Любовь среди боли

Её дыхание было громче гула улицы. Рева машин, музыки магазинов, лая собак. А вместо сердца бомба замедленного действия. Было тяжело. Дышать. Чувствовать, как всё сильнее тянет к земле. Чтобы окончательно развалиться. Остаться бесполезной вещью на тротуаре на виду у прохожих. Вспоминать тот взгляд... Те глаза Мии и знать, что даже ложь не спасет ситуацию. Правда же раздирает горло при одной только мысли, что... Она может произнести это вслух. Она не хочет возвращаться обратно. Не хочет беспокоить Мию, которая одними своими касаниями заставляла позабыть о всех проблемах, о всех... Мыслях. Мия не заслужила. Мия только пришла в себя. Мия... Её нежная, мягкая, волшебная Мия. Она тянулась к ней. Соня же пыталась вызволиться из собственного сознания, из клетки, которая лишала способности даже дышать. Она не хочет делать и шага вперёд. Там её ожидает дом. Там её ожидает комната. Улыбка матери. Родительская забота. Уроки, тишина, полное раздолье для собственных кричащих мыслей. Их не остановить. Они душат её изнутри. Они заглушают весь мир, заставляя её поверить в то, что выхода нет. Лишь крохотная комнатка и её сознание. Оставаться на месте. Невозможно вечно. Необходимо. София пытается сделать вдох, но лишь сильнее задыхается. Словно набирает воду в лёгкие. И всё же делает шаг. У неё нет выбора. Её ждут. Ещё один. Что-то кричит, вопит изнутри, разрывает мозги от мысли, что ожидает её дома. Ещё пару. Становится даже легче. Она идёт бодрее. Улыбка. Мама не должна видеть её расстроенной. У неё всё хорошо. Крыша над головой, живые, здоровые родители, горячая еда, даже своя комната! У неё есть дом. Крепкая семья. София знает это. София ценит это. София просто хочет сбежать в объятия, где все руки будут в шрамах, просто хочет окунуться в черный ворох волос, просто хочет почувствовать... Тепло. Тепло своей девушки. Своей девушки. Это просто смешно. Соня так близка к своему дому. Соня замедляется. У ног ластится нечто, из-за чего она почти спотыкается. Замирает. Осознаёт в полной мере, что больше не желает двигаться. Оборачивается на пушистое нечто. — Пёрышко... — на последнем издыхании. София оглядывается по сторонам. Никого. Садится на корточки и берет хрупкого кота на руки. — Как давно мы с тобой не виделись! — в её руках будто самый маленький и мощный мотор, Пёрышко ластится так, как только может, чтобы показать всю свою радость от встречи. — Как ты поживаешь? Такой ласковый... Кот продолжает с особой настойчивостью ластиться, тычется прямо в грудь. Соня же прижимает теплый комочек ещё сильнее. Они так нуждаются в тепле. Неужели он всё ещё одинок? Никто так и не приютил его? Никто не смог разглядеть его добрый взгляд? Насколько он ласковый? Почти ручной. Никто... Никто так и не подарил ему дом. «А тебе пора возвращаться... В свой». София сглатывает. Она и правда... Слишком долго оттягивает момент. Ей же придется где-то ночевать. Это даже смешно! — Ну... Мне пора... — тихо, точно уговаривая. Соня отрывает когти Пёрышка от свитера, старается не вслушиваться в кошачью мольбу, отпускает на холодную землю. — Домой... Пёрышко... — она встаёт на ноги, пытается сделать шаг вперёд, но кот продолжает виться у ног, мешает отойти и бросить в очередной раз. С щек стекают слезы. — Мне пора... Пёрышко... Она всё же делает шаг шире. Отрывается от кота, но всё ещё слышит его мяуканье, кошачий крик, просьбу вернуться. Но даже несмотря на раскаленные слезы, Соня не оборачивается. Она больше не чувствует руки, сжимая лямки рюкзака. Телефон заранее кладет в карман штанов, хотя по сути это бессмысленно. Но это спасет от новых трещин. Руки дрожат, когда она открывает дверь в подъезд, продолжают дрожать и когда Соня нажимает на номер своего этажа в лифте. В последнее время она чаще поднимается по лестнице, но... Она и так провела слишком много времени на улице. Уже подозрительно. Только перед дверью квартиры вспоминает, что успела расплакаться и в срочном порядке пытается убрать любые признаки слабости. Маме бы не понравилось видеть её расстроенной. Сделать ещё один вдох Соня не успевает. Мама распахивает дверь прямо перед носом. Ждала. — Явилась всё-таки! — с нервной улыбкой она оглядывает её с головы до пят. Соня забывает, но тут же исправляется. Старается улыбнуться. Кивает. — Прости... Маршрутку пропустила... — голос лишь слегка, на мгновение дрожит. Мама впивается в неё взглядом. Отрывает дверь шире, чтобы она смогла пройти. Соня переступает через порог. Сейчас придётся покушать, потом убраться, затем уроки... Мама терпеливо ожидает, пока она разуется, но не даёт пройти в комнату. Сразу вытягивает руку. Соня даже на секунду теряется. Прямо тут? Поднимает глаза, хотя понимает, что это бессмысленно. Ничто не изменится. Мама смотрит настолько бесстрастно, насколько это возможно. Как она и любила. Неудивительно, что их с папой бизнес пошел в гору. Её брови слегка вздёргиваются, Соня протягивает свою сумку. А через секунду наблюдает за тем, как все учебники, тетради, небольшая канцелярия летят на пол. Прямо в её ноги. Мама трясет с таким усердием, будто хочет извлечь из сумки больше, вещи посущественнее, хотя и делала это уже в первый раз. Тогда Соня даже после случившегося ещё пару секунд с непониманием глядела то на мать, то на все свои вещи. Теперь Соня старается брать по минимуму. Чтобы и маме легче видеть всё и ей убираться не так долго. Это повторяется уже вторую неделю. Они привыкли. — Ничего значит... — мама бросает сумку в сторону, та уже не значит ничего. И всё же Соня припоминает, с какой дотошностью мама ещё дополнительно просматривала все карманы. Находила пару бумажек, но там не было ничего зазорного. Обычные черновики, росписи, примеры. Записки Мии она выкидывала в школьные мусорки, хотя там не было признаний в любви и ничего другого, что пыталась найти мама... Но тут женщина хмурится, глядя на гору вещей Сони. — А где телефон? Соня тут же протягивает и его. Самая... Нелюбимая часть этого мероприятия. Мама легко открывает телефон, Соня по первой же просьбе снимает все пароли. Родители же хотят позаботиться о её безопасности. Благополучии. Это лишь небольшая предосторожность. Они волнуются. В первый раз мама с папой не успели добраться до переписки с Мией, а во второй Соня уже знала, что всё почистила. Она уже и не вспомнит, какой это раз. Прекратила считать после пятого. Мама быстро заканчивает, ведь проверяет то же, что проверяла и вчера, что проверяла позавчера и что будет проверять и завтра. Соне нечего скрывать. Нечего, кроме одной живой девушки в такой далёкой квартире. Кроме одного, самого небольшого, но такого грязного до омерзения родителей секрета. Отдавать не спешит. С гримасой недовольства, почти презрения осматривает телефон. Что-то новенькое. — И откуда у тебя так много трещин? — Соня набирает полную грудь, прежде чем поднять глаза на маму. Она и не представляет, как выдавить из себя что-то членораздельное. Не представляет ни одну причину для оправдания. Впрочем мама не желает и дожидаться. — Совершенно не ценишь вещи, — она пихает телефон прямо в грудь дочери. От такого небольшого прикосновения Соня уже готова свалиться назад. Её ноги настолько слабы? Она совсем не может удержать равновесие? Соня сжимает телефон так сильно, что в голове проскакивает мысль, что он способен лопнуть в руках или получить новые трещины. Возможно стекло вопьется ей в ладони, но хуже будет, если это случится на глазах у мамы. Ещё одно доказательство никчемности Сони, того, что она и правда не ценит вещи. Которые купили они. Поэтому фактически вещи принадлежали им. Она тоже принадлежит им. Их любимая дочь. Какие... Глупости. В её голове. Всегда так. Такая каша, такие глупости... Но тут мама подходит ближе. С заботой, по-матерински заглядывает ей в глаза. Улыбается по-доброму, но с той родительской снисходительностью, которая кричала о том, что она смотрит на неразумного ребенка, натворившего делов, а не на девушку-подростка, пришедшего домой со школы. Соня даже не дышит. Лишь продолжает улыбаться, зная, что расстроенной она никому не понравится. Мама не любила, когда ей было грустно. Мама оглаживает её щеку, волосы. Она так любила её волосы. Любила гладить их, расчёсывать ещё в детстве, запускать пальцы так глубоко, как могла, пропускать руки и точно чувствовать каждую волосинку. Соня никогда не говорила, что ей больно. Ей почти и не бывало. В этот раз мама не уступает своей привычке. Зарывается пальцами в светлую копну и проводит до самого конца. Ей не мешает даже хвост. Он был растрепан после полного школьного дня, но всё ещё крепко держался. Соня смотрит на неё во все глаза. Её такая нежная мама. — Глупышка... — звучит так тихо, так ласково, что Соня позволяет улыбке стать шире. Мама так добра к ней. Она любит её. А Соня в ответ. А разве могло быть иначе? — Совершенно не понимаешь цену деньгам, нашим стараниям, — Соня вздрагивает, но старается не подавать вида, не опускать взгляда, когда так хочется забраться в темный шкаф, мама и папа не любят этого. Когда она пытается спрятать глаза. Пытается уйти от ответственности. — нашему труду... — мама продолжает говорить тихо, со всей добротой и тянет волосы, больше и не пытается быть осторожной. — И не думай просить новый телефон. — Соня тут же кивает. Она и не собиралась. Она и не хотела... Но тут мама будто что-то замечает на её лице. Замирает. Смягчается. Притягивает дочь к себе. Обнимает и тут же снова протягивает её волосы. Так любит. Каждую волосинку. — Заставляешь беспокоиться нас с отцом... — Соня вдыхает её запах. Жмётся сильнее. Тут безопасно. Тут почти не больно. Тут всего лишь надо обнять в ответ. И всё будет хорошо. — Но и нас ты не ценишь... А мы с папой у тебя одни, живые, слава Богу, здоровые, а ты... — Мам... — слышится писк, но мама тянет за волосы. Слегка. Ощутимо. Не специально. Лишь сильнее натягивает. — Не стоит спорить. Ты же умная девочка. — Соня больше не двигается. Только загнанно дышит. Вдыхает запах матери. Она так заботлива. Через пару секунд мама отдаляется, но только чтобы заглянуть ей в глаза. — А теперь уберись и иди кушать. — мама с улыбкой убирает прилипшие от влажного дыхания Сони светлые волосы с лица и улыбается дочери с такой любовью. — А потом расскажешь нам с папой, как прошел твой день, хорошо? Она кивает, и Соня кивает в ответ. Мама отходит. Совсем исчезает из прихожей. Соня старается наладить сбитое дыхание. Больше не держит улыбку. Ногти впиваются в кожу, она чувствует, но игнорирует кровь на пальцах. Опускается на пол и начинает складывать свои вещи обратно в рюкзак. Убирается.

—

И почему она так далеко? Он смотрит на неё чуть под наклоном, потому что разлёгся на парте. Их разделяет только два человека. Разве такое расстояние может иметь хоть какое-то значение? Но глядя на её затылок, блестящие волосы на солнце, цепкий взгляд, направленный на доску, точно там главные разгадки истории человечества, а не очередной пример от Марьи Васильевной. Василиса всегда была... Такой усердной. Внимательной. Конечно, не отличница, но и точно не пофигистка. Её же братец вообще начхал и на доску, и на Марью Васильевну, и на всё остальное, что не касалось драгоценной и любимой сестры. Цербер. Отмороженный тип. Максим выдыхает, в моменте осознаёт, что он просто помешан. Что это всё так... Глупо. Василисе нет до него дела. И с чего бы должно было быть! Она никогда не тяготела к его персоне! «А я?.. Я когда-то тяготел к ней?...» Оглядывая сгорбленную спину, задумчивое выражение лица (Макс едва видел её профиль, но девушка удачно убрала волосы за ухо, и он смог лучше разглядеть часть лица), волосы сегодня без банта, он снова возвращался в летний вечер, в подъезд, где лампочка больше перегорала, чем светила. Где Василиса забралась ему точно под ребра и застряла подобно самой надоедливой и острой занозе... В самих извилинах мозга его светлого разума стали зарождаться абсурдные, почти сумасшедшие мысли, на которые он, видимо, никогда не узнает честного ответа. Почему она так ненавидит его? Откуда это всё пошло? Почему именно он получил столько желчи? Почему милая, добродушная Василиса Киселёва, готовая помочь каждому человеку, вежливая со всеми учителями, старательная в любом ответе на вопрос, отзывчивая на любой зов... Ненавидит его? Максим поджимает губы, зарывается лицом в руки и тяжело дышит в парту. При первой встрече... Она почти даже не смотрела на него. Да и Максим был не особо заинтересован в особе на одной из последних партах, что была ниже травы и тише воды. Первую неделю он только знакомился с одноклассниками, с людьми из других школ, параллелей. Ему не было дело до скромных замухрышек. Но день, когда он заучил её имя, её лицо, навсегда пугливый взгляд Максим всё же запомнил. Его попросили помочь убраться в классе. Ничего такого. Было мгновение, когда он хотел свинтить, как-никак отсидел уже семь уроков, но дома никто не ждал, а помочь лучше, чем ничего. В конце концов он только пришел в новый коллектив, и портить себе репутацию не хотелось. И недели не прошло, а он уже показывает, насколько ответственно относится к просьбам! Так он и пришел в класс. Уже пустой. Стулья успели поднять. Доска грязная, но сверху будто не дотянулись вытереть там как следует. В подсобке свет не выключили. Максим выдыхает. Отключает весь свет, берётся за тряпку, чтобы стереть с доски остатки мела и навести новые разводы. Слышит крик и подпрыгивает на месте. Оборачивается, но не сразу понимает, откуда был звук. Похожий на девчачий. Бросает тряпку на парту и идёт в подсобку. Уже у двери понимает, что там должно быть темно, как в пещере, но идти обратно, чтобы включить свет в подсобке не собирается. Стучит два раза. — Ау? Кто-то есть? — тихо интересуется парень и слышит, как что-то внутри падает на деревянный пол. Пугается ещё сильнее, но ответа не дожидается. Тянет дверь на себя. Не поддается. Заела! Ну и дела. — Откройте! Включите свет! — кричат с той стороны. Так кричат, будто режут. Максим не понимает, что делать, но дверь начинает тянуть на себя с ещё большей силой. Ну, Ёшкин кот! — Откройте! — верещат с ещё большей силой, и на Максима накатывает паника. Она сейчас с ума сойдёт! Или его оглушит. Так орет. Максим пробует ещё раз, ещё сильнее! Ничего не выходит. Миронов прикладывается к щели, слыша всхлипы, ужасается ещё сильнее, пытается докричаться. — Подожди! Я сейчас на помощь позову! Дверь заела! Он не успевает и на метр отойти, как слышит новый крик. — Нет! Нет! Не уходи! Пожалуйста! Не уходи! Не бросай меня!.. — Кажется, там что-то ещё падает на пол, по звуку металлическое. — Не уходи! Мне страшно! Тут так темно! Тут темно! Максим сглатывает. Ударяет себя по лбу, осознавая, что до смерти напугал девочку. — Сейчас включу свет! — кричит он, снова пересекая класс буквально перепрыгивая на руках по партам. Пару раз собирает углы, но игнорирует боль. Кажется, она пыталась сказать что-то ещё, но Максим уже не разбирал. Её речь прерывали всхлипы и сбитое дыхание. Он включил свет и полетел обратно. — Нормально? Сейчас всё нормально? — снова у щели спрашивает Максим, но уже с нахлынувшей тревогой. Он же виноват! Ответа нет. Но есть всхлипы и такое сбитое дыхание, что кажется вот-вот и она задохнётся. Максим пробует ещё раз потянуть дверь на себя, а потом смотрит вниз и понимает, что дверь открывается в другую сторону. Прошибает холодный пот. Ну и придурок... Через секунду он вваливается в помещение. Потерянно оглядывается по сторонам. Находит девочку на полу, забившуюся в углу. Вся зареванная, красная. Давящая себе на глаза с такой силой, что Максим больше и не понимает, а чего ещё можно ожидать. — Эй, эй, эй! Ты чего? — он оседает совсем рядом, пытается успокоить её, прикасаясь до плеча, но та падает в сторону так быстро, насколько возможно. Макс не сразу даже понимает, что она отползает от него. Она смотрит на него, но будто не видит. — Нет! Нет! — сбитое дыхание не даёт нормально говорить. Она пытается глотать воздух. — Не трогай! Пожалуйста! Не трогай! Я больше не хочу! Это больно! Больно! Она становится тише. Отползает чуть дальше. Уже почти не смотрит на него. Бегает глазами по каморке, но никак не может остановить их на одном месте. — Не надо... — уже отчаянно, умоляюще. — Не надо... Мне больно... Это больно... — Слушай... — язык почти не слушается от шока. Да он даже не дотронулся до неё! Отчего ей так больно?! Он не мог сделать так больно! — Прости, прости, я не специально, я не знал, что ты тут!... Она не слышит его. Лишь качает головой чему-то в пол. Она и не может слышать. — Не трогай... Пожалуйста... не надо... — уже совершенно беспомощно. — Я не трону. Я больше не трону!.. — он дипломатично поднял ладони вверх, лишь бы она успокоилась. На мгновение она всё же смотрит на него. Волосы прилипли к лицу, но он как-то смог разглядеть её взгляд. Он едва прояснился. Если бы не её дыхание, Макс мог бы подумать, что ей стало лучше. — Только дай я помогу... — тише отозвался он, но она в мгновение стала напряжённее. Прижалась к деревянной дверце доисторического шкафа. Новую истерику он просто не успевает услышать. На пороге оказывается... Калиева, кажется? — Вася! — почти кричит та, готовая накинуться на Макса. Почти пожирает взглядом. —Ты!.. — начинает Дилара, прижимая Васю к себе. — И пальцем её не тронул! — повторяет Макс. Но никто его не слушает. Дилара уводит Васю, обещая, что вернётся и свернет ему шею, но это не случается не через полчаса и не через час. Позже он узнал, что должен был помочь подежурить Василисе Киселёвой. Максим пытался подойти к ней и извиниться за то, что так вышло... Он не специально выключил свет и испугал её! Но сначала она не появлялась в школе, потом и вовсе стала избегать. Максим узнал, что лучше Киселёвых не трогать. Двойняшки не любили внимание и особенно Василий, который за свою сестру буквально был готов рвать. Максиму рассказали занимательную историю, как тот за один только комплимент сестре чуть не угробил восьмиклассника. Даже скорую вызывали. Максу сказали забить на разговор с его сестрёнкой-сокровищем, ведь иначе он мог остаться калекой. Или без дружка. Максим после осмотрел Василия как следует, не заметил особой враждебности. Он и правда постоянно был с Василисой (кроме того раза, что было удивительно). И та Дилара тоже. И всё равно Максим очень хотел извиниться. Она так испугалась тогда. Максим никогда бы не подумал, что мог заставить бояться так сильно. А он занимался единоборствами! Или она была слишком впечатлительной? Он же только на пару минут выключил свет! Максим даже попытался поговорить с Диларой, но та лишь отпихнула Миронова и сказала не попадаться им на глаза. Иначе сама разберётся с его дружком. Он так и не извинился. Но запомнил то лицо из каморки надолго. Максим расплывается по парте, в глазах точно одно мыльное пятно. Только она. Только та, что ни за что... И не посмотрит на него. В его сторону. Миронов встречается взглядом, но не с Василисой, а с Василием. И Максим становится самой отвратительно извращённой вещью в глазах Киселёва. Отворачивает голову. Теперь в стенку. В голову продолжают лезть, жужжать без остановки и передыха выматывающие мысли. На самом деле Василёк... Была доброй. Она помогала другим, объясняла тему тем, кто не понял, и делала это с таким усердием, таким терпением, будто ещё немного и сама станет педагогом. Именно она была той, у кого всегда была лишняя ручка, листочек и даже пластырь. Только особо тесно (например, когда объясняла тему) она общалась лишь с девочками. Максим подозревал, что если и хотела бы помочь парню, то братик бы не позволил. Что же у него за комплекс такой? В голове всплывает абсурдная, точно сумасшедшая мысль. Он свихнулся, считая... Думая, что сможет хотя бы понадеяться на жалость от Василисы. Например, под предлогом того, что не понял тему. По истории там... Она там шпрехает. Дребезжит звонок. Начинается шуршание, сбор вещей, бег в коридоре. Он не спешит вставать с места. Провожает взглядом Василька, которая убегает из кабинета. Уже с телефоном в руках. Зомбированная. Хмыкает. Она бы никогда... Не захотела помочь ему. Даже из доброты душевной. Хотя бы потому что у неё не было причин. И теплых чувств к его персоне.

—

Он стягивает ветровку с вешалки и толкает дверь. Надеется, что мама не решит проверить его комнату и достаточно крепко спит. Стучит ногами по ступенькам, хотя видит перед глазами примерно ничего. Если упадет, то полетит вперёд. Но это совсем не волновало. Хотелось свежего воздуха, хотелось хоть каких-то ощущений. Чтобы тело перестало ныть, и голова могла бы наполниться чем-то, кроме воспоминаний. Последнее казалось невозможным. Он не разбирает дороги. Не разбирает и собственных мыслей, что вечно путались вокруг одного и того же имени. Она, она, она. Одна она. Продолжает идти по неизвестному маршруту. Продолжает делать новые петли, не способный отпустить и бросить. Это было бы неправильно по отношению к ней, к ним, к чувствам, что въелись в саму кожу. Даже если было верно по отношению к нему самому. К нему, что жаждал свободы. Возвращения в жизнь, где хоть и не было трепета, тянущих ощущений и предвкушения перед каждой встречей, не было её светлых глаз, губ, слов, пустых обещаний, которые не смог выполнить ни один из них, рук художницы, того смеха в ушах, скромной улыбки, желания признаться, будто это было самое страшное, что могло случиться с ним, с ними... Но было... Спокойствие. Пустое спокойствие. Денису хочется побыть одному. Одиночества. Пространства. Кислорода. Но он физически больше не представляет, как. Поэтому жмётся к людям, которые всё ещё были с ним рядом. Мии в привычку, чтобы он вечно маячил рядом. Соне, кажется, тоже. После того, как Мия сказала о странном поведении своей девушки Денис старался подмечать любую мелочь, действия Софии, пытаясь найти, выцепить хотя бы намёк. Но разве он мог знать, почему люди исчезают? На это можно найти так много причин. Но он всё равно не мог поверить ни в одну... Но точно знал, что не может потерять ещё и Соню. Закрыть глаза и на её поведение. Она и правда вела себя более закрыто, не так часто улыбалась, но Мия попросила не лезть к подруге так резко, хотя Денис хотел. Хотел поговорить. Но она объяснила, что он может спугнуть. И он осознал, что правда может. Алёна была не такой постоянной и точно не такой пассивной, как девочки, но тоже была рядом, насколько это было возможно. Иногда она молча подходила к нему и расставляла руки, приглашая в объятия. Обычно он никогда не отказывал. Вдыхал запах золотых кудряшек, позволяя мыслить, что лучше бы он любил её. Лучше бы он забыл... Но он не мог. Алёна не была его необходимостью. Алёна могла и быть рядом, но не могла быть ею. Поэтому им так легко? Поэтому он так просто утопает в этих объятиях? Алёна обязательно приговаривала что-то насчёт того, что он «слишком грустный и несчастный пёс, который ждёт хозяйку». Которая оставила его. Но эти мысли все оставляли при себе. Алёна была нежной. Мягкой. Но не то. Не те объятия, не те руки. Не тот взгляд. Слишком открытый, слишком смелый, уверенный. Он скучал по тихому голосу. Быть рядом с Ильёй было тяжёло. Тот почему-то пялил на него без остановки, но только когда Денис отворачивался. Рядом почти не смотрел в глаза. Почти не говорил. Но никогда не уходил, когда понимал, что Денису хочется выговориться. О ней, себе, своих чувствах, о игре на гитаре. Неважно. Илья оставался рядом. Он выслушивал. Но не делал ничего большего. С мамой первые недели после... Того разговора в подсобке даже находиться в одном помещении было тошно. Но она поняла. Как обычно. И всё же говорить с ней о... Он не желал. И не мог. Он задаётся вопросами, потом набирает выученный номер, проговаривает их вслух автоответчику, надеясь на какое-то чудо. Знает исход. Но надеется. Надеется до последней секунды. До последнего гудка. До последнего мгновения, пока находился в сознании. Обычно уже на рассвете он вырубается. Мама не понимает, зачем он мучает себя. Он и сам не понимает. Не понимает, но продолжает ждать. Раньше жизнь казалась сложной, теперь же невыносимой. Теперь он просто жил в ожидании. В ожидании момента, когда сможет увидеть её. Увидеть и узнать, ведь он так боялся упустить этот момент. Момент встречи, которая оказывалась все дальше и дальше. Он хотел, мечтал увидеть её. Разозлиться, сказать, что она отвратительно поступила, сказать, что ему больно и он думал, что значит для неё хоть что-то. Что он надеется хотя бы на дружбу. Но и в дружбе так мерзко не поступают. А он знает! Он дружит с Эмилией Вишнёвой! Он рассказал бы ей о том, что надумал всякий бред, и ей нужно будет сильно постараться, чтобы он понял и простил. Момента, когда он наконец-то услышит от неё хоть что-нибудь. Момента, когда он сможет притянуть её к себе, доказать всем и даже своему разуму, что она настоящая. Что она больше не недосягаемая мечта. Она не иллюзия. Самая прекрасная галлюцинация. Она в его руках. Он бы обнимал её долго, крепко, дал бы понять, что больше он не позволит пропасть. Рассказал бы, что не было ни дня без неё в его жизни, даже если её и не было рядом. Он бы признался. Провел по волосам и заглянул в глаза. Пообещал, что больше не отпустит. Больше не уйдет. Больше она не останется одна. Что он будет лучше. Станет ради неё. Больше не разочарует, как сделал это в прошлый раз, когда она... Она решила исчезнуть. Или момента, когда всё это закончится. Превратится в пыль. В далёкое воспоминание из прошлой жизни. Когда он наконец послушается других и поймет, что, если человек значит для тебя всё, это не гарантирует, что ты значишь для него хоть что-нибудь. Он бы вошёл в новый день без неё. Без мыслей «а что, если...». Он бы стал свободным. Он бы не ждал звонка колокольчиков в кафе, в котором даже Лену и новую работницу Ксюшу попросили предупредить, если она объявится. Не ждал её в лице посетительницы. Он бы снова вернул право принадлежать только себе. Снова смог бы дышать. Спать без желания увидеться во сне с ней. Жить без мечты увидеться с ней. Денис видит мост. Проклятый и пропитанный воспоминаниями о них. О них, которых не стало. Теперь остался он, что был для неё. Проходит дальше, заходит на сам мост, игнорирует других людей. Как в тумане прокручивает их разговоры, смех, что казался только для него и отныне навсегда с ним. Где-то всегда у ребра под грудью, отдаваясь болезненным чувством каждый раз, стоило ему вспомнить... Всё. Встаёт у перил, сжимает края, заглядывая в воду, что сейчас была только чернотой под ногами. Руки болят от напряжения, ноги гудят от долгой ходьбы, но и это не способно выбить из него мысли о Далёкой. Её нет уже почти второй месяц. Она испарилась. Исчезла. В один момент стала ничем. И только понимание, что другие тоже помнят её, знают (может, не так хорошо, как он, но знают), произносят имя, хоть и шёпотом. Он всё так же пишет. Так же пытается докричаться. Лишь бы была хоть одна весточка. Один намек, что она... Готова поговорить опять. Что она... Всё ещё помнит его. Или хотя бы их воспоминания. Их встречи. Их... Что бы это ни было. Но это было их. Оно принадлежало только им. Поэтому никто не понимал. Никто не смог бы понять его чувств, то, почему его разрывает на части от того, что... Он не может даже понять, почему. Ему кажется, должна пройти лишь секунда, две, ещё немного. Он услышит её, обязательно. Почувствует её присутствие совсем рядышком. Запах от шампуня, неловкий взгляд, тепло. Она нервно поправит свои очки. Стоит только повернуть голову. Стоит только присмотреться. Поверить ещё немного... Он оборачивается. А на её месте всё та же пустота.