Пути и перепутья жизни

***

      Зоря кровью алела над морем. Синие спокойные после бури волны были покрыты нежным розовым цветом, который бежал плавной рябью и поблескивал в свете солнца. Красный цвет подсвечивал тяжкие, но уже не полные дождя тучи, которые хмуро уплывали за горизонт на запад. Тонкая паутина белых облачков опутывала солнечный круг. Холодный легкий ветер пролетал по полупустым улицам города, вилял между домов и уносился вдаль к горам на западе. Туман, поднявшийся после грозы, висел в воздухе клубами дымка. Из домов потихоньку выходили горожане, начинали открываться лавки и забегаловки. Шумели волны в порту, разбиваясь о берег. Кричали чайки, их гомон эхом разносился по пустому побережью. Скрипели корабли, слышались голоса людей. Стекла покрывал тонкий слой инея, а деревья и траву — роса.        Влажные ворота двора поместья поскрипывали. Мокрые кусты и листва шумела в герцогском саду. Черные ветки стучали и скребли по крыше беседке на заднем дворе. Тихо хрипели и ржали лошади в конюшне, раздавались негромкие голоса прислуги. Над кухней начинал плыть дымок. Вокруг так пахло влагой и землей, что казалось это не город, а глухая деревня в лесу.       Яркая полоса света упала на стол и лицо герцога, сидящего у окна, через небольшую щель между занавесками. Он прищурился и приподнял голову от бумаг, над которыми сидел с вечера. Красноватый луч блеснул в его черных глазах, придавая более яркого света бледному лицу. Веранд молча задернул штору, возвращаясь к работе. После вчерашнего дня её стало ещё больше. Конечно, стоило поручить её помощнику, но Амиланда не доверяла никому кроме себя и, с невероятным трудом, мужу, который прямо сейчас это доверие спешил оправдать.       Мужчина сидел прямо, также как и сидел за своим любимым инструментом. Его рука грациозно плавала по сточкам, держа в пальцах перо. Внимательные глаза бегали от края страницы к краю, выцепляя главные детали. Все это было отчетами городского корпуса Защитников Справедливости. Вчерашнее дело обретало все более закрученные повороты и новые краски. Так, после экспертизы выяснилось, что неуловимый Паук, которого уже постепенно начинали считать чем-то вроде фантома, на поверку оказался оборотем со всеми вытекающими из этого способностями, превосходящими обычного человека. Герцогине стоило только прочитать это послание, принесенное посыльным вчера вечером, когда за окном бушевала буря, а ветки клонило к земле, как она уже смогла выдвинуть несколько теорий о связи Паука с событиями давними и недавними, подкрепив это всё доказательствами. По её словам к скрытному расхитителю магических артефактов, который терроризировал Веластер уже три года, могли относится и формирование повстанцев в резервации оборотней, и Чистая Вечерня, кровью легшая на всю страну тринадцать лет назад, и даже бунт в западной крепости. По своей старой привычке она скинула разборки этой проблемы мужу, как всегда забывая, что он не был гением в отличии от неё.       — «Если учесть, что первое появление Паука»… — бормоча под нос, Веранд читал уже сотый отчет.       Его стол в их совместной с женой спальне был завален всевозможной бумажной документацией, принесенной сюда слугами, чтобы не было нужды бегать в архив. Любое неловкое движение и кипа бумаг с письмами в перемешку шлепнулась бы на пол, шурша и разлетаясь по углам. Своим кабинетом герцог никогда не пользовался, хотя он у него был, потому ютился в углу вместе со своим столом. Тонкие лампы и свечи разгоняли утренний полумрак в плотно зашторенной комнате. На широкой кровати под роскошным балдахином сейчас дремала герцогиня, которую лечь спать уломал муж после долгих и нудных увещеваний. Она даже не стала раздеваться, уверенная, что сон — пустая и ненужная и даже создающая помехи блажь. Однако вскоре её сморило и она была в тихой драме уже как пару часов. Герцог изредка поглядывал на её строгое лицо в обрамлении алых волос, покусывал кончик пера и снова возвращался к работе.       Мужчина протер покрасневшие глаза снова возвращась к отчетам. Его тоже начало клонить в сон и он то и дело зевал, однако отступать он был не намерен: в конце концов он обещал. Веранд снова и снова перечитывал одну и ту же строчку, потому что её смысл ускользал от его усталого разума. За окном взвыл ветер, задрожали тени веток на шторах. Он поднял голову, смотря на мутные силуэты на улице. Несколько минут он так и сидел, рассеянными мыслями унесясь куда-то далеко. Концентрация давалась ему тяжело, взгляд расфокусировался, а рука почти выпустила перо из пальцев.       Тихо скрипнула кровать за спиной. Он легко вздрогнул, моргнул и обернулся через плечо. Герцогиня, изящно приложив фарфоровую руку ко лбу, сидела на кровати, видимо приходя в себя ото сна. Герцог негромко поприветствовал её и снова отвернулся, крепче сжимая перо и подставляя под голову руку. Он прищурился, вчитываясь в строки, и осторожно сделал пометку на полях. Герцогиня шурша платьем поднялась и стуча каблуками подошла к зеркалу. Её руки быстро и четко поправили одежду и прическу, к которым она была очень требовательна и щепетильна. Она обернулась через плечо, строго смотря на мужа. В нахмуренных бровях и плотно сжатых губах читалось недовольство. Он ощутил это, словно касание к коже, мельком глянув на неё и снова вперив взгляд в бумаги. Закачались ветки, под окнами раздались глухие голоса прислуги. Женщина подошла к столу и нетерпеливо вырвала из рук мужчины лист, на котором он вел заметки по отчетам Защитников. Герцог безразлично позволил забрать его у себя и, убрав руки на колени, посмотрел на Амиланду. Его взгляд быстро бегал от её лица на стол и обратно, словно он был учеником, чью работу проверял дотошный учитель.       — Ясно, — утвердительно кивнула она, отчего напряженный ком в груди Веранда немного ослаб, — Вы ничего выяснили, герцог, какая жалость. Лучше бы я сама взялась за это, но благодарю вас за то, что дали мне возможность поспать, хотя это было лишнее. В любом случае вы не сделали ничего, однако… — она словно придумывала за что его можно было похвалить, — Не забудьте поставить печать на четырнадцатом снизу письменном поручении.       Она отошла в сторону, держа заметки у себя перед лицом, чтобы различать буквы. Её платье тихим шорохом заставило герцога побледнеть. Он тихо, еле слышно вздохнул, чувствуя как плечи устало опускаются. На сердце зависло неприятное чувство, от которого не хотелось шевелиться и смотреть на других. Мужчина поднял стопку листов, отсчитывая четырнадцатый, и вытащил его. Черты его лица дрогнули, он вдохнул, задерживая дыхание.       — Как вы догадались? — медленно спросил он, не поднимая взгляд.       — Все время вам нужно что-то объяснять, герцог, я просто знаю вот и всё, — отмахнулась она, немного морща лоб и разворачиваясь к мужу, — Лучше сходите в архив и принесите мне моё завещание, нужно закончить с ним уже наконец.       Она твердо и немного пристукнув положила лист на стол и решительно, стуча каблуками, вышла из спальни, одновременно дергая за шнурок, зовя служанок. Её властный и громкий голос приказным тоном разнесся по коридору, когда те пришли. Кажется, она отчитывала их за нерасторопность. Вскоре шаги и голоса стали удаляться.       Веранд прикрыл лицо рукой, потирая пальцами уголки глаз, и поднялся. Он вздохнул, ощущая как в груди поворачивается знакомый нож знакомого чувства. Забрав из стола ключ от закрытой части архива, куда мог заходить только он и герцогиня, мужчина покинул душную комнату.       Большие и широкие коридоры, которые словно бесконечно уходили вверх и в стороны ему не нравились. Среди этих огромных каменных исполинов Он всегда чувствовал себя ещё более незначительно ничтожным чем был, к тому же эта пустота значительных пространств в детстве доводила его до истерик, пугая до потемнения в глазах. Он нахмурился и сжал подрагивающие пальцы свободной руки в кулак, прижимая к груди. Выдохнув, собираясь с мыслями, он отправился к архиву.       Поместье постепенно оживало. В отсутствие хозяйских дочерей здесь не становилось пусто или одиноко. По крайней мере не для герцогской пары, они уже привыкли жить без детей, в разлуке с ними и их это мало волновало. По крайней мере так Веранд думал о своей жене, сам же он… Он не знал, что конкретно чувствует, ибо давно уже разучился это делать. Шаги гулко разносились по блестящим паркетом и окнами коридорам. Ощущался легкий холод остывшего дома. Наверное, вскоре герцогиня прикажет активировать согревающий купол над садом и зданием. Ключ холодом жжег руку. Герцог решил сократить путь и пошел через галерею. В стеклянном полу отражался его аристократичный силуэт, блеск одежды. Волосы тихо шуршали по плечам, когда он резко оборачивался, ощущая на себе чей-то взгляд.       Зазвенела дверь. Мужчина вошёл в знакомый коридор. Здесь висели гобелены — один из уникальных символов семейства Кривиши. Каждый её член обязан был знать каждого коллуна, который получил честь остаться здесь как вечная память. Взгляд пронзительно синих глаз бегло касался их всех. Хорун… Кажется, он занимался просветительством. Гипсоф… В её руках Приморье стало процветать. Все эти люди, такие сильные, такие могучие, будучи даже всего лишь воспоминанием заставляли благоговейно трепетать и склонять голову, смотря на потомков строгими будто живыми глазами. Эти давнишние выходцы других эпох сменялись один за другим, пока не наступал черед более поздних продолжателей их прекрасного дела приумножения славы рода.       Герцог остановился, смотря на последний гобелен. Сестры Кривиши… Гордая и могущественная Аксинья и твердая как сталь Амиланда. Две удивительные женщины, каждая из которых явно заслуживала отдельного места в галерее. Он замер, приподнимая подбородок, смотря на них. В голове его роилось столько мыслей и столько зависших в воздухе недосказанностей, на которые ответа никогда не будет. Рядом слева было пустое место. Место для предпоследнего полотна. Полотна Ельгана Роверса, единственного непрямого потомка Кривиши, который оказался в этом коридоре славы, за свои блестящие подвиги и открытия, которые он совершал в невероятно молодом возрасте, плавая на тонкокрылом парусном судне.       Губы дрогнули, и он отвернулся. Прошло много лет, но это воспоминание въелось под кожу так явно и ярко, словно оно последнее в жизни Веранда, хотя по сути оно таким и было. Последнее воспоминание связанное с его братом, глупым и самоуверенным братом, чье имя навсегда было забыто и брошено в сторону, словно грязь легшее на всех Кривиши. Остальные воспоминания герцог был бы рад забыть и никогда не помнить тот несмываемый позор, запятнавший их всех.       — Что? Гобелен в твою честь? — младший брат недоверчиво смотрел на старшего, щуря глаза.       — Ага, — тот довольно улыбнулся во весь рот, стуча пальцем по полотну, — Самый настоящий.       — Кто бы мог подумать… — вяло и с какой-то грустью произнес Веранд, скрещивая руки на груди и глядя на синее красивое полотно, изображающее море и лик капитана «Звездного Странника», со смелым взглядом смотрящего в даль       — «Путешественник и первооткрыватель» — прочел Роверс, — Это про меня. Видимо все Кривиши насколько оценили моё открытие архипелага, что решили дать мне такую честь, — он явно был горд собой за открытие Архипелага Амила, которое назвал так в честь одной из сестёр Кривиши.       — Да, я вижу, — он ощущал в глубине души какую-то смутную злую зависть, отвернувшись от стены. Его брат всегда таким невероятным солнцем, своими достижениями затмевающим его.       — Эй, да ладно тебе, — он со всей молодецкой силы добродушно треснул брата по плечу, — Ты тоже чем-то прославишься. У нас, в роду Ельганов нет личностей обыкновенных и заурядных. Просто твоё время ещё не пришло!       — Хех, да… Я тоже так думаю…       Герцог быстро вышел из галереи, будто убегая от чего-то. Он не любил вспоминать о брате и избегал всего, что напоминало о нём. Роверс был тем, что спешили забыть все. Каблуки туфель застучали по зеленому мрамору лестницы. Мужчина спустился вниз и, пройдя через двери слева, попал в левое крыло. Здесь было очень тихо, это было и понятно, ведь левая часть поместья была почти необитаема. Там находился только погреб, библиотека, архив и хранилище. В тишине пустого коридора, в конце которого светилось окно, Веранд ощутил успокоение. Не то чтобы он был на взводе и на нервах, просто… Его сердце всегда стучало неровно, дыхания не хватало, а мысли мешались, не смотря на то, что он мог полностью контролировать своё тело магией. Просто… Среди других, необыкновенных людей, ему всегда казалось, что он случайно затесавшийся среди них преступник, которого могут в любое время раскрыть. Словно он самозванец, актер, чью халтурную игру вскоре заметят и, сорвав покровы, отшвырнут в сторону.       Он неспешно пошел по коридору вперед. Гулкое эхо отдавалось глухим звоном по пустым голым стенам. Здесь было горздо покойнее. Веранд проходил мимо дверей в погреб, как заметил льющийся из них свет. Мужчина прищурился и нахмурился. В такой ранний час никогда там быть не должно. Он плавно убрал ключ под одежду и осторожно приоткрыл дверь, смотря вниз. На деревянной лестнице, на одной обшарпанной и сколотой ступеньке стояла горящая лампа. Её желтый свет бросал резкие мазки на стены, одежду вошедшего, и густые тени клубами лежали по углам. Герцог ступил ниже. Он оглядывался по сторонам, ощущая неприятное прохладное чувство в груди. Лампа мигнула, и её огонек затрепетал. Шаг словно зазвенел в тишине, и он начал спускаться дальше.       — Кто здесь? — негромко, словно стесняясь, спросил он, смотря вокруг себя.       — Я… — ответил ему протяжный и веселый отклик.       Мужчина вздрогнул всем телом и обернулся. В углу на бочке вальяжно сидел Монес. Выглядел он очень плохо, как после самой жуткой попойки. Мокрые волосы сосульками спадали на бледное лицо с залегшими черными кругами вокруг синих глаз. Веранд вздохнул, сжимая руку в кулак и снова разжимая. Он взял с лестницы лампу, крепко держа ее медную ножку, и медленно подошёл к сыну, пытаясь смотреть на него строго, но в итоге получался немного Тот приветственно с улыбкой помахал отцу, держа в другой руке бутылку с коньяком.       — Хватит столько пить, Монес Амиланда Кривиши, это не доведет тебя до добра, — с деланной твердостью в голосе произнес мужчина, глядя на своего непутевого ребенка сверху вниз. Он хмурился, но вместе с тем словно был не уверен.       Монес с довольной улыбкой и мутным взглядом согласно покачал головой, прижимаясь щекой к бутылке, смотря сквозь отца куда-то вперед. Он был таким болезненно слабым и будто бумажным, что Веранд не мог на него злиться, не мог его в чем-то винить, ибо помнил, что он тоже виновен в этом бесцветном взгляде, в этом пустом звенящем голосе. Сердце сжало с такой силой, что вдох дался с трудом. Мужчина поставил лампу на пол, опускаясь на одно колено. Он провёл тыльной стороной запястья по лицу и с сожалением посмотрел на сына снизу вверх, будто бы безмолвно прося прощения.       — Ты погубишь себя, — он качнул головой, кладя два сложенных пальца на грудь юноши.       Тот не ответил ничего, грустно усмехнувшись. Синяя вспышка озарила на пару секунд погреб, блеснула в бутылках, сверкнула в металле бочек и ящиков. Магия нежно и мягко проникла в тело Монеса, расплываясь по сосудам, заставляя его приходить в себя. Он прикрыл дрожащие веки, сжимая губы. Магия прекратила действие, потухла и осела голубоватым отсветом внутри. Веранд вдохнул, чтобы что-то сказать, но был прерван тихим звуком голоса младшего Кривиши.       — Ты ведь знаешь… — он замер, приоткрывая глаза, словно пытаясь придумать следующее слово, — Отец, — это прозвучало так странно, — Что я либо буду медленно умирать вот так, либо… — юноша дернул плечами, ощущая холод погреба, дерганно усмехнулся, отводя взгляд от отца, — Боюсь, что ни Эвели, ни Виверна больше меня спасут и из петли не вынут, если вдруг я решу бросить бутылку. Я был бы не против, но…       Тишина.       Молчание.       Холод.       Мужчина не знал какие слова сказать, к чему воззвать в своем ребенке. Он ощутил такую беспомощность перед откровенным тоном Монеса, перед спокойствием, с каким он говорил о своей смерти. Он закрыл глаза под тяжестью бремени этой ответственности, которую нес за двоих, за себя и Амиланду, которая казалось не ощущала её на себе. Хотелось заплакать. Он мог сколько угодно исцелять раны и травмы на теле юноши, но никогда бы не смог излечить самый огромный и кровоточащий порез на его душе.       Несколько минут отец и сын сидели в гробовом молчании. Наконец Монес отставил бутылку на соседнюю бочку и спрыгнул с этой, обходя отца с другой стороны. Он замер на пару секунд, прислушиваясь к тиши и кивнул сам себе. Юноша взял с пола лампу и задул её. Погасший огонек вспышкой осветил его бледное лицо. Погреб погрузился в темноту, в которой они не видели друг друга. Только свет из коридора немного разгонял мрак на лестнице, ложась тонкой полосой между ними. Веранд поднялся, поправляя рукава кафтана и смотря на свою обувь. Он ужасно хотел что-то сказать, но горло болезненно сжималось, а воздух словно отвердел в груди. В такие моменты он чувствовал себя ребенком, неспособным сделать что-то по-взрослому. Монес стоял позади него, держа лампу в руке и смотря на её фитилек. Он тоже хотел что-то сказать, однако не считал нужным посвещать даже своего отца в собственные мысли и переживания. Он всегда был один, всегда был лишним и чужим. Юноша странно посмотрел на отца и, выдохнув, развернулся, уходя. Они снова ничего не сказали друг другу важного. Не сократили этого ничтожного расстояния между друг другом, потому что между ними были не четыре каменные плиты погреба, но бездонная пропасть прошедших лет, когда они не были рядом дргу с другом.       Тихие шаги юноши зазвенели на ступеньках, когда он тихонько напевая отправился в свою комнату. Герцог, пересилив себя повернулся к нему, уже заставая на его месте лишь удаляющуюся тень. Он хотел окликнуть его, прижать к себе и никогда не отпускать, чтобы не видеть этого теплого, но такого бездушного взгляда. Однако Веранд не мог. И он снова отпустил сына. Снова сделал ошибку. Позволил ему уйти. Как и всегда.       Шаги юноши вскоре стихли где-то в коридоре, а мужчина все так же стоял посреди темного погреба, потерянный и сожалеющий. Он прижал к губам пальцы, закрывая глаза. Веранд Овелия Ельганс был обычным человеком, неспособным что-то изменить, немогущим что-то сделать. Потому что сам в это не верил, потому что не мог сделать шаг к чему-то, потому что всегда был лишь самозванцем среди других необыкновенных людей и их ужасной жизни.

***

      Гудел ветер на снежной равнине Даглаг, качая верхушки вековых деревьев. Под ногами высокого мужчины хрустели ветки и снег. Испуганные им черные птицы с криками спорхнули с дерева, улетая в глубину темного ночного неба. Холод злым зверем кусал его сквозь плотный синий мундир. Густой мрак клубами прятался под голыми соснами и кустами. Вокруг была звенящая пустота снежной ледяной пустыни, в которой редкими палками торчали черные стволы. Хруст снега под тяжелыми сапогами эхом разносился по бескрайнему морю. Не было ни края, ни конца этой бесконечной спящей, словно мертвой земле на отшибе материка, между высокими пиками Гоунских гор и безразлично холодным высоким небом. Теплое дыхание паром вылетало изо рта, оседая тонким белым инеем на бровях и ресницах. С веток, качающихся от ветра то и дело падал снег, рассыпался белыми струями. Мужчина, с трудом переставляя ноги, вязнущие в сугробах, двигался к далеким огонькам деревеньки. Снег словно светился в лунном свете, осыпая путника серебряными лучами. Он выдохнул, поднимая взгляд к горизонту и щурясь, поправил теплую шапку. На рукавах мундира цвели желтые птицы с сиреневыми глазами — знак особого отдела армии. Даже крошечная мышка, выскочившая из подснежного убежища, удивленно пискнула, смотря на нежданного для этих далеких от столицы Еифеи — Крылатого города — гостя. Звали его Шувер Догвар. Он уже неделю бродил по округе кругами, ища друга, у которого было шило в известном месте, потому что иначе он не мог объяснить почему тот никогда не задерживается надолго нигде. Мужчина ходил от деревни к деревне через заснеженные леса и реки, вынюхивая его след.       Чертыхаясь и потирая раскрасневшееся лицо, Шувер наконец выбрался с заваленой снегопадом дороги на ложенную тропинку, ведущую от деревни на восток к замерзшему озеру. Местные видимо спали, потому что на улице никого не было. Однако в окнах низких деревянных домов, засыпанных белым зимним покрывалом, горел желтый свет ламп. В кристально чистой дали виднелась мельница, а над самым большим домом впереди на холме трепыхалось выгоревшее полотнище государственного флага. Мужчина поправил длинный зеленый шарф и стряхнул снег со штанов. В ярко-сиреневых кислотных глазах и побелевших сдвинутых бровях читалось недовольство. Он двинулся к ближайшему дому, наплевав на поздний час. Под ногам скрипел снег и хлопали от ветра полы длинного плаща.       — Кого там принесло? — ответил ему грубый и глухой мужской голос, когда Догвар постучался в звенящее окно.       У стекла показалось недовольное широкое лицо крестьянина. Он был с неаккуратной бородкой и патлатыми волосами. Заметив путника, он сначала смягчил злые черты, потирая бороду, и спросил:       — Чего тебе, мил человек?       Шувер поднял на него горящий взгляд, вызвав у тот гримасу отвращения и скривленные губы. Мужчина будто разочаровался и снова озлился, бросая на пришедшего под окна недовольные взгляды. Догвар никак на это не отреагировал, уже привыкнув к подобному. Ни один мускул на его лице не дрогнул.       — В ваше захолустье приходил священник?       — Приходил. А тебе чего, отродье?        «Паршивец, — подумал мужчина, — Знает, что я его хлебало не начищу из-за тупорылого закона»       Скрипнули зубы, но Стервятник взял себя в руки и тряхнул головой.       — Где он?       — Зачем он тебе? — тот недоверчиво смотрел на грязное ведьминское отродье.       — Надо.        — Поздно за грехи исповедоваться, ты уже не отмоешься, — тот с уверенностью в своих поучительных словах покачал головой, — Погрязшее в преступлении создание.       Шувер закатил глаза, мечтая, чтобы они закатились и закрылись у этого немытого деревенского олуха, который смеет так разговаривать с армейским офицером спецотряда. Он посмотреть на него тяжелым, металлическии взглядом, выражая всю свою неприязнь и раздражение. Ветер тем временем забирался под одежду и Стервятник возненавидел крестьянина ещё больше, ведь тот сидел в тепле дома и ещё вякал что-то из своего ублюдского окна. Тот похоже решил, что пришедший вполне может выломать ему дверь или разбить окно, напустив холода, поэтому с брезгливой миной приблизился к стеклу и указал в сторону большого дома с флагом.       — У старосты умерла мать, священник пошел к ней. Проваливай теперь, отродье.       Догвар злобно улыбнулся, раскланиваясь и кривя губы. Он развернулся и направился к дому. На ходу мужчина стряхнул снег с перчаток, недовольно смотря на заснеженные пейзажи вокруг. Низкие неказистые домики, заваленные тропы, проторенные через сугробы, звенящие небеса и отвратительно липкое чувство слежки в этом пустом и огромном пространстве. Шувер был ребенком города, и потому однообразно одинокие пейзажи, гнетущая тишина и неизменное молчание его напрягали вызывали раздражение. Наконец он добрался через пушистые барханы до дома старосты. Синее полотнище с выцвевшей золотой ветвью беспомощно висело над крышей. Сам дом был неказисто большой, громозкий и кривой, словно грозящийся завалиться на бок. На покатой крыше нависли снежные шапки, которые будто собирались упасть на крыльцо, но в последний момент передумали.       Мужчина поднялся по скрипучим ступеням и потянул за кольцо на двери. Внутри дома доносились гулкие голоса разных тонов и тембров. Кто-то плакал, кто-то быстро говорил. Сквозь запотевшие стекла не было видно ничего кроме мутных силуэтов и тусклого света свечей. Дверь не подалась, и Стервятник грубо постучал по ней ладонью, хмурясь и выплевывая ворсинки шарфа. Холод щипал нос и щеки. Раздался стук и скрип внутренних дверей. С лязгом затвора и тихим шорохом по заснеженному крыльцу растворилась наружная. Шувер отошёл в сторону, приближая лицо к щели между косяком и дверью. Оттуда на него смотрело тоненькое мышиное заплаканное личико служанки с широким платком на узких плечах. Она вытирала глаза пушистым краешком и запуганно смотрела на незнакомца.       — Вам кого? — тихо спросила девушка.       — Мне нужен священник, который у вас сидит, — вздыхая, ответил Догвар, кладя руку на косяк.       — Он занят…       — Так мне не к спеху, — качнул он пальцами, кивая, — Я подожду, только в сени пусти. Я офицер, а не вор, не волнуйся.       Девушка немного шире приоткрыла дверь и убедившись, что на пришедшем мундир с офицерской вышивкой, открыла, пропуская его внутрь. Он придержал шапку, пригибаясь, и зашел внутрь. В сенях было тепло, гораздо лучшее чем на морозе на улице. В избе пахло травами, деревом и было чертовски темно. Только незаметный свет из окошечка над дверным проемом пятнышком ложился на половицы. Служанка быстро захлопнула двери, запирая её. Она снова всхлипнула и потерла лицо рукавом.       — Сидите здесь тихо: сегодня… Ах, сегодня хозяйка умерла, горе в семье. Не мешайтесь, — девушка поклонилась офицеру и вошла внутрь избы.       На пару секунд в сени упал блеклый свет из горницы. Пахнуло похоронными благовониями и людьми. Шувер заметил узкий гроб на столе, покрытый белой скатертью, толпу разномастных людей, стоящих полукольцом вокруг. Неярко горели толстые свечи, огонь из печи бросал резкие всполохи на бревна. Но больше прочих ему в глаза бросился тонкий черный силуэт священника, который негромко читал что-то с книги в руках. Его голос не перекрывал ни гул других голосов, всхлипов и треск печи. Служанка проскочила в дом и закрыла дверь. Сени погрузились во тьму.       Мужчина уселся на перевернутое старое корыто, снимая шапку. Его горящий в темноте взгляд был единственным, что выдавало его присутствие. Он смотрел на окошко, на свои руки и терпеливо ждал. Он уже знал, что скажет, знал что сделает, и знал, что ему ответят. В конце концов они прожили вместе около десяти лет, за столько времени было бы глупо не понять друг друга. Он и его напарник служили вместе едва ли не с юности, а теперь их раскидало по разным сторонам. Догвар остался в столице, пока напарник был выкинут судьбой на окраины.       Наконец, когда Шувер уже настолько долго сидел, что слился со стеной, с окружением и стал частью этих сеней, приоткрылась дверь. Высокая фигура, приподнимая полы черного одеяния, перешагнула порог и вышла из дома. Закрылась дверь. Только луна из окошка роняла как бледные разводы тусклый свет на пол и фигуру священника. Его бледные волосы рассыпались по плечам, а руки сжимали аккуратную книгу. Он приподнял острый и худой подбородок и спросил:       — С кем имею честь разговаривать? — голос его был спокойный, негромкий и немного резкий.       Ему ответило только молчание. Догвар не спешил обнаруживать своё присутствие. Он ждал. Ждал объяснений и оправданий, ждал, когда его безалаберный друг наконец сдастся и устанет и просто признает, что он уклоняется от обязанностей Стервятника, занимаясь своей святой парашей.       — Я жду ответа. Не тратьте мое время.       За окном начинал гудеть ветер. Ну разумеется. Мужчина как-то едко улыбнулся, смотря на жесткие черты лица и горбатый нос стоящего перед ним. Он никогда не перед кем не оправдывался, самоуверенный и невероятно хладнокровный. Таким он был, Нелькие де Графса. Мужчина поднялся и сделал шаг. Один единственный шаг, а Нель уже понял, кто перед ним по походке, хоть и его лицо все ещё было в тени жестких волос, и усмехнулся, немного расставляя руки в стороны. Шувер сделал то, что делали они обычно. Резкий шаг, хмурый взгляд, короткое прикосновение рука к руке и такой же короткий, едва ощутимый, но требовательный поцелуй. Легкий вкус чужих губ на своих и такое спешное расставание. Священник лишь успел вдохнуть. Догвар ощутил длинные и холодные пальцы на своем затылке. Неожиданность и спешка со стороны Шувера, разбивалась о скалы спокойствия Нелькие.       — Шувер, — он мягко выдохнул. Без удивления, просто констатируя факт. В их жизни не было смысла удивляться случайным встречам, но можно было тихо им радоваться.       Стревятники стояли несколько долгих минут молча, едва касаясь друг друга пальцами, ощущая тонкий запах другого. Резкий запах металла и снега, мешался с ароматами благовоний и книг, рождая единый, чуть пахнущий кровью запах. Наконец Нель убрал руки первым. Его взгляд был все таким же холодно-непроницаемым. Шувер же словно не желая отпустить его, немного двинул рукой вслед за его холодными пальцами, но не уловил их: они были снова сложенны на книге. Черта между ними вновь была проведена, что раздражило Догвара. Он нахмурился, делая небольшой шаг назад.       — Какими судьбами, Шу? — мужчина шикнул на это коверкание своего имени.       — Тц, ещё раз так назовёшь… — начал он ворчать, но осекся, — Я по твою душу.       За дверью началось шумное застолье, какое бывает на похоронах. Стучали стулья, звенели столовые приборы по посуде, раздавались голоса, и их гул заглушал негромкий разговор Стервятников.       — Зачем? Ты знаешь, я решил оставить это греховное дело, — он приподнял руку, поправляя волосы, и рукав мантии немного приподнялся, оголяя забинтованную руку.       — Поэтому в самобичевание ударился? Много успел накромсать тела? Думаешь твоему божку так нужно кровоточащее мясо? — Шувер терпеть не мог, когда начинался этот разговор о грехах, благодетели, Среброликом и спешил уколоть священника, а сейчас, когда тот резал себя и вовсе хотелось дать ему крепкого тумака.       Он приподнял подбородок, строго смотря на Шувера и сжимая пальцы на книге. Его оскорбляло это богохульство. Всю их совместную жизнь Догвар игнорировал святые чувства в душе Графса, а потом удивлялся, почему тот пренебрегает его материальными глупостями. Он согласился отправится на край страны, только ради самоочищения, и не потерпит оскорбления его решения.       — Держи свой язык при себе, будь добр, тебя моя жизнь не касается.       — Тц, началось! Ты как ребенок, ей богу! — он потер висок, — Я что пришел-то… Мне дали задание. Просто невероятное задание. Нужна твоя помощь, отказ не принимается.       — Нет, — он тверд в своих словах.       — Пидора ответ… — устало выдохнул он, — Я же сказал, что отказ не принимается. Я уже все бумаги отдал. Я ползал по этому захолустью неделю, чуть не замерз, и я не собираюсь получать отказ.       Так было всегда. Ни один из них никогда не слушал другого, считая, что сам лучше знает что и кому делать. Сколько бы времени не прошло, они все равно оставались при таком отношении. Так было когда Шувер силой забрал Нелькие из монастыря в их юности, так было, когда священник, наплевав на его чувства, год назад сбежал на северные границы.       — Ты не понимаешь. Я предлагаю тебе сбежать, — Шувер взял его руку, сжимая с такой силой, что тот поморщился, — Нас отправляют в Веластер на поиски Мага, но неужели ты думаешь, что я действительно буду искать его? Там два шага до Аки! Мы снимем клейма и сбежим, а там мало ли места, где можно скрыться. И ебись оно всё конём, понимаешь, идиот?       — Сбежать?       Побег был той несбыточной мечтой, которую они лелеяли с того момента, как оказались в особом корпусе. Избавиться от гнета и боли, избавиться от непринятия и необходимости перешагивать себя, чтобы исполнять бесчеловечные приказы. Побег — решение всех проблем, спасение от мира, от людей, от себя. В Еифеи нельзя было быть кем-то, кем ты хочешь быть. Все отрегулированно, а если ты стал Стервятником, то ничего кроме убийств, постоянных нагрузок, боли во всем теле и искромсанной души ты не получишь. Побег — возможность спастись от этого. Это желал и Нелькие, не смотря на его внутренние тараканы, хоть и никогда не говорил об этом.       — Я… Я был не против. Хорошо.       Вот так. После долгой разлуки, после холодной встречи, после расстояний, лежащих между ними, они за пару минут вновь решились действовать вместе, как и всегда. В конце концов их жизнь была одной сплошной чередой случайностей, странностей и таких несвязанных событий.       — Енгоро карле нионо… — произнес Шувер, отпуская его.       — Уске, Шу, карле.

***

      — Ага попалась! — радостно и с наигранным торжеством произнес мужчина, выпрягивая из-за сундука.        Его деревянная шпага кончиком ткнулась в бок маленькой девочки, которая в ответ на это сердито надулась и со всей силы ударила своим игрушечным клинком чужой.        — Это ты попался! Это был манелв!       Девочка быстро и ловко, словно маленький зверек, подбежала к мужчине и приставила своё оружие ему к шее. Он с театральным ужасом округлил глаза, выпуская из рук шпагу, которая со стуком упала на пол. Девочка откинула от лица черную прядь и гордо задирая нос, уперев левую руку в бок, сказала:       — Сдавайся наглый пилат! Иначе меч плавосудия тебя покалает!       — О нет! Прошу пощадите, — взмолился он, простирая руки, — Я оставлю это ремесло, только не убивайте.       — То-то же! — девочка довольно улыбнулась и сунула свою деревянную шпагу в ножны из дешевой ткани, кладя её на большой сундук.       Мужчина выпрямился во весь рост, немного пригибая голову, чтобы не стукаться ею о балки. Они находились в небольшой каюте. Пол мерно и едва ощутимо качался. За небольшим окошком виднелись темные воды и волны, разбивабщиеся о корму. Сейчас они плыли через Саентарское море, которое раскинулось между Сэтрекией и Южным Долтресом. Шторма в ближайшее время не ожидалось, а места были спокойные, потому мужчина не переживал особо за своё судно и мог себе позволить провести время с ребенком, со своей племянницей, если быть точнее.       Девочка в это время легла на свою кровать, свесив голову с края. Её цепкие черные глаза смотрели прямо на него, а он в свою очередь добродушно похихикивал. Она нахмурилась и с вредностью в голосе произнесла:       — Какой же ты некультулный, дядя Ловелс!       — Какой уродился, Виверночка, — мужчина оправдательно развел руками.       Лампа качалась в такт кораблю, бросая пятна света то на пол, то на стены, то на девочку, то на мужчину. Он подошел к кровати и сел с другого края, с улыбкой жестом приглашая её сесть на колени. Она немного помедлила, но все-таки от предложения не отказалась. Виверна уселась ему на колени, пыхтя и жалуясь, что он костлявый и неудобный. Наконец она успокоилась и начала болтать ножками, стуча по ногам мужчины ботинками.       — Давай, ласскажи сказку! — протянула она, запрокидывая голову и смотря на рыжеватую бородку дяди.       Тот наклонил голову и потер лоб, словно придумывая, чтобы такого рассказать. Девочка требовательно и нетерпеливо ущипнула его за руку. Он заворчал и забубнил, на что она снова запросила сказку, надувая губы. Наконец Роверс с улыбкой произнес:       — Ну все всё, сдаюсь. Расскажу тебе я сказку про принцессу и дракона.       Нет.       Девочка довольно усмехнулась, потирая глаз. Она уселась поудобнее и приготовилась слушать, теребя край синей рубашки. Мужчина прочистил горло, поправляя воротник и заговорнищецки подмигнул.       — Далеко-далеко жила да была милая принцесса. Она была красивая прямо как ты, — мужчина ущипнул девочку за щечку, на что та надулась.       Нет. Хватит. Пожалуйста.       — И однажды её увидел злой и страшный дракон! Он похитил её и запер в башне…       — Скучно! — девочка надулась, яростнее пиная мужчину по ногам.       Тот нахмурился, смотря на неё с наигранной строгостью. Качающаяся лампа клала нежные рыжие всполохи на его лицо.       — Ничуть не скучно, ты просто не ценишь хорошую сказку!       — Я знаю чем она закончится, — хмуро и сердито ответила она, сдвигая брови к переносице, — Появится смелый воин и спасет плинцессу. Это не интелесно!       — А что тогда интересно? — спросил Роверс, с улыбкой аккуратно поглаживая её по волосам.       — Не знаю, — она поджала губы, отворачиваясь и делая вид, что ей не нравится, — Но я хочу… победить злого дракона.       — Зачем же? Что он, бедолага, тебе сделал?       — Чтобы все знали, какая я сильная!       Хватит. Я знаю, чем все закончится.       Смех у Роверса был тихим, сухим, словно шелест травы. Он взял девочку на руки, держа её за пояс, и встал, немного кружась и кружа её. Её черные волосы трепетали в воздухе, пока она отчаянно делала вид, что не улыбается.       — А если меня схватит такой злой дракон, ты меня спасешь? — тихим шепотом, словно сообщая тайну, спросил он.       — Конечно. Не то ты будешь гломко плакать, — она наконец улыбнулась.       Нет. Мы оба знаем, что не спасу. Прости.

Прости.

      Мерзкий и липкий сон был прерван ещё более отвратительным пробуждением. Девушка не могла раскрыть глаза, потому что ей не хотелось и веки казались свинцовыми. Взмокшая рубашка неприятно липла к телу, холод от этого колол по коже. Виверна чувствовала, как начинает медленно болеть голова, а во рту царит какой-то горький и сухой привкус. С протяжным выдохом сквозь зубы она приподнялась, потирая висок, в котором стучало, даже молотило. Судя по лёгкой тряске, они все ещё ехали, а тело ныло и гудело от сна, проведенного в черт знает каком положении.       Девушка с трудом открыла глаза, продолжая держаться за голову. Первым, что она увидела, были собственные сапоги и днище экипажа. Пятна света ложились на обувь сквозь колышащиеся щели между штор. Слышался негромкий скрип колес, выкрики кучера, шелест листьев за окнами и далекий неясный гул. Виверна потерла голову снова и поправила воротник рубашки, наконец поднимая голову. Перед ней на сиденье напротив лежал Алексей, который с крайним интересом в красных, подсвеченных отблесками света глазах, изучал страницы книги, которую бессовестно спер у спящей Кривиши. Она прищурилась, делая недовольное лицо, и толкнула парня ногой.       — Эй, ты, огарок! Что ты себе позволяешь?       Виверна терпеть не могла, когда кто-то брал её вещи без спроса. И тем более ей не хотелось, чтобы её книги лапал какой-то черт с горы. Алексей же от неожиданности икнул и вздрогнул. Он повернул голову к колдунье, с недоумением смотря, хлопая длинными ресницами. Через секунду на его лицо вернулась уже успевшая набить оскомину улыбку во все зубы. Он прикрыл глаза, широко улыбаясь, и помахал девушке рукой, закрывая книгу       — Согнесте зарле, вени, — поприветствовал он её на помеси еифейского и кадарского языков, сам того не замечая.       — Тц, разговаривать по-веластерски сначала научись, идиот, — фыркнула Виверна, грубо вырывая прямо из его рук книгу и отшвыривая её в сторону.       Она нервно поправила растрепанные волосы, хмурясь и кусая щеку изнутри. Во рту был мерзкий и холодный вкус, который словно по коже расползся отвратительной гадостью, доводящей до мурашек. Волосы, сначала собранные в пучок, снова рассыпались на плечи, попадая в лицо. Она ненавидела сны, сны, которые были больше воспоминанием нежели грезой, а в особенности сны, связанные с дядей. Виверна даже ругаться с дроу не хотела, поэтому в ответ на его вопрос о самочувствии, произнесенный с добродушными нотками в голосе, только огрызнулась, отворачиваясь к окну.       — Где мы едем? — хмуро спросила она после некоторого молчания, подпирая щеку рукой.       — М? — Алексей, до этого рассматривающего узоры на обивке сидений, повернулся к ней. Он потер бровь, словно вспоминая, и наконец ответил, — Мы сейчас проезжаем у Энагора. Осталось ещё много жо школы, честно говоря я даже не знаю, сколько именно, однако явно, что ещё далеко, потому едем мы через полматерика, но, — он поднял палец, — Но скоро мы должны пересесть на летучку, чему я несказанно рад. Тот ужасный ливень лишил меня всякого желания ездить по суше. Хотя раньше, я любил пешие путешествия, — он хлопнул в ладоши, звякая кольцами на пальцах, — Однажды в Извемире, я…       Алексей с невероятным и словно неугасаемым в нем энтузиазмом рассказывал невероятную историю о том как прошел весь свереный материк пешком и однажды чуть не был съеден каким-то диким зверем. Девушка же не слушала его даже в полуха. Она только хмурилась, смотрела в окно на плывущие пейзажи и пыталась отогнать мысли о Роверсе. В их семье не стоило о нем помнить, а она не хотела его забывать, но хранить воспоминания о нем было едкой болью. Он принес в её жизнь радость, воспитал, сделал такой, какая она сейчас и обещал никогда не оставить, но это обещание не сдержал. Рука сама собой сжалась на эфесе шпаги. «Звездный Странник» стал её домом, домом, которого теперь у неё не осталось, потому что не хватит ей сил и смелости взойти на палубу корабля, а тем более этого.       За окном между тем скользили виды придорожья. Веластер… Ах, Веластер, он казался таким одинаковым везде и одновременно не на что не похожим в разных местах. Если сейчас они ехали через Энагор, значит действительно до западных границ еще долгие и долгие анры. Они проезжали через долину Подгорья, что расположилась в низине под Пнашерскими горами, которые видимо экипаж уже проехал, пока Виверна спала.       Вдоль дороги тянулись такие же как вчера вечером хвойные массивы в перемешку с лиственными деревьями, через которые тонкой нитью тянулась пыльная дорога. Солнце нещадно палило с чистого как море в штиль неба. Золотые пятна рассыпались по листве, по жухнувшей в августовском предверии осени траве. Девушка открыла форточку на окошке. В лицо ударил теплый и будто солнечный ветер, напоенный запахами последних трав и цветов лета. Пыль серо-желтым дымком взметалась из-под колес и уносилась вдаль. Виверна не могла удержаться: она любила ветер, любила шторм, любила ощущать его касание на коже. Она высунула голову в окно, подставляя лицо свисту теплых порывов. Волосы змеями зашевелились в воздухе, ветер свистел в ушах, поднимая пыль, что лезла в глаза.       Тот непонятный гул, что слышала Кривиши ещё со своего пробуждения, стал приближаться. Между деревьями мелькали желтые пятна и вот наконец перед глазами раскинулись бесконечно огромные поля. Золотое море, на котором словно букашки ползали селяне, спешащие убрать урожай до первых заморозков. Там шли косцы, виднелись снопы, где-то по полю сновали дети, чьи звонкие голоса разносились над землей. Сколько хватало взгляда тянулись до туманного горизонта волнующиеся поля. Они жили, дышали и тоже как тусклое солнце светились. И пахло вокруг, и веяло, и воздуха нехватило бы неготовому к таким масштабам от созерцания этого пшеничного буйства, которое так сильно напоминали Виверне далекое море.       Позади экипажа ехали все те же сопровождающие. Их негромкие голоса тонули в шуме ветра и сенокоса. Колеса хрустели по пыли, а в воздухе была душная жара. Вдруг до слуха девушки коснулся шорох внутри повозки. Она резко нахмурилась и развернулась, по привычке наотмашь рассекая рукой воздух. Алексей, которому чуть не прилетело по башке, едва успел присесть и плюхнуться обратно на своё место. Он крепко держал в руках всю ту же злосчастную книгу и виновато улыбался, смотря на Виверну.       — Тебе что ли книга медом намазана? — буркнула она, захлопывая окошко и возвращаясь на место.       — Ха-ха, вовсе нет, — он снова улыбнулся, делая мягкий жест рукой, — Дело в том, что я почти ничего не знаю о месте, куда мы едем. Госпожа не сообщила мне ничего. Она только дала аванс, приказ и всё. Но я хочу с честью выполнить свою работу. Я имею в виду, что Западная Академия окружена плеядой слухов и тайн с недомолвками в перемешку. А я не хочу, чтобы мы попадали в какой-нибудь конфуз из-за недостатка знаний об этом месте. Я уже успел много прочитать, как говорится гору знания постигая, но пока я узнал немного, так много воды в этой книжонке, — он оправдательно выставил перед собой руку, мотая головой, — Конечно, вы можете сердится, что я без спроса взял вашу вещь, но я ведь из лучших побуждений, из тонких чувств. Знаете, я ведь не вор и воровство не люблю и не приемлю, поэтому могу вернуть вам книгу, но я бы хотел её прочесть, чтобы быть в курсе хоть смутных представлений и…       — О Праотцы, язык у тебя похоже физически не лежит на месте, балабол, — фыркнула Кривиши, закатывая глаза: она уже и позабыла какой болтливый её телохранитель, — А почему она ничего тебе не сказала? — девушка насторожилась, чувствуя подвох, — Разве ты не должен быть в курсе, что происходит, м?       Дроу как-то грустно усмехнулся, проводя пальцами по корешку книги и смотря себе под ноги.       — Постичь мысли генерала Кривиши невозможно. Только сунься в этот омут — утонешь с головой и костей не останется. Её голова — лабиринт, и понять как и что в нем может только она сама, поэтому приходится не задавать лишних вопросов, а делать всё самому. Гневить бога смерти лишним любопытством плохая идея, — парень пожал плечами, — Так ясно и глубоко не увидишь помыслов его, как видишь свои, но боли будет не меньше, чем когда вспоминаешь самый худший кошмар.        — Стихи писать не пробовал? — хмуро спросила Виверна, которой вовсе не нравились очердные недосказанности и тайны. Тетка всегда что-то прятала и это раздражало.       — Н-нет, — парень смущенно потер шею, отводя взгляд в сторону, удивительно быстро менял и настроение и темы разговора, словно жонглер, — Я петь хочу. — он улыбнулся лучезарной улыбкой, приподнимая верхнюю губу и обнажая верхний ряд зубов.       Девушка приподняла бровь, выплевывая сиревую прядь. Певцов она никогда не встречала, кроме Закри, который на корабле горланил зычным голосом морские песни, нг его за певца нельзя было считать, в конце концов он черт возьми не различал ноты. Она шмыгнула носом, закатывая рукава рубашки. Было жарко, светло и так чисто вокруг, что в душе не осталось место для щемившей её тревоги, сомнений и тоски. Хотелось отвлечься от этих воспоминаний, обязательств, обещаний, тяжб на сердце и мыслей. Кривиши сложила руки на груди и закинула ногу на ногу, поднимая подбородок.       — Валяй, — пробубнила она, прислушиваясь к звукам за окном и распахнула его, позволяя ветру начать гулять в экипаже       Дроу даже не сразу понял, что ему действительно сказали спеть. Он замер, хлопая рыжими ресницами. Рыжие волосы бегали волнами от сквозняка. Парень просиял, когда до него дошло, что его попросили — вернее приказали — спеть. Алексей отложил книгу на сиденье, положил руки на колени, кашлянул и запел. Его голос звучал высоко и чисто, но вместе с этим был каким-то словно знакомым и тепло-родным, как треск дров в камине.

— Длигар озел, вени, Кьюби низер реги, Бинглор шастеру те Ни о керотэ. Инто нумарэ на Килло, турэнэга. Исьиль горньэ, Нузере наноье.

      Каждый звук, каждая нота была тонкой и протяжной. Девушка даже начала прислушиваться. Алексей действительно неплохо пел. Нежная мелодия, словно сквозила в долгих гласных, и ощущалась нехватка струнного инструмента. Виверна только слушала мягкую песню на резко-протяжном кадарском языке, перевода которой не понимала, но словно был и не нужен. Такие песни, в которых остается часть души человека, не нуждаются в том чтобы их слова понимали. Достаточно только чувства, только эмоции, чтобы мелодия слилась с песней в единую длинную нить музыки. Было в этих звуках что-то грустное и пронзительно касающееся души, от чего Кривиши нахмурилась. Когда что-то грозило коснуться глубин её мыслей, она ощетинивалась как озлобленный зверь.       Вдруг, когда дроу почти закончил пение, экипаж резко тряхнуло, и он с резким скрипом остановился, шурша по пыли. Звуки стали явственнее из-за стихшего шума колес и стука копыт. Виверна рассердилась и, пинком открыв дверь, вышла на дорогу. Она сразу же прищурилась от ослепительно яркого солнца и накрыла глаза ладонью-козырьком. Солнце светило так ярко и сильно, словно лето пыталось одарить последние дни августа жарой, какой не было в июле. Следом за ней вышел Алексей, который откуда-то вытащил широкую соломенную шляпу, которая как влитая смотрелась на его рыжей голове, делая его похожим на местного жителя. Казалось, что он сейчас выхватит из кустов вилы и побежит помогать селянам убирать урожай. Кривиши же была крайне недовольна остановкой. Её сиреневые волосы метались по плечам, и рукава рубашки трепетали вокруг тела. Она, игнорируя дроу и колдунов, подошла вперед к кучеру, крича ему:       — Эй! В чем дело, что за дела?       Пыль летела в лицо, а в теплом воздухе, нагретом солнце, голос разлетался едва ли не анр. Однако почему-то она не сразу услышала еще один незнакомый голос.       Рядом с кучером стоял высокий юноша. Он выглядел слишком инородно посреди этой загородной картине в своем щегольском голубом легком пальто и идеально чистых брюках и рубашке с пестрым цветным платком на шее. Золотистые кудри по плечи легонько дрожали на ветру, пока их обладатель с наимилейшей улыбкой разговаривал с мужчиной.       — …найти? — задавал незнакомец вопрос.       — А, да вот же она! — кивнул кучер, с вежливым кивком указывая на подошедшую Виверну.       Юноша обернулся. Его чисто-голубые глаза блеснули в солнечном свете. Он улыбнулся ещё шире и приблизился к девушке, которая была крайне настороженна и положила руку на эфес шпаги, готовясь в случае чего её достать. Она вскинула подбородок и резко спросила, подозрительно щурясь:       — Ты кто такой?       — Я? — голос у него был приторно-медовый, словно вязкий, — Икебот, Икебот Ойзи, очень приятно.       — А что вам нужно господин Ойзи? — спросил Алексей, подошедший к Виверне со спины, и склоняя на бок голову.       — Ах, незначительная малость, — он мило улыбнулся, подмигивая то ли Виверне, то ли Алексею, — Моя карета завалилась в овраг, мне нужна помощь её оттуда достать. Не могли бы это сделать ваши… мм. Спутники?       — А с чего бы нам помогать какому-то бандиту с большой дороги? — Алексею явно не понравилось наглое подмигивание его сторону.       — Тц, — Виверна сложила руки на груди, закатывая глаза, — Да какой из него бандит? На его рожу посмотри!       Нельзя было не сказать, что Икебот был очень даже красив. Идеальные скулы, мягкий очерк подбородка, изящные брови и пушистые ресницы вместе с розоватыми губами придавали его лицу даже женственной прелести, делая его лицо каким-то смазливым. Наверное, зная это, поэтому он согласно кивнул девушке:       — Вот, послушай, что ньили говорит. Посмотри на меня, ну какой из меня разбойник? Самое ценное, что я смогу украсть, так это твое сердечко, золотко, — на его лица была игривая улыбка.       Виверна только глаза закатила, пока Алексей недовольно пыхтел, пытаясь придумать, что ответит наглецу. Она махнула рукой колдунам, желая поскорее избавиться от лишней проблемы, и те, переглянувшись, отправились вытаскивать экипаж, который беспомощно оголил днище, из оврага. Лошади, заряженные в нем, стояли у края дороги, устало смотря перед собой, храпя и мотая гривами Незнакомец же в это время радостно всплеснул руками и улыбнулся:       — Ах, благодарю покорно. Уже полдня тут стою в ожидании руки помощи, но видимо делать благо ближнему своему — это не для всех.       — Полдня? — дроу прищурился и, не зная куда деть руки, начал теребить ленточку на шляпе, — А чего же ты не позвал селян помочь? — он кивнул в сторону поля, — Они бы с радостью это сделали.       — Там тоже спуск не очень, — Икебот брезгливо поморщился, — Я бы испачкал свою одежду.       — Поэтому решил стоять на жаре полдня?! — Алексей был крайне возмущен этой вопиющей спесью незнакомца.       — Ну все, что я делаю, делается к лучшему, — парень с улыбкой пожал плечами, прикрывая глаза, — Зато вы имели радость познакомиться со мной, а я — с вами. В конце концов я рад, что узрел вашу красоту.       Кучер в это время со скукой отгонял от себя нахальных, как и Ойзи, мух, щелкая по воздуху перчаткой. Лошади постукивали копытами. Голоса селян эхом разносились над полями. Колдуны же с невероятным молчанием поднимали карету, используя свою магию. Несчастный экипаж болтал колесами в воздухе, пока мужчины вертели его с разных сторон, убирая взмахами рук грязь. Снова ветер поднял клубы пыли, забивающиеся в глаза и рот. Виверна с самым недовольным лицом смотрела на перепирающихся парней и смутно мечтала треснуть их обоих, но ей не хотелось покидать тень от экипажа. После того отвратного сна, езды, все ещё тупо ноющей головы и жары её разморило и всё, чего она хотела, так это всеобщего молчания и абсолютной тишины, которые хотя бы не бесили.       — Вообще-то я не очень-то рад знакомству с тобой, потому что ты ведешь крайне нелепо. Я имею в виду, что такие как ты вызывают у нормальных живых и у меня в частности… -фыркнул дроу, складывая руки на груди.             — Что же? — уже совершенно бессовестно ухмылялся парень, максимально приблизившись к Алексею. Тот был выше Ойзи, потому тот с самым наглым выражением лица, приподняв голову, смотря на него.       — Ну уж точно не возбужденное любопытство, — ответила за Алексея Кривиши, которой этот цирк порядком надоел, и она уже была почти готова врезать этому болвану, хотя она и не любила и не хотела бить людей, если они были ни в чем не виноваты, но этот черт её конкретно достал за эти пару минут.       Наконец, в это время колдуны аккуратно опустили несчастный экипаж, который повидал всякого в своей жизни. Лошади заржали, качая головами, отгоняя насекомых. Мужчины же вернулись к своим скакунам, а Икебот аж засиял от счастья, смотря на свою повозку, широко улыбаясь и сжимая руки на груди.       — Ах, как я вам благодарен, просто нет слов. Ваша помощь просто не оценима, — он взял руку Виверны между своих и старательно тряс, пока она не вырвала её у него.       — Помолчи, а...       — Хм, — он снова бесстыдно усмехнулся, — Ну когда такая женщина приказывает замолчать, нельзя сопротивляться, однако ваш спутник больше в моём вкусе.       — Тц, ты...       Кривиши осеклась. Время застыло. Все словно остановилось перед её глазами. Даже звуки замерли. Все ощущение, все тело сосредоточилось на одном — легкой вибрации из того кармана, в котором лежал амулет. Амулет дрожал. Тот самый амулет, который был дан ей теткой для обнаружения Мага. Он чувствовал его присутствие. Здесь был Маг. И это прояснилось, когда Икебот взял её за руку. Девушка покосилась на карман. Потом снова на Ойзи, который уже уходил, маша рукой. Он что-то говорил, прощаясь, и мило улыбался. Он был Магом… Нет… Но, но… Виверна сжала эфес шпаги, готовясь её вынуть из ножен.       — На самом деле я взял этот экипаж напрокат. Даже не знаю, чтобы я делал без вас. Если бы я его потерял или повредил, мне бы голову сняли. Честное слово, благодарю.       Он послал двумя пальцами воздушный поцелуй Алексею, хитро улыбаясь, на что тот как ребенок надулся и сердито отвернулся. Икебот влез на козлы, взял в руки поводья и щелкнул ими, заставляя сонных лошадей трогаться.       — Удачного пути! — крикнул он, уезжая и постепенно скрываясь в пыли.       На какое-то время воцарилась тишина.       — Ну и аура у этого Икебота… — наконец пробормотала девушка, не зная стоит ли бежать за ним.       — Согласен, так бездарно пользоваться духами ещё нужно иметь, — он скривил губы, качая ладонью перед носом, — Что это за запах? Какие-то лаванда и фиалки, ну и гадость. Он ими облился, что ли? — его спокойную натуру явно раздражил этот вредный и отвратительный на его взгляд человек.       — Да не об этом я, балда, — фыркнула она, доставая амулет и показывая его дроу, — А об этом.       — Что? — он испуганно намхурился, быстро хлопая ресницами, — Медальон... двигался? — его голос задрожал, падая, он явно знал, что это значило.       — Да, и именно когда этот черт меня потрогал, — девушка покусала щеку и затолкала медальон обратно в карман, продолжая смотреть вдаль, где ещё висела в воздухе пыль, поднятая колесами тот экипажа.       — Э-это не Маг, — парень обхватил себя руками, качая головой, — Маг не был бы таким ужасным идиотом.       — Ойзи чем-то на тебя похож, — невесело усмехнулся девушка, разворачиваясь и хмуро щелкая пальцами по шпаге.       — Маг не покидает Школы — это самый неоспоримый факт, — твердо сказал парень, поправляя шляпу, которая едва не слетела от порыва ветра. Его алый взгляд напряженно бегал из стороны в сторону.       — А если он обстановку оценить выбрался? — пришурилась Виверна.       — Что за мнительность… — неуверенно возразил он.       — Это критическое мышление, балда.       Больше солнце и душный воздух не казались романтически приятными. Лучи зло били в глаза, обжигая их, а от пыли хотелось задохнуться. Девушка снова осмотрелась по сторонам. Всё это: этот сон, эта встреча, та грустная и протяжная мелодия и в конце концов это странное явление, показалась ей какой-то глупой и нелепой сказкой, словно безумно похожий на реальность сон. Она лишь потирая висок, не глядя смотрела на поля. Шум ветра, голоса и шорохи слились в один навязчивый звук. Она резко выдохнула и забралась в экипаж. Следом за ней — Алексей, который захлопнул дверцу, и шумно сглотнув, начал доказывать свои мысли:       — Нужно помнить, что Маг — это не просто абы кто, это — сильнейший колдун! Его мощь огромна даже по меркам церковников, которые обнаружили его силу, он… Он способен остановить эпидемию, что скоро доберётся до вас, он… Некоторые говорят, что он пришествие Души Среброликого, — он нагнулся к девушке, сообщая этот слух тихим шепотом, на что та лишь закатила глаза.       Среброликий, Основатель, Отец Союза прорицателей — множество ипостасей одного божества, которому поклонялись люди Веластера. Вера в него была столь обширна, что столичный храм, где хранилось его тело, ежегодно был наводнен верующими и паломниками, стоемящимися поклониться святыне Основательской церкви. В противовес этому колдуны той же страны возносили молитвы Праотцам — великим, мифическим сотворителям мира, вера в которых до Чистой вечерни была под строжайшим запретом, как ересь и богохульство. Религия в Веластере в последнее время набирала все большую мощь в связи с ужасными событиями в мире, которые угрозой висели над всеми как стрела Хамилона.       — Чушь собачья, — скептически фыркнула она и чуть качнулась, когда экипаж тронулся, — Пусть церковники верят во что хотят, есть факт: амулет дрожал, когда этот Ойзи был здесь. Напрашивается закономерный вывод, который ты тоже знаешь, болван.       — Но… — дроу покусал край шляпы, которую снял, — Но… Раньше он не покидал стен Школы… И, вообще, — он поднял палец, прикрывая глаза, — Его сила столь огромна, что амулет при контакте с ним начал бы вовсе сходить с ума как вшивая собака. Я бы тоже это заметил, ведь аура столь сильного живого ощутимо кожей, я…       — Хочешь сказать, что тетка дала мне сломанный амулет? — с вызовом спросила Виверна, подпирая голову рукой. Экипаж тряхнуло на камне. Качнулась лампа.       — Нет, — дроу едва ли не побледнел, что было бы для него сложно, словно одна возможность, что его госпожа может ошибиться вводила его в ужас, — Но… Я имею в виду…       — Если ты утверждаешь, что это не Маг, то так и есть, хватит нести чушь и морочить мне голову! В отличии от тебя я умею думать, — она задернула шторку, чтобы солнце не било в глаза.       Дальнейший путь прошёл в гробовом молчании. Виверне уже не хотелось пялиться на виды из окошка. Она сидела, обхватив голову, и напряженно думала, что делать. Алексей, подобрав длинные ноги, тоже сидел, перебирая пальцами края рубашки или дергая соломинки из шляпы. Это всё порядком выбило их из колеи. Дроу на удивление долго молчал, а колдунья не спешила огрызаться и спрорить. Всё было так глупо и невероятно странно, что осознание этого давалось им с огромным трудом. Ну, по крайней мере Виверне. Она кусала щеку, хмурилась, потирая висок, и никак не могло взять в толк, почему это произошло.       Через пару часов они пересели на почтовой станции у дороги на летучки — особый вид крылатых существ, напоминающих чешуйчатых пегасов. Уже начинало темнеть, а закат сиренево-алыми чернилами растекся по небу, подкрашивая облака. На станции пахло фиалками и кострами, что разводили проезжающие. Там же Алексей нашел недавнюю газету. Газеты печатались людьми для людей, потому что колдуны пользовались шарами памяти. Из газеты они не узнали ничего нового, пока читали её, сидя на деревянных, пахнущих сухой смолой ступенях, кроме того, что недавно были убийства в Златобаре, восстание на Западе и открытии новой лавки с колдовскими товарами. Вокруг шумели деревья, разговаривали люди.       Остальная дорога прошла ночью. Луна как белоснежный круг ложила легкий свет на облака, в которых плыл экипаж. Так быстро мелькали внизу полоски рек и пятна лесов, что кружилась голова. Алексей сидел, зажмурившись, он ужасно боялся высоты, о чем запинаясь сообщил Виверне, которая только похлопала его по плечу. На пару часов девушка задремала, устав терзать себя мыслями и тревогами.       Сон прошел смазанным пятном. Она очнулась только когда экипаж со стуком опустился на землю. Девушка вздрогнула и потерла лоб.       — Кажется приехали, — отозвался в тишине сонный голос Алексея.