Любовь среди боли

Он сильнее кусает губу, когда чувствует под боком знакомое тепло. Так вальяжно. Так просто. Не хочется даже поворачивать голову в сторону. Удостаивать эту псину вниманием. Раздражает. Поэтому Илья концентрирует свой взгляд прямо на Васнецовой, которая с задумчивым видом помешивает свой напиток трубочкой в полоску. Розово-белую полоску. Всё ещё тепло. Всё ещё раздражает. Этот недоумок пытается что-то бренчать на своей деревяшке, но достаточно тихо. И всё же Илья слышит. Прямо у него под боком. Сдерживается изо всех сил, чтобы не спихнуть локтем тушу с мягкого диванчика. Но с ним было всё ещё до ужаса тепло. Раздражает. Алёна неожиданно встречает его пристальный взгляд. Поднимает светлые брови. Точно ангелок с этих детских рождественских рисунков с золотыми кудряшками и белыми одеяниями. Её голубые глаза будто даже чище становятся от всего этого... Образа божьего одуванчика. Девушка смотрит на удивление мягко. Будто желает осторожно подступиться к дикому животному. Хочется хмурится ещё сильнее. Ей назло. Денис делает такой звенящий аккорд, что аж зубы сводит. Илью это отвлекает. Он косится в сторону Петрова, и тот сам выглядит досадно. Так сильно сжимает губы. — Девочки опаздывают. — вздыхает Алёна и откидывается назад, с блаженством прикрывая глаза от того, как мягкий диван обнимает её спину. Илья никогда не признавал этого вслух, но ещё одним достоинством этого кафе были диванчики, в которых и умереть не жалко. Он сам любил полежать на них. Ещё одна причина, чтобы вернуться сюда. И продолжать делать это. Алёна открывает глаза и кладёт голову боком на спинку диванчика. Смотрит в панорамное окно. — Опять у Соньки трубу прорвало, газ взорвался... — Домовой разбушевался, — в такт подруге накидывает Денис, всё так же не отрываясь от гитары. Илье не нужно даже поворачиваться, чтобы понять это. Он, блять, играет прямо у него под ухом. Слишком близко. — Чего вы до неё доебались... — больше из вредности говорит Илья, скатываясь по диванчику ещё сильнее. Алёна бросает на него заинтересованный взгляд. Девушка ставит локти на стол, упираясь в него, но глядя в упор на Илью. — Ты же сам видишь. С Соней что-то не то. Она шугается нас и даже, — Алёна на секунду останавливается, чтобы сделать свои слова ещё драматичнее, — даже, — с нажимом повторяет она и выдыхает, — с Мией будто... Осторожна, — Васнецова хмурится и отводит взгляд в сторону, крепко задумываясь. — Она пытается держать дистанцию. — словно без чувств, но Илья точно знает (Петров был слишком прост, слишком открыт в отношении других людей. Особенно близких), что Денису тревожно. Пальцы ещё сильнее сжимают лады. Хочет сломать своё сокровище напополам? — А вы задушить её своей заботой. — парирует Илья, ожидая новый укол. Алёна хмурится от его слов, явно недовольная тем, как он обозначил все их действия по отношению к драгоценной подруге. Но с Соней действительно было... Сложно. Развить мысль он не успевает. В кафе врывается звон колокольчиков, что означает: вот и новые посетители. Главная тема обсуждений. Мия кивает их столику, Илья боком чувствует, как Денис сияет при появлении любимой подруги. А затем начинается возня с верхней частью гардероба. Илья почти не наблюдает, но замечает, что Мия с особой озабоченностью разматывает жёлтый шарфик с шеи возлюбленной, и Соня улыбается этому простому действию. Сама Мия всё ещё оставалась в темном пальто. София помогает расстегнуть пуговицы на нём, когда заканчивает со своей ветровкой, и у Илья больше не остаётся сил смотреть на это. Он находит другую точку притяжения внимания, но и Алёна увлечена чужим милованием: делает быстрое фото девочек у вешалки. Раздражает. Илья поджимает губы и вовсе отводит глаза к улице. Как на ладони. И правда холода. Илья в одной толстовке, ведь его мало заботит, как именно сегодня удивит его погода. Хотя иногда всё же приходилось смотреть прогноз, чтобы нормально одеть Олю. Или мать напоминала и пыталась натянуть шапку, но он лишь грубо отталкивал женщину и бросал шапку куда-то в сторону. Короче, привет, осень. Привет и слякоть, и пестрые деревья, и грязь до колен. — Долго ждали? — спрашивает Мия совсем близко, но Илья не хочет отрываться от улицы, пока его не позвали. — Не-а. — говорит Алёна, и Илья вспоминает их нытье по поводу проблемной Сони. Если бы у него было достаточно желчи сегодня, он бы как-нибудь сказал, но её не было. Только тепло. Теснота, от которой раздражение доходило до самых опасных краев, но умудрялось не вылиться в нечто грубое и непоправимое. Только внутреннее раздражение и досада от того, что он не был способен воплотить одно желание. Может, потому что слишком хорошо понимал, какие будут последствия. — Вы ничего не успели заказать? — озабоченно интересуется Соня, оглядывая их стол, и Илья чувствует, как голова рядом качается в отрицании. Вот бы ему врезать. — Алёна пришла раньше и успела, но уже допила своё. Пойдёмте к Ксюше, она вроде без дела. — вставая с места, проговаривает Денис и отставляет гитару рядом с Ильёй. Не спешит уйти, хотя Илья только и делает, что мечтает об этом событии. Петров обращается к нему, и Илья осознаёт это до того, как тот успевает произнести слово. Поднимает глаза на него впервые за все эти посиделки. Денис всё ещё выглядит уставшим. — Посмотришь за гитарой? — парень слегка косится на инструмент и не дожидается ответа, уверенный в том, что его просьба исполнится. И от вредности хочется пнуть эту деревяшку прямо на пол. Но Илья лишь кривит губы, поправляя гитару, чтобы та была дальше от края. Пару секунд смотрит в сгорбленную спину Дениса, но этого достаточно, чтобы понять, что тот... Так же измотан. Мыслями. Ожиданием. Одним именем. Отрывает взгляд и натыкается на Васнецову, что осталась один на один с ним за этим столиком. Пару секунд играют в переглядки. Илья не собирается начинать бесполезный диалог. — Он тебя чем-то обидел, или вы поссорились? — всё же начинает она, и теперь его раздражает даже этот божий одуванчик. — Ага, тем, что родился. — ворчит Илья, но Алёна не воспроизводит никакой ответной реакции. Ещё одна новенькая вещь в ней. Будто... Стало меньше притворства. Избавилась от нужды делать из каждой своей реплики шоу. Будто с неё ушли не только все краски (теперь девушка даже предпочитала носить более спокойные оттенки и много одежды цвета кофе с молоком), но и тошнотворная театральщина. Илья не желает смотреть и в её сторону, хоть и бесить она стала меньше. — Значит не ссорились... — выдыхает Алёна и точно хмурится. — Это хорошо, — с облегчением добавляет она. — Дениска у нас и так... — быстрый взгляд всё же случается, Алёна поджимает свои губы, запинаясь о собственные слова. — Сам не свой. — совсем тише она признаётся — Не хотелось, что бы и ты начал с ним собачиться. — и последний выстрел. — Он не выдержит. Это приводит в бешенство. Будто он не знает! Не понимает, насколько хрустален дражайший Петров, который от любого чиха готов упасть замертво! Только стоит ему что-то не так сказать, и снова эти воспоминания о... О ней! О его прекрасной, расчудесной Женечке, которая продолжала делать вид, что ни его, ни Краснодара никогда и в помине не было. Алёна не смеет говорить это ему. Илье, который продолжал каждый день оставаться рядом с Дэном, просто потому что... Он нуждался в нём. В его молчании. В человеке, который просто мог бы выслушать весь этот розово-любовный шлак! В Илье, который по одной только просьбе готов оказаться рядом и предоставить своё плечо, дабы как следует поплакаться. Он же один такой великолепный слушатель! — Тебя забыли спросить, — огрызается Илья, и это звучит грубее, чем он ожидал. Чем заслужила Алёна. Жжение не отпускает грудь долгие секунды. Илья пропускает пальцы через волосы, шипя: — Сука. Они погружаются в сыпучую тишину. Алёна будто читает его мысли и от того улыбается уголками губ. — Ничего. — Алёна возвращается к стакану. — Я же вижу, как ты волнуешься за него. — на мгновение она поглубже задумывается. — Только вот будто шарахаешься его лишних телодвижений. Видно же, что ты кривишься, стоит ему как-то приблизится. — Алёна застывает, поднимает свои голубые глазища, и Илья чувствует, как все органы падают вниз. Если и она сейчас начнет... — Будто можно обжечься. Илья замирает. Больше не держит лицо. Смотрит в Алёну и проклинает себя за то, что пришел в кафе, за то, что прицепился к этим идиотам, за то, что оказался слишком открыт, за то, что решил, что... Его беспокойство действительно может оказаться полезным и незамеченным. Если и она... Скажет, что... — Как там Оля? Я скучаю по ней. — неожиданно переключается Алёна и становится легче, веселее. Илье же нужно вспомнить, как дышать. Денис... Был чертовой проблемой. Самой надоедливой и до того мелочной, что занозой приносил боль сильнее нужного. Сильнее, чем это должно было значить. Намного значительнее, особенно для того, кто уже давным-давно отказался от подобного рода проблем, решив, что впредь его должна волновать только одна жизнь. Только один взгляд. Он же знал, что никто больше не должен завладевать его вниманием. Что больше никто и не постарается полюбить его так безвозмездно и искренне. Только сестра могла быть смыслом. Только она действительно была проблемой. Настоящей и значимой. Волнующей его каждый день. Каждый миг, когда она была в его мыслях, и не столь важно, на виду или нет. Он пообещал себе. Поклялся, что слабости больше не должны делать больнее нужного. Что они не должны занимать его времени. Его чувств. Его жизнь и слабости не имеют значения, пока в руках ответственность за беззащитную сестру, которая нуждалась в нём. А он нуждался в ней, ведь без неё не было бы и смысла. Терпеть, ненавидеть, чувствовать усталость и боль, презирать, выплёвывать слова, делать вид, что его волнует общество, выдерживать удары, оставаться на полу в собственной крови, пока он не устанет бить. Пока не поймет, что Илье нет смысла отбиваться. Если он не трогал Олю, боль имела смысл. Всё это имело смысл. И только благодаря ей. Её доверчивым открытым глазам. Её аккуратным, крошечным, фарфоровым рукам, что с непомерной для ребенка силой хватались за объятия. Особенно ночью. Особенно под сильные крики из-за двери. И особенно в те моменты, когда она видела, что папа снова постарался преподать урок. Только она боялась за него. Иногда за них двоих. Только её жизнь имела смысл. Цену всему этому. Только её благополучие имело смысл. А теперь... Илья сглатывает, когда Алёна улыбается, вспоминая, как Оля отреагировала на её новый имидж. Он пытается вынурнуть из мыслей. Вырваться. Вдохнуть и снова заставить себя делать вид, что у него нет слабостей. Давным-давно. Он не имеет на них права. Он... Оставил их в далёком детстве. Оставил на пороге у разорванной любимой книжки. Оставил у осознания, что папа никогда не будет нежным, а мама достаточно смелой. Что у него нет никого, кто смог бы принять в сильные объятия, которые защитят и спасут от этого человечески жестокого мира. А теперь у этой слабости, у проблемы нарисовалось имя. Проявились четкие контуры лица. Даже тихий, слабый от боли голос. Нужда в его присутствии. Будто Илья действительно мог помочь, мог понять. Мог оказаться полезнее его молчаливой «железяки, на которую давно не приходили сообщения от неё». Теперь эта слабость занимала слишком много времени. Она... — Я принёс твою отвратительную жижу. — перед ним аккуратно ставят обжигающий стаканчик. Пальцы в мозолях от струн медленно исчезают с краев пластиковой крышки из поля зрения. Тепло снова рядом. Снова заставляет дрожать всё изнутри. Снова выворачивает наизнанку от близости и одновременно невероятного расстояния. Илья сглатывает. Слышит, как Денис выдыхает чуть ли не у его уха, успевая отставить гитару куда-то в сторону, от чего... Он так близок. Близок к тому, что бы сойти с ума. Точно свихнуться. Требуется слишком много усилий, чтобы двинуться. Илья решает отрезвить разум ожогом, но не успевает дотянуться, как слышится едва разборчивый голос. — Осторожно, не обожгись. Рука остаётся висеть в воздухе. Илья пытается сглотнуть, но не способен. Его взгляд всё же находит лицо Петрова. Он расслаблен. Развалился на мягком диванчике и совершенно не думает о том, как заставляет чувствовать себя других. Может, Илье следует по примеру кое-кого и так же уйти подальше от этого придурка. И всё же... Эта слабость. Она была другой. Карие глаза проходятся по ровному профилю. По отросшим светлым волосам, которые успели слегка сгореть за лето. По широким бровям. Глазам, не заинтересованным ничем, кроме... Навязчивых мыслей. Денис был другим. Зудящей проблемой, застрявшей между его ненавистью и неприятной тягой к тому, чтобы остаться, дабы выслушать все тяжёлые мысли. Его взгляд. Он был добр. Осторожен, но при этом злой и пылающий, когда дело касалось близких. Мии, Жени, мамы, Алёны, Сони. Илья знал. Знал и то, насколько больно способен сделать Денис. Неважно, будь то слова или кулаки. Он был способен проигнорировать многое, но только не грубость в сторону любимых. Рука сжимается в кулак. Илья откладывает её чуть дальше от стакана, который отдаёт тепло и отдирает взгляд от чужого лица. Это было... Ужасно. Невыносимо. Неправильно. Слабость, которую нельзя было держать так близко, ведь в прошлый раз всё закончилось быстро и болезненно. Небо осталось, а мечты нет. Больше у него не выдавалось шанса заиметь подобную роскошь. Больше он и не хотел терять. И всё же... Илья делает эту ошибку. Делает то, о чем обязательно пожалеет. Но ведь он и так жалел о многом? О своей жизни, о своих словах, мыслях, прошлом, несуществующем будущем. Он пожалеет. Немного попозже, но пожалеет, а пока Илья может позволить себе развалиться на диванчике, находя опору в спине и чувствуя обжигающее тепло в плече, которое едва соприкасалось с Денисом. Он — проблема. А Илья точно был их магнитом и находил в этом определенное удовольствие для себя.

—

Ей было весело с ними, легко. Мими подсаживается так близко, что становится тесно, но это приятно. Подруга одаривает её улыбкой, и они обнимаются. Словно за ту поездку в Крым у них накопилась тысяча подобных объятий, которые обязательно нужно было исполнить в реальности. Мими была нежной. Мими была добра к ней. Честно говоря, ко всем. И это было удивительно заметить после того, как Илья рассказал вскользь о нервных срывах Вишнёвой в последние недели лета. Алёна пропустила так много невероятно важного! Ей всё ещё было стыдно за день рождения Дэна. Мия же... Она не стала уходить от темы или отнекиваться, но если бы и сделала так, Алёна бы поняла. Мими просто кивнула в подтверждение сухих слов Ильи, которые, Алёна была уверена, были лишь с напускным безразличием, но тот определенно тревожился за Мими, ведь тянулся к ней. Алёна предупредила, что ей необязательно всё выкладывать, если Мия не хочет, и та сказала, что пока не готова, но поделилась, что их разговор тридцать первого августа ей помог. Изначально Васнецова не до конца понимала, каким образом, ведь ей казалось, что большую часть времени Алёна лишь плакала, пытаясь собрать звуки в кучку слов. Но взгляд Мими, благодарный и лучезарный, говорил сам за себя. Алёна доверилась ему и теплу ладоней Мими, когда она сжала её пальцы. После было несколько раз, когда Мия наедине делилась какими-то мелкими подробностями, а Алёна в ответ о поездке в Крым. Теперь же зная, что произошло, хоть и не являясь полноправной свидетельницей событий, Алёна наблюдала за тем, как Мими заботится о Соне с ещё большим трепетом и желанием, пытается наставлять Илью на его пути исправления ещё терпеливее и надёжнее, как якорь по отношению к Денису, который так нуждался в заботе, уходе и любви. Пока Женя выполнила только вторую задачу, хотя и извращенно. К Алёне же Мия относилась как обычно, только более открыто, более искренне, более тепло. Она тянулась к ней, как солнцу, а Алёна впервые за долгое время смогла так крепко вцепиться в человека. В подругу. И надеялась, что это было взаимное чувство. Сейчас же Мия и Алёна были единственными, кто хоть как-то открывал рот. Илья скуксился, будто ему подали не его любимый эспрессо, а свежевыжатый сок лимона. Теперь Алёна и не представляла, как подойдти к теме, которая её так волновала. Денис пофигистично, почти хмуро допивал свой едкий зелёный чай, и Алёна невольно вспоминала свою привычную хотелку обязательно попробовать из чужой тарелки. Она успела сделать только глоток и чудом не выплюнула это на самого Дэна. Чай был до ужаса горьким! А когда Алёна указала другу на это, тот только задумчиво заглянул на дно стаканчика и лениво пожал плечами. Пробормотал: «мне нормально», которое было так несвойственно ему, но так обыденно за последние месяцы. Боже. Уже месяцы. Больше Алёна не нарушала его тоскливую идиллию, в которой эхом отдавалось одно всем известное и родное имя. — Илья... — Алёна сглатывает, понимая, что ещё пара минут в этой гнетущей тишине, и она свихнется. Она, конечно, любила этих дуралеев, но в пожирании себя самолично им компанию составлять не желала! — А как ты понял, что хочешь в медицину? — и всё же выходит тише, чем она ожидала. Так честно, что слова точно показывают всю её уязвимость в этом вопросе. И всё же взгляда от Ильи не отводит. Ей важен его ответ. Важна хоть какая-нибудь зацепка. Нить, которая могла бы и ей показать куда... Переосмысление себя стало неприятной стороной изменения имиджа. Вынужденная мера после момента осознания, что теперь она не должна определять себя только прошлым, грехом, который совершенно не был её, после... Того, как сняла с себя ярлык «убийцы». И всё же повесить новый было необходимо. Ей же нужно понять, куда дальше двигаться. В последнее время она настолько зациклилась на этой мысли... Что она не убийца, что мама бы любила её, а не ненавидела и что папа не видит в ней труп, а значит и жить дальше так нельзя. Настолько, что часами не могла заснуть. Рассматривала стену или потолок. Зарывалась носом в подушку, продолжая убеждать себя в самом важном. Она делала шаткие шаги вперёд, но всё ещё недостаточно большие, чтобы окончательно вырваться из убеждений прошлого. Обычно она всё же сдавалась. Звонила Асе. Та была сонной и уставшей, но всё равно всегда брала трубку. Полчаса разговора с любимой, и Алёна отдавалась в руки сна. Ей нужно было идти дальше. Выбираться из болота, которое она всегда считала своим лучшим наказанием. И понять, куда двигаться было необходимо. Поэтому она продолжала пялиться на Илью, ожидая ответа. Из всей компании (кроме пропавших Влада и Жени) он был самым уверенным в своём будущем. А Илья... Точно побледнел и зачах под любопытными взглядами Алёны и Мии (Соня успела задремать на плече второй, а Денис продолжал быть абсолютной тоской). Но когда ответа нет даже спустя долгие мгновения, то и Денис косится в сторону друга. Удобно он, конечно, устроился! Буквально печальной жижой улёгся на Исаева! А у Алёны одной сегодня что ли нет подушки для сна?! — Илья? — тихо зовёт Мия парня, который совсем свесил нос. Денис же шевелится, чтобы нависнуть над Ильёй, прижатому к диванчику так, что Алёна была уверена: ещё раз моргнет, и Исаев окажется под столом. Алёна понимает, что прямо сейчас эти оболтусы напротив напоминают ей котов. Такие же текучие и тактильные. Денис заглядывает Илье в глаза, и тот разжимает свои губы. Смотрит на неё, но точно сквозь. — Я не хочу. Простые слова, которые тут же теряются в шуме кафе. Алёна же не может и моргнуть. — Как это? — на выдохе выходит из неё, и Илья отвечает так же тихо. — Папа — хирург. По его мнению, это будет самая полезная вещь, которую я сделаю, если поступлю в мед. — он отводит взгляд в сторону окна. — Особенно после рождения. Все надежды на хоть какую-то ниточку рассыпаются на её глазах. Буквально испаряются из-за раздавленного Ильи, который наконец-то поведал причину своей уверенности в будущем. Оно было не его. Никто не знал, куда идти. — Этот урод. — уже не так безразлично шипит Денис, еле сдерживаясь и сжимая кулаки. Илья ежится сильнее. Алёна лишь со слов знала, что жизнь в доме Исаевых не сахар. И о ночных похождениях в травмпункт. Но это не меняло того, что сердце начинало гудеть от ещё большей тревоги, но теперь за Илью и Олю. Разве так можно? Разве можно так плохо относиться к своему ребенку? Даже если он был таким... Хмурым и злым. Папа Алёны никогда не выказывал свою злость при ней. Только наедине с бабушкой, ночью, когда был убежден в том, что дочка спит крепким сном после длинной и захватывающей сказки. Папа никогда ни в чем её не винил, даже когда стоило. Она была косвенной причиной смерти мамы, но и тогда не испытала на себе его гнев. Илья же не заслужил эту жестокость к себе буквально ничем. Илья просто был ребенком. Боковым зрением Алёна замечает движение. Соня проснулась, а Мия в попытках привести её в чувства гладила ту по бедру. Алёна сглатывает, вспомниная, когда в последний раз видела Асю не в экране телефона. — Ага, та ещё тварь. — Илья резче нужного хватается за свой стаканчик и глотает кофе. А Алёна осознаёт, что продолжает топтаться на месте, но не одна. Почему-то это немного утешает.

—

Она выдыхает и уже не может дождаться, когда вольет в себя карамельный латте. Желательно литр. В последнее время её нервные клетки подвергаются слишком жестокому геноциду со стороны жизни и особенно близких людей. — Будешь какой-то десерт? — интересуется подруга, и Дилара хмурится. Кивает и продолжает стучать пальчиками по столу. — А в меня навряд ли полезет, — уныло делится Лиса. Видимо, жизнь конкретно помотала их обеих. К ним подходит официантка. Дилара поднимает глаза и первое, что видит, — это темную блестящую рыжину, а потом девушку, что своими острыми скулами, ровным носом и угловатым подбородком напоминала лису. — Добрый день, меня зовут Ксюша, вот ваше меню. — спокойно тянет девушка, и Дилара понимает, что Василиса тоже залипла на обворожительной персоне. У неё даже ресницы были рыжими! — У вас очень красивый цвет волос. — говорит Дилара, и Ксюша раскрывает карие глаза, с лица исчезает маска почтительного безразличия. Она моргает пару раз и заводит прядку за ухо. — Благодарю. — теперь в голосе слышится растерянность, но Дилара довольна эффектом. — И глаза. — добивает Василиса. И девушка становится похожей на маленького котёнка. — Да ладно вам... — уже совсем растаявшая от комплиментов, бормочет она и пытается сдержать широкую улыбку. — Ты недавно устроилась? — желает утолить любопытство Дилара, опираясь на стол, чтобы быть ближе. — Василиса тут работала, но уволилась из-за учебы. А тебя мы не видели ещё... — Ага. — Ксюша кивает, а затем смотрит на Василису. — Лена рассказывала про коллегу, которая напоминала ей чем-то шиншиллу... — тихо признаётся Ксюша, и Лиса смотрит на неё во все глаза. — Но ты больше похожа на Бемби. — Я даже скучаю по ней... — всё, что говорит Лиса с небольшой ухмылкой и выдаёт их заказ, зная меню (и вкусы Дилары) слишком хорошо, чтобы заглядывать в него. Ксюша удивляется и быстро записывает, а затем уходит с красными от смущения ушами. — Кто начнёт, ты или я? — Ты, — недолго думая отвечает Дилара, наконец прекращая цокать ногтями по столу, и утопает спиной в коричневом диванчике, прикрывая глаза. Райское наслаждение. И всё же в её голосе слышится гнев. — Потому что если начну я без хотя бы одного глоточка латте с карамелью, то пойду и придушу сначала отца, а потом и того, на кого пожалуешься ты. — Она разлепляет глаза и смотрит на Лису. — Правда, если Русик выкинул что-то сверхневероятное, то даже моё любимое латте его не спасет. — она говорит это уже более мягким голосом, но уверена, что Лиса понимает, насколько искренние её слова. Она доберётся до солдатика быстрее, чем Вася узнает об этом недоразумении. Василиса кривит и поджимает губы, не понимая, как начать свою исповедь. И начинает её с тяжёлого выдоха. — Не могу прекратить думать, что один неправильный писк, и Вася догадается... Даже страшно представить, что случится, если он узнает. — Дилара поднимает брови. Значит и она думает о Василии. Ещё одна головная боль Дилары, но эта была на пару с Лисой. На что не пойдешь ради подруги! Даже на обман не менее дорогого друга. — Думаешь, он что-то подозревает? — осторожно интересуется Дилара, и у самой застывает всё изнутри. Было пару раз, когда она заставала момент защиты Васи и этого хватило понять: когда дело касается сестры, у него отрывает все тормоза. Дрожь берет от того, что он мог бы сделать с ней, если бы узнал про их аферу. В душе горела надежда, что Лиса успеет быстрее познакомить брата со своим ухажером. Быстрее, чем Вася поймёт, в чем его обманывали. И какой бы азарт не вызывали все эти прятки-догонялки, секреты и утайки, неприкрытое чувство свободы в глазах Василисы, когда брат наконец-то давал ей выдохнуть, выпускал из рук, но Дилара всё ещё дорожила двойняшками. Именно ими, а не только Василисой. Вася был хорошим парнем и братом, а также не менее прекрасным другом. Дилара знала, что на него всегда можно положиться, и этого было достаточно. И от этого становилось ещё совестнее его обманывать, ведь он всегда был открыт и искренен. Он доверял ей настолько, что позволял быть наедине со своим самым дорогим и оберегаемым человеком — сестрой. В какой-то момент Диларе казалось, что он перекладывает на неё ответственность за охрану Василисы. А она так легко отдавала её незнакомцу. Дилара до сих пор не до конца могла понять такую одержимость двойняшек темой парней, но видела по глазам Василисы, что за этим стоит довольно неприятная история. Которая до сих пор держала их в тисках. — Уверена. — константирует твердо и тихо. На них опускается тишина. Такая липкая, что Диларе хочется выдумать какую-нибудь глупейшую шутку, но в мысли лезут воспоминания о собственной семейке. Она поднимает глаза на Василису и понимает, что та ест губы не от голода. Точно что-то умолчала. — А солдатик? — всё же первая начинает Дилара, и Лиса смотрит на неё так, будто в руках у Дилары иглы, которые прямо сейчас полетят в неё. — Руслан... — она вдыхает, но это действие кажется настолько тяжёлым, что Дилара готова требовать свой латте криком и матами. — Руслан очень заботлив. Что-то интересное. Дилара поднимает брови, ожидая продолжения. — А поподробнее? Василиса точно хочет прокусить свою губу. — Он... Очень, — Лиса сглатывает и, видимо, кожей чувствует, что от её ответа зависит целых две жизни. Солдатика и её подруги в колонии. — хочет знать каждую мелочь обо мне. Пишет каждый день «доброе утро» и «спокойной ночи». — Василиса выдыхает, но почти счастливо. — Не знаю, чем заслужила это... — Дилара всё ещё хмурится. До тошноты идеальный этот Русик. А у Василисы и так целый букет психологических травм. — А ещё? Она вскидывает на неё такой взгляд, будто девочку взяли за руку с поличным. — Он... — она опускает глаза. — Хочет познакомить со своими друзьями. — руки Лисы медленно поднимаются по предплечьям и наконец обнимают их. Пытается держать себя в руках значит. — А я сказала, что подумаю. С ним намного... — она спотыкается о собственные мысли, но всё же продолжает. — Легче, чем с другими, но друзья... — Если ты не хочешь, то это необязательно... — Я сказала, что подумаю. — резко прерывает её Лиса и усердно смотрит в сторону пола. Дилара замолкает. Василиса не должна переступать через себя ради какого-то парня. Ради кого-либо. Спустя долгую минуту молчания Лиса решает закончить. — Он принял это. Сказал, что подождёт. Просто хочет познакомить... И снова тишина. Дилара надеется, что подруга достаточно умна, чтобы и так понимать её позицию. Парни — сплошное разочарование. Вроде Василиса и была в относительно хороших "отношениях" и всё равно выглядела подстреленной ланью. — Вот ваш заказ. Они благодарят Ксюшу в унисон и, когда та уходит, снова оказываются в тишине. Дилара делает глоток и со стуком ставит стаканчик обратно. Стало немного легче. Всё ещё не хочется возвращаться домой, но другого выбора нет. А ещё там Дана и Дамир. — А у тебя? — всё же тихо спрашивает Лиса и, немного обдумав, Дилара даёт ответ. — Папа наорал на Дамира за то, что тот проиграл на соревнованиях. Занял всего лишь третье место! — говорит она в воздух и сжимает горячий стаканчик слишком сильно, от чего опасность, что её латте окажется не в ней, а на ней значительно возрастает. Обжигает пальцы, но она никогда не заботилась об этом. — А я наорала на него. — шипит Дилара, припоминая ссору. Как у него чуть глаза не вылетили из орбит, когда она посмела открыть рот. А ещё как потом Дана буквально умоляла больше не ссориться с отцом и не вести себя как «бешеная феминистка». А может она ей и была! — Он сказал, что для женщины я уж больно разговорчивая и дерзкая. А я, что для мужика он слишком истеричен. — она выдыхает, пытаясь успокоиться. — Хотя неудивительно, — легко продолжает Дилара. — слишком уж много в нем тестостерона. Василиса с сочувствием встречается с ней взглядом. — Иногда я рада, что у меня нет отца... — тихо делится девушка, и Дилара хмурится. — М-да, то ещё божье благословение. — всё ещё недовольным тоном. Ещё один глоток обжигающего напитка. Кажется, язык горит, но сладость притупляет боль. Устало и значительно мягче она всё же говорит. — И всё же не могу с ним ссориться. Промолчать не могу, но и слушать, что за херню он несёт, тоже! В детстве было проще... — шёпотом заканчивает Калиева. Когда не было этих «ты же девочка», «будь умней», «веди себя скромней, тише, покладистей, удобней...» и много других синонимов, которые можно было приписать и камню! Только тот не сможет быть бесплатной рабочей силой, домохозяйкой, матерью, любовницей и тенью одновременно. В детстве она не была будущей невестой, «бешеной феминисткой», хамкой, неблагодарной дочерью и девушкой с неудобной правдой. Она была просто ребенком, любимой дочерью, бесполым существом, которое просто должно было вырасти здоровым и счастливым. В детстве было проще. Василиса же отводит взгляд, отпивая из стаканчика. Когда Дилара протыкает пирожное с грецкими орехами с особым усилием, то рядом замечает движение и поднимает глаза. — Привет, Лиса! — в кудрявой и улыбающейся девушке Дилара узнаёт Мию, у блондинки рядом не смогла вспомнить имя, Алёну почему-то запомнила, хотя и не узнала поначалу из-за отсутствия красного, Дэна тоже хорошенько отложила в памяти, а рядом грозовой тучей примостился Илья. Вот это компания. — Привет. — слегка растерянно говорит Василиса, но всё же встаёт, чтобы обнять бывшую коллегу. Дэн ей только машет, поэтому она зеркалит это движение, и тот вскоре ретируется к вешалкам. Илья идёт за ним, но всё же пересекается с Диларой взглядом. Ничего интересного. Дилара переводит глаза на Алёну. Та так же замечает её и дружелюбно улыбается. — Недавно покрасилась? Внезапный вопрос, но Дилара кивает. — Крутой цвет. Прям такой милый розовый. Слышать это приятно, но неожиданно. В этот раз краска легла не так красиво, как в прошлый. Не спокойный розовый, а яростно лиловый больше. Остаётся только надеяться, что он снова смоется в её любимый персиковый. И всё же комплимент — это комплимент. Волосы были её небольшим бунтом, который всё же привлекал внимание чужих людей. Теперь, припоминая первую реакцию отца, Дилара с особым удовольствием продолжает неизменно красить и уничтожать волосы. Его лицо того стоило. — Спасибо. — Дилара искренне улыбается в ответ. — А ты решила перейти на химзавивку? — Не-а, это мои родные. — Алёна слегка тянет кудряшки, и Дилара с раскрытыми глазами снова оглядывает её волосы. Вот это гены! Что же будет с её волосами после всей этой ядерной химии? Неожиданно за спиной Алёны возрастает Илья и припечатывает к макушке черную кожаную кепку. — Ой! — Алёна оборачивается, поправляя головной убор. — Спасибо. — тепло улыбается и берет из его рук кожанку. — Пошлите уже. — говорит Илья и снова пересекается с Диларой взглядом. — Да, да! — Дилара слышит смех и поворачивается, понимая, что пропустила мимо ушей разговор Лисы и Мии, что так мило улыбались друг другу. Блондинка всё это время стояла впритык к Мии и почти засыпала на её плече. Дилара замечает их сплетённые руки и снова перемещает взгляд на лицо блондинки. Она смотрит наверх, прямо на лицо в веснушках. Оу. Вот как. — Рада была увидеться! — говорит Мия, принимая пальто из рук Дэна. — Я тоже! Пока! — Лиса слегка машет на прощание, и компания стекается к выходу. Дилара замечает на всех верхнюю одежду, кроме Ильи. Алёна почти подпрыгивает, размахивая рукой из стороны в сторону на прощание, пока её из кафе за ручку не выводит блондинка. Дилара же снова вспоминает о толстовке на своей любимой полке. Любимой, потому что вещи оттуда были самими удобными и оказывались на ней в самые уязвимые моменты: когда приходилось убегать прямо из удушающей хватки отца, отыскивая в улицах города желаемое чувство свободы.