядывает Соню. Словно она раненое и беспомощное животное. Она же не понимает ни первого взгляда, ни второго. Денис гладит её ладони, и Соня вспоминает, зачем пришла. Дрожащими руками прикасается к холодным щекам и даже удивляется. Она не прекращала плакать. Слёзы всё ещё текли из глаз. Хочется даже рассмеяться, но с губ срывается только выдох. Сбитое дыхание после слёз разрывает тишину этой комнатушки, и Соня правда пытается успокоиться. — Ну-ну, хватит, Сонич, не надо реветь. Мы же тут. Рядом. — тут же шепчет Дэн и хочет обнять, но, сидя на коленях, и не представляет, как это сделать, Соня видит это по его лицу. И ей хочется смеяться. Похоже Дэн что-то замечает в её глазах и улыбается её зарёванному лицу. — И... — всхлип, и Соня с недовольством корчится от осознания, что теперь организм должен прийти в себя. Она постаралась как можно спокойнее вдохнуть. — Сейчас принесу воды. — подскочил Дэн, и Соня даже не успела что-то выкинуть. Они с Ильёй остались наедине. Илья с растерянностью несколько секунд тупо смотрит на закрытую дверь, а потом на неё, и Соня пододвигается на этой малюсенькой табуреточке. Илья выдыхает. И плюхается рядом, но на пол, из-за чего Соня теперь смотрит на его темную макушку. — Лучше? — приглушённый голос эхом отдается в малюсеньком помещении. И Соня шмыгает носом. — Да не очень. Илья хмыкает и задирает голову. — Привыкай, малышка, это жизнь. Соня вздрагивает от такого тошнотворного обращения и даже кривится. Смотря на тёмную макушку, она возравщается к его странному взгляду при словах о Мии. Соня закусывает губу, понимая, что тот взгляд был больше, чем беспокойство. Что он гадко, со скрипом когтей прошёлся по сердцу. Ей не хотелось думать о чём-то... Подобном. Но мысли сами лезли в голову и... Ответить ему она не успевает. В комнатку врывается Дэн и уже несётся к ней с водой. — Спасибо, — на выдохе проговаривает Соня, чтобы залпом залить в себя весь стакан. Дэн же по примеру Ильи усаживается на пол, но напротив неё. И его ногам катастрофически не хватает места, из-за чего где-то он путается в ногах самого Ильи, а где-то в ножках табуретки. — Глиста. — пыхтит Илья и резко пихает Дэна ногой, чтобы тот хоть как-то уменьшил свои габариты. — От глисты слышу! — с обидой возмущается Дэн и подбирает подбитую ногу ближе. — Вы все какие-то подростки-переростки. — подметила Соня, и парни со взлетевшими бровями уставились на неё. — То, что тебя недокормили в детстве, не значит, что... — закончить Илье не дал удар от Дэна — Ай! Придурок!.. Дэн получает едва заметную улыбку в благодарность. По его глазам Соня понимает, что он заметил. — Так что с Мией? — всё же спрашивает Дэн, и Соня пытается вдохнуть, но кислород просто перекрывает. — Она... — спрятать глаза в этой каморке кажется чем-то невозможным. А, может, так и есть. С Мией никогда не было легко. Иногда с ней было просто невыносимо. Соня привыкла. Соня уже поняла и приняла, что с Мией никогда не будет просто. Такой она человек... Но и Соня была не той, кто так просто отступал. Она любила. Любила Мию, их отношения, каждую улыбку, которую принесло время рядом с ней, Соня не была готова и способна расстаться с этим. Именно поэтому она пришла, именно поэтому она готова на всё, чтобы помочь Мии, привести её в чувства. — Ты знаешь, что с ней бывает непросто. — Соня подается вперёд и видит, как в глазах Дэна отражается понимание. То самое! То искреннее и близкое ей понимание! — Но... — Соня вдыхает ещё глубже. Хотя и лёгкие кричат о том, что слишком больно. Невыносимо. — Кажется, сейчас всё хуже обычного. Голос дрожит, Соня и сама не понимает, как, но её снова бросает в дрожь, в воспоминания о ней, в осознание, что она оставила её. Соня пытается вдохнуть. Она не хочет возвращаться. Она не хочет к ней. — Я бы не стала лезть в ваши отношения, в вашу ссору!.. — слабым, тонким от эмоций голосом Соня начинает тараторить, пытаясь достучаться до Дэна, хоть до кого-нибудь! — Но ты должен поговорить с ней! Ты нужен ей! — плечи Дэна подпрыгивают, и на его лице отражается обида с тревогой. — Я... Я бы не стала просить просто так. Я знаю, что для тебя значат гитара и мама, но я также знаю, что для тебя значит Мия. Мы не можем потерять ещё и её! — Соня пытается докричаться до него шёпотом. Его будто ударяет в грудь. Соня попала в цель. Теперь осталось надеяться на хороший исход. — Значит Вишнёвой ещё хуже? — тихо, с хмурой складкой между бровей спрашивает Илья, и Соня с запоздалым осознанием понимает, что Илья волнуется о Мии больше, чем она могла ожидать. — Думаешь, мне не плохо? — тихо, но с ядом выдает Денис, вмиг становясь грозным и совсем не дружелюбным. Соня впивается ладонями в края табуретки, ощущая, как вся комната сужается до них двоих. — Думаешь, я хочу "потерять ещё и её"?! — он передразнивает её, и Соне хочется сбежать от этого взгляда. Денис с каждым словом сильнее подается вперёд, а Соня не понимает, куда деть своё тело, эти бесполезные части тела...— Мии всегда плохо! Ей всегда становится хуже! И что?! От этого у других меньше проблем?! Денис подскакивает с места. А Соня примерзает, боясь и моргнуть, не сводя глаз с разъяренного парня. — От этого мне должно стать легче?! Поэтому вы забыли Женю?! Решили не думать о ней! — Дэн... — рядом с ним оказывается Илья и напряжённой рукой пытается обратить внимание на себя. Соня забывает дышать. Не понимает, когда и сама встаёт на ноги. Когда из горла вырываются слова, которые даже не успели прозвучать в голове. — Думаешь, я не скучаю по ней?! Думаешь, я не жду ее?! Не пишу по пятьдесят сообщений на дню?! Да?! — на глазах слёзы, его же лицо застывает в неопределенной гримасе расстерянности и шока с примесью остатков злости и обиды. — Только у меня Мия рядом есть! Я не могу волноваться за них обеих! — Соня и вовсе не сдерживает слёз, новой истерики, мыслей о том, что с каждым новым словом ей тяжелее стоять, дышать, думать. — Мия хочет умереть! Она хотела этого вчера! Сегодня! — с пеленой перед глазами Соня бросается на Дэна, пытается ударить кулаками в грудь, но чувствует, что её максимум, крохотный толчок. — Я боюсь, что завтра я и совсем её не увижу! — пытается ударить вновь. Но чувствует, как её придерживают. — А ты обижаешься и думаешь об одной Жене! — Успокойся ты уже! Соня! — Илья пытается осторожно взять её за плечи, чтобы оттащить от застывшего Дэна. И это оказывается такой простой задачей. Соня была слишком слабой, чтобы сопротивляться, слишком уставшей, чтобы продолжать... Всё это! — Что тебе нужно? Как тебя заставить поговорить с ней?! Что сделать? Что?! Илья резко оборачивает её на себя, впиваясь пальцами в плечи. — Он поговорит с ней. Успокойся. Всё... — видно, как и самого Илью трясёт от переизбытка эмоций. Его голос выдает оголённую тревогу. — Всё будет хорошо. С Мией... Всё будет нормально.

—

Она знала, что они не идеальны. Что имеют свои недостатки. Что продолжат ранить её и задевать за слабые места. Подвергать доверие сомнению. Они же семья. Те, кто желает ей всего самого лучшего, хотят прекрасного будущего и роскошной жизни по всем канонам их семьи, традициям родины. Хотят, чтобы её голова была заполнена лишь небольшими семейными заботами, салонами красоты и любовью к мужу. Зачем им личность? Зачем им лишние проблемы? Рот, который было невозможно заткнуть так просто? Как жаль, что они видели в ней лишь мясо, тело, которое в любом случае будет принадлежать мужчине. Отцу, брату, мужу, сыну. Она всегда будет на привязи. Прислугой для тех, кто готов сделать все возможное, чтобы она забыла о том, что могла когда-то мыслить. Быть такой же, как и они. Дилара не могла, не смела мириться с этим. Её считают дурочкой, той, которой нужно повзрослеть, дорасти, понять истинное женское счастье. Что быть женой — самое лучшее, что может с ней случиться. Дилара же с ужасом понимает, что всё ближе к тому моменту, когда её с лёгкостью и особой радостью запихнут в ковёр. Обычно она сильнее, обычно она терпеливее. Она пытается мириться со словами, которые ранят не хуже огнестрельного. Но сегодня она просто не выдержала. Пальцы дрожат и не попадают по нужному номеру с первого раза, но Дилара всё же слышит гудки и знакомый голос. — Слушаю. Что такое, Дил? — Василиса звучит бодро. Не занята. Диларе хочется смеяться, в одно мгновение её проблемы кажутся ей мелочью. Ещё одной раздутой причиной для слёз. Но она вспоминает взгляд отца, лицо мамы. Что они не верят в неё. Не видят в ней... Хоть кого-то. — Ты можешь прийти? — голос срывается на истеричный, Дилара не может это контролировать. Она ничего не может контролировать. — Я на стадионе... — Дилара оглядывает пустое поле, всю улицу, — Где-то рядом со школой у моего дома. — она говорит так быстро, что сама еле поспевает за мыслями. Будто не хочет слышать ответа. Будто отказ Лисы и вовсе невозможен. Но всё же берёт секунду, чтобы вдохнуть. — Что? Дилара, что случилось? Почему ты?.. — от волнения Василиса и сама начинает тараторить. — Пожалуйста... — шёпотом просит Дилара в трубку и сбрасывает. Слёзы снова сами по себе захватили её. Снова погрузили в самое неприятное и отвратительное. Она пытается стать меньше, незначительее, словно так часть боли схлынет. Закутывается в кофту на два размера больше неё, ведь это было первое, что попалось под руку, когда она сбегала от семьи. Дилара выдыхает. Пытается отвлечься на запах толстовки. «Морская свежесть» после стирки и всё ещё что-то чужое. И понимает, что в неё умещается намного больше боли, чем она способна выдержать. Слёзы вытирает длинным рукавом и не представляет, как возвращаться домой. «Если Василиса придёт... Могу попроситься на ночёвку». Холодный ветер проходится по плечам и оказывается в самой девушке. Щеки неприятно жжёт от ощущения невысохших слёз и предвкушении, как они обратятся в сосульки. Если летом так холодно, то что будет твориться зимой? Диларе хочется посмеяться с собственных мыслей. Она снова поссорилась с родителями и не знает, где ночевать, но думает о погоде. Выдыхает и с пустотой в лёгких поднимает глаза к небу. «Сегодня растущий полумесяц...» — Дилара! Дилара чуть не подпрыгивает на месте от крика Василисы. Оборачивается на неё и с раскрытыми глазами наблюдает за тем, как Василиса, запыхавшаяся и красная, поднимается по ступеням на пластиковые трибуны. Дилара также успевает заметить и Васю, который еле улыбнулся ей и решительно встал на месте у трибун. — Ты что тут забыла! Почти час ночи! Опоздала на игру?! — возмущается подруга над сидящей шокированной Диларой. И правда пришла. Так быстро. Василиса вскоре садится рядом и начинает тереть конечности Дилары. — И почему так легко одета?! Заболеть хочешь, чтобы не переться на первое? Нет уж! Вася у меня пойдет, а ты тем более! Дилара смеётся и роняет голову на плечо Лисы. — Пойду я, пойду... Между ними на некоторое время наступает тишина. Обе собираются с мыслями. — Дилар... — Они сказали, что я всё равно выйду замуж. Высшее мне ни к чему. Хотя... На рынке невест лучше быть менее тупой. — Дилара издает тухлый смешок. — Невероятно. Они правда хотят, чтобы я нашла себе мужа уже в восемнадцать. Чтобы... Что? Нарожать детишек и стать ничейной дочерью? Прислугой? Жить в семье мужа и прислуживать его родителям? Слёзы снова выступают из глаз. Дилара хватается за руку Лисы. Это был Ад наяву. Как они могут думать, что она правда желает женского счастья? Что она может жить только этим? Она пытается заткнуть мысли, заткнуть эту дыру, что с каждой секундой становилась больше. И как бы горько ей ни было признавать это, но разве у неё был другой путь? Дилара не представляла ни одного смутного сценария собственного будущего. Она не видела себя в нём. В ней не было огня той самой жизни. У неё не было целей. Дилара не видела себя нигде, кроме круга собственной семьи. Ярлык старшей сестры стал настолько важным в её жизни, что она давно потеряла из виду саму себя. Она пытается вдохнуть, но лёгких катастрофически не хватает. Или сил, чтобы сделать это. Дилара не могла даже ничем противостоять им. Разве она знает, куда идти? На что готова потратить всю жизнь? Всю себя? Насколько глупо в её ситуации отрекаться от семейной жизни, которая сейчас представляла главную ценность? И всё же... Она хотела найти себя. Прийти к маленькой искре. Понять хотя бы какую-то часть. Но Дилара всё ещё не знала, как правильно, что нужно ей, что нужно для её счастливой жизни. Неуверенность ставила невидимые препятствия. И она не понимала, как их преодолеть без веры в себя. И где найти эту веру, если единственные близкие желают тебе путь с известным концом? — Я не хочу туда возвращаться... К ним... Некоторое время они молчат. Василиса, видимо, выжидая всей исповеди Дилары, принимая роль немого слушателя. А Дилара, потому что у неё не осталось ни слов, ни сил, чтобы объяснить весь тот рой мыслей, который был в её голове. Она любила свою семью. Любила маму, что не могла понять, почему Дилару так пугает её жизнь, любила папу, что не мог свыкнуться с осознанием того, что у Дилары тоже есть своё мнение. Любила иногда такого придурошного Дамира и вредную Дану, которая закатывала глаза на каждую её истерику. Любила. Но не чувствовала этого в ответ. — Пойдем к нам. — Василиса оглаживает её спину, и Дилара с сомнением поднимает на неё глаза. Лиса улыбается ей. — Накормим тебя подгоревшей пиццей с ананасами. Дилара смеётся, смахивая ресницами остатки слёз. — Ужасно звучит. — Я знаю. Вася постарался. — с той же улыбкой соглашается Василиса, и Дилара тянется к объятиям, в которых она так нуждалась. Как хорошо, что у неё есть они, как хорошо, что она решила позвонить. Уже спускаясь, Василиса спрашивает. — И где ты достала эту толстовку? Она какая-то огромная, и я её не помню... — Точно! — уже на последней ступеньке Дилара почти кричит. — У тебя есть номер того парня из кафе с маленькой сестрой? Который ещё с твоей коллегой общается... Как её... Мией! Василиса же, оглушенная и ошарашенная, с раскрытыми глазами качает головой. — Но я могу... — неуверенно начинает она. — Спросить у самой Мии.

—

Она привыкла к этому. К этой беспомощности. К этой отвратительной тошноте. К тому, как её воротит от самой себя. К тому, что дальше её ждал только один конец. Привыкла и к боли. Наверное, даже приняла, решила, что та её безликая и ближняя подруга. Раны не заживали, а когда смели решиться на это, жизнь снова с ещё большей силой выдавливала на них соль. Привыкла и к тому, что никогда и никого не было. Что она сама. Что только ей. Что по-другому уже и не представляется. Только она и это невыносимое чувство. Осознание, что её никто не вытащит. Что пора принять поражение. Это не сказка. Не история, где в конце все жили долго и счастливо. Но... В этот раз случилась она. Та, что разрушила привычную клетку одиночества. Та, что продолжала дышать в затылок, хватать её за руку, разговаривать, хотя уже давно перестала слышать что-то в ответ. И самое страшное, что Мия не хотела, чтобы она уходила. Что Мия знала, что она должна. Что Соня не заслужила этого... Что Соня должна была давно понять, что это конец. Им пора прекратить делать вид, что всё ещё можно спасти. Мия не знала, когда и где, но чувствовала, что это скоро закончится. И её забота, и её улыбка, от которой хотелось отвернуться, настолько она была до боли любящей, и её прикосновения, что точно могли бы вернуть к жизни, заставить поверить, что жизнь всё ещё есть. И поцелуи, и их воспоминания, и чай, который она заботливо оставляла и умоляла выпить хотя бы это, и взгляд влюбленной зелени, кричащий о надежде, о том, что они справятся. Но Мия не отвечала. Ни на поцелуй, ни на воспоминания, ни на вопросы. Это должно закончиться. Погибнуть. Как и всё, что у неё когда-то было. Что делало её счастливой. И всё же она держалась за это, как могла. Сглатывала при прикосновении к руке, в глубине ночи снова и снова прокручивала моменты, когда улыбка Сони делала трещину и можно было увидеть злость или даже обиду на Мию, когда та прикусывала губу и явно сдерживала саму себя. Мия всё же замирала всем телом от её взгляда. Красные от слёз и, кажется, ядовитой обиды глаза уже как неделю с такой яростью и упорством смотрели на неё. А Мия всё равно умудрялась находить там самые нежные чувства. Умудрялась думать, что даже так её Софи остаётся самой чудесной. Что даже так ей всё ещё хочется дотянуться до неё. Но Мия молчит. Мия принимает своё душевное наказание. Муку, что потрошила все её внутренности. Она безвольно принимает заботу Сони, её бессмысленные завтраки, обеды и ужины, кружки ароматного чая, мягкие поглаживания по спине и другим частям неуправляемого тела. Она принимает это так же, как и приближающийся конец. Иногда, когда у неё появляются хоть какие-то силы, Мия чувствует слезы. От обиды за Соню, что будто пленница вынуждена страдать от Мии, находясь рядом. От того, что она могла бы провести последние дни лета как следует, а не направлять все свои силы на разлагающийся рассудок Мии. Она не до конца способна понять Соню. Не может понять и саму себя. Но она чувствует, что Соня должна отпустить её. Отпустить вообще... Всё. Мия всё же отвечает встревоженному дяде, который настойчиво писал и звонил, пытаясь разузнать, что там у неё за душой. Пишет первое, что приходит в голову. Что устала и хочет отдохнуть. Чтобы не приходил в квартиру. Не тревожил. Не хочет видеть ответ. Она предпочитает думать, что он слишком осторожен, чтобы нарушать её просьбу. И Мия понимает, что осталось одно дело. Поэтому она всё же встаёт. Всё же дожидается её прихода. Видит удивление и проблеск безмерной радости. — Мия! Ты!.. — Соне сложно даже дышать от переизбытка эмоций. — Встала! — Соня делает глубокий вдох и хочет подбежать ближе, чтобы обнять её. Но передумывает в последний момент и теряется. — Ты, наверное, хочешь есть... Я сейчас приготовлю. — заторможенно идёт в кухонную зону, потом снова поворачивается на Мию, хочет сделать шаг к ней, но вновь меняет направление. — Боже, нужно прийти в себя... Мия пытается собрать себя в кучу. Приложить все крохи усилия, чтобы сделать несколько шагов к Соне. Заглянуть ей в глаза, где сейчас образовалась гремучая смесь радости, обиды, расстерянности, любви, непонимания действий Мии. Чтобы задать простой вопрос. — Давай расстанемся?