Любовь среди боли

Праздничная суета никогда не была ему по вкусу. Будь то день рождения, на котором он всё равно не получит желанный подарок — внимание и нежность матери — Новый год, Сабантуй или другое не менее громоздкое и яркое празднество. Могло показаться, что он любит, когда им интересуются и ставят в пример другим, но Максим на самом деле не был в восторге от толкучки и множества людей, которые никогда не захотели бы узнать у него ответы на более глубокие вопросы, чем: «Как жизнь?», «Что будешь пить сегодня?», «Не куришь? А почему?» и многие-многие другие вопросы, которые достаточно утомили его, чтобы парень пришел к исчерпывающему выводу. Жизнь скучная. И что его мечта, такая желанная цель и сладкая фантазия — нечто невозможное, что стало таковым примерно при первом же взгляде матери. В этой женщине едва ли хватало чувств к собственным родителям. Что уж там говорить про своего отпрыска. Жаль, что он понял этом слишком поздно и просрал кучу времени, достигая высот, на которые ему по сути было начхать. В общем. Реальность разбила его плашмя о матушку землю, и теперь парень просто двигался по течению. Точнее пытался. До некоторого события, которое сумело раскрасить эту жизнь более яркими цветами. Внести свою лепту и заставить забыть про то, что он смирился с одиночеством, с холодом и с ненавистью от самых близких. И всё же реальность умела поражать. Теперь и он стоит весь такой ряженый-наряженный и презентабельный в черном костюме и даже с галстуком. Последний раз его душило это чёрное нечто в четырнадцать на региональном турнире, после которого он ещё сильнее возненавидел паркет. И, кажется, навсегда прилепил улыбку к своему лицу. По привычке. Впрочем, эти жертвы имели смысл. Он смог увидеть то, на что обычно и не мог посметь надеяться. И так близко. Да ещё и без надоедливого хвоста рядом, ведь он-то не был ведущим. Василиса пришла в чёрном длинном платье, но не в том уродливом могильном с кружевным ужасом, а в сарафане чуть ниже колен. Если бы под ним ничего не было, Максим бы сошел с ума и сполз по стеночке, чтобы тут же растечься в лужицу, но Киселёва уберегла его нежные глаза и душеньку, и внизу под толстыми бретельками сарафана была обычная рубашка с длинными рукавами. Достаточно закрыто. Достаточно сдержанно. Достаточно элегантно и мило. Достаточно для того, чтобы Максим сглатывал и чувствовал, как его душит гребанной галстук при виде тонких ног, которые были видны между границами небольших сапожек и сарафана. О, и конечно же! Вишенка на торте для расплавленных мозгов Макса — бант сзади её подобранных у лица волос. Девушка пыталась справиться с челкой, но та всё так же еле прикрывала и половину её лба, разъехавшись в стороны. Это почему-то зажгло яркое и теплое, но маленькое для других чувство, чтобы его могли заметить внутри него, ведь что-то в его Васильке оставалось неизменным. И это до ужаса развлекало, когда она взволнованно старалась сделать свой вид как можно лучше и опрятней, не понимая, что она само совершенство. И всё же всё это не умаляло то, что им нужно будет выступить в актовом зале для школы и дорогих учителей в их праздник. Сценарий был в их руках, но он уже выучил его слишком хорошо, чтобы подглядывать, и всё же это не порицалось. Максим не чувствовал волнения и неуверенности в собственной памяти, чтобы пользоваться этими бумажками. Что не скажешь о его партнёрше. Ох, как же это звучит. Косясь на неё в очередной раз и не желая снова отрывать взгляд, Максим всё же спрашивает, перед этим прочистив горло, ведь она всё ещё была слишком обворожительна: — Может, водички? — «руку помощи?», «стул?», «брата или Дилару?», «поцелуй за пару секунд до выхода на сцену, чтобы провалились мы вдвоём?». Василиса пытается размеренно дышать и, заслышав его голос, будто просыпается. Задирает голову на него, и Максим точно перестаёт чувствовать воздух, когда она смотрит ему в глаза. Киселёва сглатывает, и Максим желает дать ей уже пистолет в руки, чтобы она покончила со всем этим в его сердце. Но всё, что делает Макс, — это дожидается ответа. Карие же глаза бегают по его лицу, вызывая желание спрятаться, закрыть лицо руками, снять эту змею с шеи, которую обозвали галстуком. Веревка для удушья. — А можно? — так тихо и неуверенно спрашивает Василиса, продолжая искать способ, как вернуть спокойное дыхание. В голове Максима будто загорается лампочка, и он как можно увереннее кивает, прежде чем броситься куда-то вглубь закулисья, где должна валяться его сумка. А в её закромах уже и бутылка. Когда он возвращается, а делает это он меньше, чем за минуту, ведь выходить им уже вот-вот, то откручивает крышку, хотя Василиса уже готова выхватить у него бутылку, отдаёт под её растерянным взглядом, и она дрожащими руками забирает воду. Бормочет какие-то слова, и он предпочитает думать, что это благодарность. И всё же Василисе не становится легче. Девушка обнимает себя за плечи, и Максим почти поддается порыву положить ей ладонь на спину, но занавес тянется в стороны. Василиса вздрагивает и будто хочет убежать со сцены как можно скорее, но Максим успевает дёрнуть её за мизиниц в знаке, что ей нужно идти за ним. Макс идёт впереди, и ему остаётся только надеяться, что она не осталась в тени, а он на сцене один-одинешенек. Встаёт у микрофона с широченной улыбкой и боковым зрением замечает темную макушку. Василёк тут. Кажется, что на них смотрит тысяча глаз и, возможно, это недалеко от правды, ведь актовый зал достаточно вместительный, а этот день весьма приличный, чтобы созвать сюда всю школоту и администрацию. День учителя как-никак. Максим ждёт пару секунд. Потом ещё. А потом осознаёт, что Василиса, кажется, подзабыла, что концерт начинает она. Макс смотрит на свой сценарий, а после на чужой, который девушка держит прямо перед собой, судорожно пытаясь выдавить из себя хоть звук. Ещё немного и Василиса сломает планшет. Или упадет замертво. А может всё и вместе. М-да, будет весьма проблематично, если случится хоть что-то из этого. Поэтому начинает Максим. — В этот прекрасный осенний день!.. Он почти даже не думает, когда говорит, изредка сверяясь со сценарием в руках, ведь действительно успел выучить его, а потом Макс встречается взглядом с Лисой, и она впервые — он может поклясться, что действительно впервые — смотрит на него с таким благоговением и восхищением. Миронов делает знак, и девушка всё же начинает говорить дрожащим голосом, который с каждой секундой становится смелее. А Максим просто не в силах выкинуть из головы тот взгляд. Те глаза, которые он искал повсюду, но, когда находил, видел лишь недовольство и холод. Ха, что-то напоминает, неправда ли? Когда на сцену мчатся пятиклассницы, чтобы показать фееричный номер с частушками, ведущие оказываются в тени сцены. У них есть пара минут на передышку. — Ну и ну! Киселёва, а я и не думал, что ты такая трусишка! Темнота, да ещё и сцена?.. — он не договаривает, когда оборачивается и замечает, как планшет со сценарием падает на пол, а Василиса обхватывает себя за плечи. Она почти оседает на пыльный деревянный пол, грозясь замарать своё превосходное платье, но Максим подбегает и хватает её за плечи. — Ну, ну! Тише, тише. Ты чего? — уже шепотом и с нескрываемой тревогой спрашивает он, слыша, как клацают её зубы, а сама Василиса всё сильнее уменьшается в его руках. — Неужели так перепугалась? Макс пытается заглянуть ей в лицо и не потеряться во времени, ведь скоро снова выходить на сцену. Хотя бы ему. Но не может увидеть глаза. Её челка всё перекрывает. Василису трясёт, и Максим так хочет прижать девушку к себе, погладить по голове, сказать, что всё будет хорошо, и много-много других вещей, которые застряли между извилин его мозга. — Ки... Ру... — Киселёва пытается разжать губы, но это выходит из рук вон как плохо. Максим наклоняется ближе, чтобы легче было расслышать, а она говорит чуть громче. Её будто ударили под дых, и слово выходит со слабым выдохом. — Руки... Секунда на осознание. Секунда, прежде чем Василиса поднимает голову чуть выше и позволяет увидеть свои глаза, которые впились в его руку на её правом плече. Максим резко вскидывает свои ладони, давая как следует рассмотреть, что рук больше нет. — Руки! Руки! Понял! Прости. — всё ещё дрожащим голосом. Он и сам обосрался. Он бросает взгляд на сцену, где заканчивает говорить в микрофон предпоследняя девочка. Василиса же бездонным взглядом вонзается в его руки, и Максим медленно заводит их за спину, чтобы сцепить в замок, но и не умудриться уронить свой планшет. — Больше без рук. Я не трону тебя. — говорит тише и делает шаг назад. Что-то в её взгляде мелькает, острая мысль, которую Максим не в состоянии понять, а потом к ним выбегает Вася. — Василиса! — Он сгребает сестру в объятия, и она цепляется за него, как за спасательный круг. Макс замирает статуей. Вася бросает взгляд в его сторону, и можно прочитать там вполне четкую, креативную и красочную на описание угрозу для жизни Макса. Но вдруг материализуется ещё и Дилара. С яркими кричащими розовыми волосами. — Что с ней? Нужно домой? Опять? — Дилара смотрит то на Максима, то на двойняшек. Готовая то ли биться, то ли защищать. — Ты?!.. — Я!.. — неожиданно подаёт голос Василиса, и все замолкают. Они прикованы к ней вниманием. — Нужно на сцену... — всё ещё слабым голосом. Девушка пытается оттолкнуть брата, но он лишь ослабляет хватку, а не выпускает из рук. — Уже... Макс... — Нет. Я тебя не пущу. — так тихо, но так зло, что Макс на месте Василисы ужаснулся бы. Но та только сильнее давит на грудь брата. — А я тебя и не спрашивала. — Василиса грубо отталкивает его и приближается к Максиму. — Лис... — предпринимает попытку Дилара, и Василиса встаёт колом, глядя в лицо Макса. Она всё ещё тяжело дышит, ей нелегко пережить остатки панической атаки, и Максим сам хочет настоять на том, что ей лучше остаться. А потом понимает, что всё это время продолжал стоять со скреплёнными сзади руками. Кажется, пальцы даже занемели от его усилий. Пятиклассницы уходят со сцены, и Макс подмечает, как Лиса опускает глаза на его руки, а потом снова обращается к лицу. Он же решает, что это знак, и освобождает конечности. Сглатывает, когда видит на лице девушки неопределенную эмоцию, но не успевает как следует её раскусить, распробовать, разгадать. Девушка оборачивается к нему спиной, успевая подхватить его сценарий (её продолжал валяться где-то у ног Василия) и осторожно соприкоснуться с пальцами, которые прошибает ток. Василёк повторила за ним или Максу показалось?

—

На столе оказывается последнее блюдо и идеально разложенные салфетки. Теперь можно сесть и поесть. Она опускается на стул и готовится к тому, что нужно только потерпеть. Ужин будет просто прекрасный. Соня помогала маме два часа, а сейчас можно попробовать то, что они наготовили. Мама была так счастлива, когда Соня была рядом и помогала, как хорошая дочь. Соня была рада видеть её улыбку. Вот бы видеть только её. Папа наконец-то приходит на кухню и садится на свое законное место. Говорит что-то про отчёты, но мама просто отмахивается тем, что у них ужин! Отчеты подождут. — И что же случилось интересного сегодня у нашей любимой дочурки? — вопрошает мама, разрезая отбивную. Соня же кладёт кусочек картошки на язык, пытаясь оттянуть момент ответа и вспомнить что-то кроме рук Мии, карих нежных глаз, улыбки, которая точно оседала приятным теплом на собственных губах после поцелуя. Долгого и заставляющего мурашки пройтись по всему позвоночнику. Нужно вспомнить. Что-то другое. Нужно вспомнить про школу. Она сглатывает и уже тянется к стакану с соком. Апельсиновый. Отвратительный на вкус. — Я скоро поеду на олимпиаду по математике. Учительница истории заболела... — она пытается вспомнить что-то ещё, что-то, что утолит любопытство родителей, будет достаточно интересным и весомым, будет достаточно правдивым, будет не Мией. Гипнотизирует стакан с соком, а затем с улыбкой поднимает взгляд на маму. Точно. — Узнала, что лучшая по баллам за пробник по русскому. Мама восторженно мычит и вытаскивает вилку изо рта. Соня отворачивается и заставляет себя сделать пару глотков из стакана. В голове пустота. Она хочет к Мии. Соня хочет уйти в комнату, чтобы поскорее сделать уроки и завалиться на кровать. Она знает, что навряд ли уснёт, но все равно хочет на мягкий матрас (за последний месяц это удавалось лишь пару раз, на столе и по звонку с Мией, пока Соня пыталась доделать домашку, но голос Мии портил все планы). Соня сможет хотя бы представить... — Олимпиада значит... — многозначительно тянет папа, и Соня ощущает, как летит. В пустоту. Долго и слишком быстро. Ещё чуть-чуть и она разобьётся в лепешку. — Нужно как следует подготовиться. Тебе не помешает зарекомендовать себя как можно лучше. Ты же понимаешь это? Соня несколько секунд наблюдает за собственной тарелкой, будто она может разбиться у неё на глазах. И осколки действительно вопьются ей в кожу. Возможно, доберутся до сердца. Но ничего не происходит. Тарелка просто стоит, и она просто ест. Соня улыбается, хотя не понимает чему, но точно знает, что так будет лучше. Мама любит улыбку. Мама не любит, когда она расстроена. София поднимает глаза на папу и кивает. Он не отводит взгляда, и она осознаёт, что ждут её голоса. Четкого ответа. Мямлей никто не любит. Нужно вести себя как подобает. — Да, понимаю. — голос звучит так легко, как пёрышко, как надо. Его не надо повышать, не надо выдавливать. Нужно всего лишь быть спокойной. — Умница. — мама кладет ладонь поверх её и трясет, улыбаясь, ведь Соня сделала всё как надо. Правильно. Как они и хотели. Соня улыбается и ей. Они же её любимые родители. Её семья. Ей необязательно находить причину для улыбки. Достаточно того, что они рядом и живы. А ещё любят её и... Ещё один кусок картошки оказывается у неё во рту, но Соня хочет выплюнуть его обратно. Разбить эту тарелку собственными руками. Выкинуть вилку вон из рук. Снова, снова эти бесполезные мысли. Снова не то. Неправильно. Ненужное. Не то, как надо себя вести. Думать за столом, где тепло и вкусно. Мия ей не нужна. Мия не воздух, чтобы быть настолько необходимой. Даже если Соня чувствует, что задыхается, что умирает. Что ей так нужны объятия Мии. Её защита. Соня проглатывает кусок. Она продолжает улыбаться. Ей просто нужно перестать вести себя как безмозглая и успокоиться. Хочется сбежать из-за стола, но Соня только кладёт вилку поверх тарелки. Она была такой белоснежной до того, как на ней появилась еда. Она будет такой же, когда её помоют. Тарелка станет такой же белой и красивой. А пока... — А я могу, — голос слегка дрожит, но София не понимает, как его исправить. Старается не думать об этом, продолжая. — поехать на соревновая по волейболу на следующей неделе? Нас хотят отвести в другую школу, и она почти на другом конце города, поэтому... — Зачем? Папа стучит вилкой о белую тарелку, и Соня возвращается к фантазии, где тарелка лопается у неё перед носом. В один миг. Ножик в его руках так умел, что Соня на секунду забывает, о чём вообще говорила. — Волейбол... — её голос звучит слишком тихо. Она не хочет... — Не будь мямлей. — просит, почти умоляет мама, разрезая так же умело отбивную ножом. Соня сглатывает. Улыбается. Верно. И как она могла забыть? — Прости. — говорит София, и мама просто игнорирует её. — Я хочу поехать. — уже громче и уверенней. — Соревн... — Не так важны, как твоя учеба. Конец другого города? И сколько времени ты потратишь в никуда? — строго и рационально говорит папа, и Соня с улыбкой просто выслушивает. — Ты же понимаешь, что всё, что сейчас для тебя на самом деле важно, — это учеба? Папа лишь на секунду смотрит на дочь, но не находит ничего интересного в её лице и возвращается к ужину. Соня кивает. В этом есть смысл. Он прав. Теперь голос. — Да, ты прав. Я понимаю. Волейбол... — Соня сглатывает, но нечем. Тянется к стакану, что всё ещё больше полон, чем пуст. — Не так важен. Папа никак не реагирует на её слова, а Соня делает ещё одну несчастную попытку внушить себе, что сок не так плох. Но ей хочется тут же выблевать из себя это кисло-горьковатое нечто. Соня сглатывает неприятный привкус и обращается к маме. — Можно в следующий раз, — она поднимает стакан, чтобы мама точно поняла. — купить другой вкус? Апельсин немного... — Что? Горчит? — мама сама делает глоток и пару секунд молчит, кажется, пытаясь понять вкус. — И правда. — тянет, и Соня продолжает улыбаться. Она даже находит ещё одну причину! А потом мама смотрит на неё со слегка сведёнными бровями. — Только это полезно. Милая, не будь такой привередливой. — с укором просит мама, возвращаясь к еде. Несколько секунд Соня просто смотрит на неё. Кивает. Возвращается к тарелке. Она всё ещё цела. Всё ещё не гора осколков. Соня жива и счастлива. Её родители рядом и добры. Они любят её. Соня тянется к стакану и делает ещё один глоток. И правда, это же полезно! И вкусно. И Мия совершенно ей не нужна. Не необходима. У Мии своя жизнь и свои желания. Она физически не может быть постоянно рядом. Она не может быть за этим столом и есть этот вкусный ужин. Мия... Мия всего лишь человек. Она не может вырвать Соню из собственных мыслей. Даже если Соня отчаянно потянется ей навстречу. Она делает ещё один глоток сока.

—

Это тепло... Оно обволакивает. Освещает всё таким жёлтым-жёлтым светом, что хочется жмуриться, но побежать навстречу. И всё же тепло было рядом. Прямо тут. В её руках. Девочка сильнее жмётся к матери, а та, кажется, напевает тихую мелодию, которую девочка тут же забывает. Но это неважно. Мама рядом. Она обнимает её. Мама теплая. Девочка жмётся сильнее, будто вот-вот и мама исчезнет. Исчезнет и её голос, тепло, объятия, мелодия, которую невозможно запомнить. Но всё же мама остаётся рядом, а солнце начинает печь прямо в кудри. У мамы такие же. Красивые. Девочка тянется и наматывает одну прядь на пальцы, хотя и кажется, что коснуться их никогда не будет возможным. Будто это всё ложь. Девочка всё равно тянет на себя. Мама смеётся. Говорит что-то про то, что очень скучала. Это странно, ведь девочке кажется, что они всегда были тут. В объятиях. В тепле. На этом солнце, которое делало их волосы похожими на чистое золото. — Мам? Девочка не видит лица. Она не знает его. Чувствует, что оно родное, что оно мамы, но никогда не сможет увидеть. Она... Никогда не видела его. И всё же чувствует улыбку. Чувствует, что мама тянется, чтобы быть ближе и сильнее обнять любимую дочку. Девочка же тянется в ответ. Как и всегда делала это. Мама нужна ей! Мама тянется, чтобы поцеловать свою дочь, и девочка готова почувствовать этот поцелуй на своем лбу. Мама улыбается. Шепчет что-то, что напоминает неизвестный язык или то, что невозможно разобрать с первого раза. Но девочка не успевает спросить и узнать слова. Солнце жёлтое-жёлтое, оно печет так сильно, что кудри сейчас превратятся в раскалённое золото. Она подскакивает в кровати, поднимая в воздух одеяло. Алёна не дышит несколько долгих мгновений, прежде чем сделать судорожный вдох. Она всё ещё чувствует, как солнце печет. Но это не остатки сна. Это пронзительный луч из окна расположился прямо на её кровати, позволяя почувствовать тепло. Настоящее тепло. А не бестелестной фантазии. Алёна подрывается с кровати, теперь ощущая себя пустой, почти разваливающейся на части. Она не должна была... Мама. Она никогда не видела снов. Они никогда не были такими. Яркими. Приятными. Лучезарными. Детскими. Алёна сглатывает и хватает себя рукой за плечо. Уходит подальше от кровати, ноги ощущают холод пола, но это даже хорошо. Так она снова способна оказаться в реальности. Так она снова... Вспоминает, что в жизни всё по-другому. Всё не так сказочно. Привстает на носочках, дотягиваясь до гранёного стакана. Когда вода из графина льётся в другой сосуд, на несколько мгновений она позволяет себе снова вернуться в сон. В чувство тепла. Объятий. Стекло графина встречается со столешницей и черезвычайно громко кричит в тишине утра. Рано. Алёна сглатывает. Всё из-за солнца. Она не закрыла шторы, вот оно и помешало ей досмотреть... Десятый сон. С одного маха девушка заливает в себя прохладную воду. Остужает горло и мозги. Это ложь. Иллюзия, которую так ловко подкинул мозг, играя с её чувствами. Гребанные сновидения... — Доброе утро. — Алёна вздрагивает и оборачивается на появившегося в дверном проёме отца. На пару секунд замирает, осматривая лицо мужчины и понимает, что на нем... Та же добрая улыбка. Расслабленная и довольная. Он стал чаще улыбаться. — Доброе. — мягко отвечает Алёна, окончательно прогоняя напряжение с плеч. Папа улыбается ещё шире и подходит впритык, чтобы обвить рукой и звонко поцеловать в висок. Алёна не сопротивляется. Алёна с детским восторгом принимает такое простое и доброе проявление любви и даже сама тянется наверх, чтобы он поцеловал скорее. Как странно... Возможно, её сознание взяло эту новую привычку папы и впихнуло в столь сладкую фантазию? Будто она действительно могла... Алёна пресекает эту мысль и пытается вернуться в реальность. К кипящему чайнику на плите, к мелодии, которую напевал папа, пока делал себе завтрак. Алёна невольно задумывается о том, что папа стал... Добрее? Светлее? Улыбчивее? Неважно. Он просто... Стал другим. Стал открытым. А Алёна только сильнее открывалась в ответ, будто они нагоняли все года, что были порознь. Тянулась в ответ, как к солнцу... Черт, видимо, сон крепко засел в её голове. Прикосновения стали ещё одним приятным, почти невероятным открытием в их отношениях. Они были так далеки друг от друга, но теперь осознали, что это было ошибкой. Папа не хочет делать ей больно, Алёна же делает первые шаги навстречу. Главное, что он не смотрит на неё так, как она боялась. Главное, что они впервые за несколько лет действительно говорят и слушают. Пытаются понять. Она кивает, когда он предлагает и ей сделать порцию бутербродов, и плюхается на табурет. Несколько секунд пялится на сахарницу, которая стоит прямо посередине стола и гипнотизирует своим красным в белый горошек видом. Они выбирали её вместе с бабушкой. И она всё ещё ей нравилась. Хоть и красный ей больше не жизненно необходим. Это просто... Цвет. «Это просто... Волосы». Она пытается, но это давно не получается. Лгать себе. Это даже отвратительное, чем другим. И поэтому когда перед её носом появляется дышащая паром кружка чая, Алёна несколько секунд позволяет вернуться теплу на её лицо. Осесть там и снова телепортировать в сладкий, такой волшебный сон... — Пап, — Алёна знает, что папа не сделает больно. Теперь она знает, что он любит дочь так же, как и её. — а какой она была? Кем? Вопросы пару секунд остаются в воздухе. Медленно растворяются, как и пар от чая, словно желают ускользнуть и исчезнуть из рук, но Алёна чувствует: они уже услышаны. Они сказаны. Слова больше не делают так больно. Воспоминания, возможно. Но слова способны дать не только боль. Причинить её. Они могут дать ответы, в которых Алёна так нуждалась. Возможно, воспоминания также могут оказаться ключом. Возможно, папа захочет поговорить о ней. Рассказать и дать Алёне чуть лучше узнать этот эфемерный образ. Узнать, что такое мама. Даже если она и застряла в её сознании как нечто далёкое и недосягаемое . Возможно, Алёна сможет понять чуть лучше не только её, но и себя. — Она... — его будто душат, и в сердце впивается вина, когда Алёна ощущает, что ему всё ещё больно. Он всё ещё любит. Но последующие слова утихомиривают тревогу и заставляют прекратить даже дышать. Теперь она хотела только слушать. — Мама была невероятной. — он смеётся, и в глазах точно есть блеск. Блеск того счастья, которое он оставил глубоко в воспоминаниях. — Обожала море и танцевать. А танцевать у моря ещё больше! — он смеётся громче, и Алёна сама чувствует улыбку. Что сама способна прикоснуться к чужому хрупкому счастью. Счастью её родителей. — Я так и замер, когда увидел, что она просто пляшет у моря. Ты бы видела её! — он вдыхает так глубоко и замирает, глядя куда-то в потолок. Но явно видит не ту паутину в углу, которую нужно убрать уже как вторую неделю. — Сразу влюбился. Сразу подумал: женюсь. — он выдыхает через рот. Тихо. Тянется к чаю и делает долгий глоток. Или быстрый, Алёна не знает. Она продолжает умирать от нетерпения, желая впитать в себя как можно больше информации. — Ульяна была добрейшей души человеком. Обожала детей. — папа смотрит на Алёну и улыбается так, словно видит самую прекрасную картину. Хочется засмеяться и спрятаться за шторкой, как в детстве. Но Алёна лишь тянется за бутербродом. — Она организовывала праздники и сама была человеком-праздником. Только ответственная до жути! Ненавидела, когда я опаздывал и на минуту. — Папа снова слегка посмеивается в кружку. А потом в глазах появляется та самая тьма. Та, которую Алёна избегала так усердно, так словно от этого зависела её жизнь. Та, которую она так ненавидела, ведь она всегда была там. Всегда сидела в затворках его души. Потерять возлюбленную, да ещё и на операционном столе, когда ты ждал счастливых вестей и дочку, а не похоронку. — Её улыбка стоила всего света. — признаётся он, и Алёна еле проглатывает колбасу. Оставляет бутерброд где-то рядом с кружкой. Тепло чая тонет в горле, но, кажется, вот-вот тепло окажется и на её щеках. Она счастлива говорить о маме, теперь счастлива. Теперь она может сделать это с папой и совсем не бояться. Только... Теперь она не может сдержать слёз. Не может прекратить думать, и думать, и думать о том, что мама... Действительно могла оказаться настоящей. Её. — Я не верил, когда она говорила, что будет дочь. А она наступала мне на ноги и почти кричала, что так и будет. Был слишком ранний срок, чтобы мы... — папа запинается и улыбается шире, хотя горечь всё ещё чувствуется в каждом его слове. — Я с ней мог быть полностью уверен в поле ребёнка. А потом мне стало так все равно. Я был готов поверить во все слова, лишь бы ей стало легче. И даже согласился назвать сына Алёной. Лишь бы она успокоилась... Он смеётся, и Алёна всё же слышит свой смех тоже. Мама... Была такой самоуверенной? Алёна встаёт, понимая, что плакать всё ещё хочется, но это утро не такое. Оно не должно начинаться со слез. Сон был не таким. — Спасибо... — она отводит взгляд, ведь всё ещё смущена разливом эмоций. Ногам холодно, но это отрезвляет. — Спасибо, что рассказал о ней. Алёна слышит, как со стула встают, и поднимает глаза на папу. Мужчина улыбается ей той же улыбкой, с которой вошёл. Алёна отвечает так же искренне, будто между ними никогда не было бездны. Будто златовласка никогда не покидала королевства, а король жаждал её новых приключений. — Надеюсь, теперь ты не всегда будешь стричься так? — с трогательной улыбкой спрашивает папа и вихрем проводит пальцем в воздухе возле своей голой черепушки. Пузырьки смеха готовы вырваться из горла, но она сдерживается, чтобы с особой серьёзностью произнести: — А вот назло тебе и буду стричься именно так. — она щурит глаза, но всё же не сдерживает улыбки. Она блефует. Слишком грязно, чтобы ей действительно можно было поверить. — Молчу, молчу! — папа всё же поднимает руки в примирительном и миролюбивом жесте, сдаваясь. И Алёна не может запихнуть яркое и теплое желание куда-то вглубь. Она кидается на шею к папе, ныряя в объятия с головой. Он же с прирожденной ловкостью ловит и крепко обнимает в ответ. Пару секунд Алёна слегка покачивается в его руках, немного пища от радости и тех самых пузырьков в горле. А затем жарко шепчет: — Обещаю больше не трогать волосы. Так и быть, оставлю в покое... Папа только сильнее обнимает её. Свою дочь. Златовласку. Алёна сильнее жмурится от этой мысли, но не даёт слезам вырваться из глаз. — Что тебе угодно, что тебе угодно... — говорит ей куда-то в плечо, и от этого так щекотно! Алёна со смехом вырывается из его рук, и он тут же выпускает её. Она смотрит в его глаза и видит то, что так долго старалась игнорировать. Его любовь и заботу. Его искреннее желание быть рядом. А она умудрялась укрываться от этого трупом его любимой. Безуспешно. Мама... Возможно, она и не была настоящей. Возможно, она и не была такой мягкой и доброй, как во сне. Но она была. Была в сердце папы и в его воспоминаниях. Она не просто образ. Не просто человек, которого Алёна «убила». Мама была упертой, злой, уверенной в себе и своих снах. Может и Алёне нужно прислушаться к ним... Как бы она хотела поговорить с ней. Как бы она хотела услышать её! Узнать, что было в голове такой же молодой и веселой девушки. Узнать её мысли... — Пап, — признаваться в этом так легко. Теперь ей совсем не страшно. Болото тянет её, но она верит в то, что выберется. — Я не знаю, что делать со своей жизнью. И куда поступать. На пару секунд это определенно ошарашивает мужчину, его брови летят наверх, но он быстро находит ответ. — Но время же ещё есть? Теперь теряется Алёна, и на пару секунд что-то в её взгляде на жизнь ломается. Впервые кто-то из взрослых не давит на время, а даёт понять, что оно есть. Она медленно кивает. А что ещё он должен был сказать? Назвать наобум профессию? Сказать, что её призвание — парикмахер? — Есть... — неуверенно отвечает, а папа только улыбается и снова треплет по кудрям, а точнее гнезду после сна. — Значит не вешай нос. Не думай, что всё потеряно, хотя ты даже не начала тщательные поиски. — он тянется и целует в лоб. Точно как... Точно как мама во сне. — Необязательно завтра же идти на вахту или спасать других людей. У тебя есть целая жизнь, чтобы понять, что тебе нравится. Я всё равно приму твой выбор, даже если ты будешь переворачивать пингвинов или войдёшь в цирковую труппу. Алёна замирает. Он делает шаг назад. Она прикладывает руку ко лбу и кивает с улыбкой. — Да... — голос еле выходит, сдавленный комом чувств, но Алёна повторяет — Да. Ты прав. Алёна быстро обнимает его вновь и уверенно идёт в комнату. Замирает на пороге, видя кровать с ворохом простыней и одеялом. А затем смотрит на окно. Шторы почти закрыты и только небольшая щель почти искрится от того, как отчаянно горячее солнце пытается проникнуть в комнату. Алёна подходит к окну и отдергивает ткань в стороны, чтобы солнце окончательно осветило всё помещение.