[Запись 1] День 1 — Новичкам не всегда везёт.
10 ноября 2022 г., 07:17
«Раннее утро. Станция только начинает просыпаться. Воющая снаружи метель словно «приветствовала» полярников, готовя ледяные пустоши к предстоящим работам. А может, природа таким образом негодовала, что люди вновь копаются в её полумёртвом теле? А может, мы со своим «Ураном» ничего и не решим? Может, что наша общая судьба — это умереть? Я много думал о нашем предназначении в этом мире. Зачем нас создали? Какая наша цель к существованию? Да и самое главное, кто же нас создал? Разные религии дают разные ответы на этот сложный и многогранный вопрос, а учёные твердят о вполне правдоподобной и доказанной теории эволюции живых существ. Однако, это ещё не отвечает на первый вопрос. Зачем? Почему мы живём? Только ради того, чтобы жить? Или же на человечество возложена какая-то великая миссия, которую мы все позабыли? А может, человек — это некий «экзотический захватчик», некий вирус, порабощающий и уничтожающий планеты? Или вообще, мы — результат какого-нибудь эксперимента или аномалии в ткани времени и пространства? Когда речь заходит о теориях, даже бесконечность явно перестаёт быть пределом, ведь истинной правды, как и справедливости, в нашем грешном мире не существует. Для каждого правда разная, и если для одного это будет истиной в первой инстанции, то для другого — наглой ложью и клеветой.
Моя правда в том, что у каждого разная цель существования. Мы приходим в этот мир совершенно непорочными и безгрешными, сами выбираем себе цель для дальнейшей жизни. Некоторые отчаиваются, а некоторые идут до своей цели, как говорится, «до победного», на своём пути сворачивая горы и делая много действий: как и плохих, так и хороших. Единственная правда заключается в том, что человек, ведомый лишь собой, сам вершит свою судьбу. Некоторые идут за другими личностями, а некоторые сами становятся «путеводной звездой» для других. Правда, является ли человек хозяином свой собственной судьбы — вопрос интересный, ведь даже выбирая свой путь, можно явно проследить влияние окружения на человека. Я же выбрал ни то, ни другое. Простое бытие с одной целью — поскорее вернуться домой, к своей семье. Надеюсь, что ещё останусь в живых к этому моменту.
А по правде, что я оставлю после себя? Никто не может жить вечно, у всего есть свой конец. Я стараюсь не думать о смерти, возможно, даже скорой смерти, но только одна мысль о ней заставляет меня чувствовать тревогу и безысходность. Что же будет после смерти? Рай? Ад? А может, просто пустота? Новая жизнь? Я стараюсь не думать об этом, но в той ситуации, где я нахожусь, всё напоминает о ней. Трухлявая старуха с косой, что обязательно придёт по душу каждой живой твари. Меня бросает в дрожь только от той мысли, что когда-то моё сердце остановится, и я, закрывая глаза, провалюсь в вечный сон. Я в своей жизни видел много смертей, когда меня ещё совсем юнцом призвали на Первую Чеченскую. Абсолютно лишняя в моей жизни война, которая переломала все мои мечты способного юноши, превратив меня в психически нестабильного безногого инвалида. Так и прокручиваются слова одного сослуживца про «город смерти», крики своих боевых братьев от попавшего по нашим позициям снаряда, а ещё эти надписи, когда в Грозный въезжали… «Добро пожаловать в Ад»… И это был правда ад. Я всё стараюсь забыть эти события, да не могу.
Оставалось чуть больше недели до запуска «Урана». Надо было и эксперименты различные вытворять, и местность подготавливать, а ребятам из метеорологического корпуса предстояла весёлая неделя замеров температуры: до и после активации изобретения. Я несколько раз видел эту машину, хоть и мельком. Огромная установка, на вершине которой находился то ли радар, то ли ещё что… Чего только эти умные не выдумают. После того разговора с Зёброй мне было неспокойно. Я долго не мог заснуть от осознания того, что мне в этом царстве льда надо провести всего лишь битую недельку, включая запуск… Господи, я мечтал об этом ещё с прибытия на этот материк, но осознание того, что отъезд уже слишком близко, заставляет меня волноваться. Я ведь со столькими тут познакомился, столько времени провёл… адаптировался, так сказать. Но так и не нашёл родственной души… Ладно, я слишком завожусь по этому поводу…»
И вправду, утро было действительно ранее. Остатки вчерашнего разговора с его коллегой всё ещё витали в голове у просыпающегося полярника. Ему не впервые рано просыпаться — это одна из его обязанностей. Проблема была немного иная — встать он встал, а вот выспаться не успел, ибо мысли захватили его с головой. Полярник раскрыл глаза с очередной мыслью о том, что сегодня будет такой же заурядный день, как и все остальные — утренний подъём, распределение задач, долгая работа, а после всех ждал традиционный отдых за гранёным стаканом чая в бригадной столовой. Слишком всё однообразно, да и по одной и той же схеме. Благо, что товарищи были разношёрстны — кто-то шутил, кто-то на гитаре играл, а кто-то просто удивлял своими привычками и чудаковатым поведением.
Прошло уже несколько минут с команды «Подъём!», а полярник всё не хотел вставать. С одной стороны, встать рано и работать хорошо — это его обязанность, да и репутацию не хотелось подпортить перед самым отъездом с этого материка, полного льдом, снегом и холодом, но полярник был совершенно обессилен и находился в состоянии «сна наяву», если это так можно было назвать. Он всё рассуждал о том, каким будет следующая неделя. Столько он здесь проработал, а тут — возвращение на «Большую землю», как здесь называли места за пределами Антарктиды. А если говорить про сегодняшнюю неделю, то её первый день, мягко говоря, не отдавал никаким предчувствием чего-то интересного — простая работа с генераторными системами и починка проводки, дел-то! Вот рабочий, под конец дня, и начал как всегда записывать свои мысли в дневник — единственной вещью, которой он по-настоящему дорожил здесь. По каждому дню были обязательно какие-то записи с описанием дня и различными ситуациями, записанными, скорее всего, на память. Цели записей разнились — от размышлений до личной летописи. Правда, заполнять его он любил лишь в те моменты, пока сам мог находиться на ногах, из-за этого здесь и нет многих записей за некоторые дни. А вот те дни, что были задокументированы, были уже интереснее:
«…сегодня мы опять чинили этот проклятый генератор. По правде говоря, могли бы ещё несколько недель назад новый потребовать, а то работать с этой развалюхой, ломающейся спустя несколько дней после починки, немного раздражает. Да, у нас есть неплохие резервы, но даже такая, мелкая трата может привести к нежелательными перебоям во всей современной, но столь тонкой энергетике «Востока». Неужели, люди в погонах не учатся на своих ошибках? Они что, забыли 82-й? Меня, конечно, тогда на этой станции не было, да и что там говорить — я был тогда ещё совсем юношей и сопляком, что грезил о будущем комсомола, однако, отец мой рассказывал, что тогда пожар случился. От друга, что служил в то время на станции, вроде, узнал. Много погибших было, а после оставшимся полярникам приходилось выживать практически в смертельных условиях, целых восемь месяцев. Я мало осведомлён об истории этой станции, хоть и уверен, что она долгая и интересная, но именно этот рассказ о нечеловеческих условиях выживания в Антарктиде запомнился мне на всю жизнь. Сейчас, конечно, условия другие — всё полярничество полностью поменялось в лучшую и технологичную сторону, оставив лишь несколько первоначальных элементов, один из которых — столь желанная и таинственная для меня Антарктида. И почему же я всё-таки поехал сюда? Снег ещё с детства манил меня своей, как бы это странно не звучало, белизной. Причём, не обычной белизной, а какой-то особенной — будто безгрешной и непорочной…»
И даже вставая с неудобной и жутко скрипящей кровати, рабочий о чём то думал. Он не мог о чём-то не думать. Разного рода мысли всегда заполняли его голову, будь то простые позывы поесть и поспать, или же философские рассуждения о бытие, вечном и невечном, что накатывали, обычно, вечером. А если уж дать ему повод — например, видение или плохой сон, то тут без часовой лекции о человеческих пороках и жалкости нашей системы не обойдёшься. Все мы любим подумать о чём-нибудь под вечер, даже если это упорно скрываем. Вечер и ночь — пора темноты, когда чёрная пелена опускается на мир, вкатывая его в сонную дрёму. На людей же это действует по-разному, а всё из-за присутствия у нас возможности свободно мыслить. Кто-то просто ложится спать, а кто-то всё думает и думает. О разном думает, естественно. Кто о будущем, кто о прошлом, а может кто и о настоящем. Как бы это ни было печально, пора вставать. Пора выходить из этих полу-дремучих и псевдофилософских мыслей и снов, ведь надо возвращаться в чёрную от копоти генераторов и белую от снега реальность. Вот такое вот, чёрно-белое кино получается!
Продрав глаза, застелив постель и немного размявшись, полярник, предвкушая такой же наискучнейший день, надел свою верную кофту, кое-как привёл себя в порядок, внутри себя ведя рыцарский поединок за контроль над телом, в котором он противостоял вездесущему сну. Оглядевшись, тот решил посмотреть на себя в зеркало…
«А я всё тот, что и раньше — борода якорем, уставший вид, километровые мешки под глазами, очки в прямоугольной оправе и растрёпанные русые волосы. Хотя бы это в моей жизни более-менее стабильно. Я должен признаться себе, что выгляжу вполне неплохо, пусть и потрёпанно жизнью. Неплохая форма лица, выразительный, пусть и омрачённый мешками под глазами взгляд. Порой мне кажется, что я выгляжу моложе своего возраста. Хотя, тут и жаловаться грех.»
Как только рабочий, сквозь всё ещё витающие в мозгу мысли о своём путешествии по маршруту «Царство Морфея — Реальный мир», открыл дверь своей каюты, он сразу же увидел… шеренгу рабочих.
«Да чёрт тебя дери… я проспал чёртово построение… почему именно я получаю наказания за пропуски? Хотя, я уверен, что сегодня, уж за такой «страшный» проступок, как опоздание на минуток пять-десять, меня явно ждёт дополнительная доза работы. Чувак, я ненавижу этих людей…» — подумал про себя полярник, прежде чем встать в шеренгу, выловив нужный момент, когда заносчивый бригадир не смотрел.
Между тем, на обычной шеренге присутствовал не только всеми привычный, надоедливый и злобный усатый руководитель, но и два… помощника? Да ещё и из научного состава? Что-то новенькое. Редко на построения выходят такие важные люди. Первый учёный, что стоял по правую сторону от него, носил длинный халат, имел довольно заспанный вид, да и всем своим лицом давал понять, что его лучше бы убили, нежели чем повели на эту традиционную для всей бригады У14 забаву. Как только полярник вошёл в строй, этот учёный явно забеспокоился, оглядывая рабочего. Ну, и что с того, что в очередной раз проспал? Не повод же так сверлить взглядом, тут у половины бригады проблемы со сном! А вот второй… учёный, если это слово можно было применить к нему, был полностью одет в противохимический костюм, в простонародье — химзу, а на его плече гордо красовался шеврон Химического Корпуса. А костюм мешковатый такой, ни лица, ни рук — всё было в этом «скафандре». Да и сказать наверняка, кто перед тобой стоит — мужчина, женщина или какой-нибудь боевой вертолёт, было практически невозможно. Всё скрывал синий костюм, непривычный для этих земель. Тем временем, где-то там, как всегда хмурый и усатый бригадир проводил перекличку среди рабочих:
— Максим Петрович Зебрин! — громким гулом в коридоре отозвался бас бригадира, на что последовал незамедлительный и чёткий ответ:
— Я!
— Головка от часов «Заря», а ну, отвечай по уставу! — возмущённо сказал бригадир на ответ Зёбры, который, по всей видимости, был не правильным от начала и до конца.
Был бы бригадир президентом страны, то явно принял бы закон, который запрещает делать хоть что-то не по уставу, хоть и сам он этот устав любил нарушать. Однако наверняка можно сказать одно — его уже можно называть «президентом» одной маленькой страны, страны под названием «Бригада У14».
Чуть промешкавшись и что-то пробормотав про себя, Максим ответил:
— Здесь!
— Вот так бы всегда, Зебрин! Своевольность, будь добр, оставь на Большой земле. А тут — порядок, дисциплина и повиновение!
«Чего уж Зёбре не занимать — так это своевольности. Я с ним дружу ещё с рабочего станка, за который встал лет так в двадцать. Хотя, кого я обманываю…? Много раз кручу одну и ту же легенду, замалчивая реальное знакомство с этой личностью. Я не хочу вспоминать, как с ним познакомился. Этот завод, бандиты… тьфу! А если про него говорить — человек с большим сердцем, большой душой и большим характером. Рыжебородый весельчак с длинными шелковистыми волосами, которого иногда «заносит». Эх-х, а что мы с ним только не вытворяли… Максимка, по его рассказам, ещё со школы был сорванцом. Но при этом, в отличие от многих своих сверстников, учился хорошо, особо было у него хорошо по точным наукам. А вот у меня, к сожалению, полный ноль по ним — я больше так, гуманитарий. Если для него — алгебра, физика и геометрия, то моя душа лежит по литературе, истории и рисованию. Любил я фантазировать, рисовать в своей голове разные сюжеты, даже если это не имело дальше никакой реализации. Просто думать любил, а вот сейчас, гляди, додумаюсь…
Так и свихнуться недалеко на одной и той же навязчивой мысли. Интересно, это я один в стане рабочих такой, или же ещё подобные мне есть? Загадка. Причём, пока что без явных ответов…»
Тем временем, бригадир пронёсся ещё по нескольким другим фамилиям, то Пивасика упоминал, тот что Петя Таранов, сынок пивовара, то местного детектива — Андрея Кошко, за свою фамилию заслуживши ласковое прозвище «Котик», то ещё кого-то… Он, кстати, был примечателен тем, что хоть и входил в список детективов в местной службе безопасности, но также числился в бригаде, как «двухсотый». Что же это такое? Судя по наличию учёных со странными бланками и цифрами на них, скоро эта тайна развеется. Но в тот момент разум рабочего мог уловить лишь некоторые знакомые ему фамилии, по типу…
— Михаил Климентьевич Крестов!
Спустя непродолжительную паузу, из строя донёсся тихий, будто «умирающий» голос. Естественно, умирать никто не собирался, просто было похоже, что его владелец находился далеко не в физически здоровом состоянии.
— Здесь, Лев Дмитриевич! Готов к новой работе! — отозвался голос полярника, серого, как персонаж из чёрно-белого кино.
— Без вольностей, рабочий, но такая тяга к работе мне действительно нравится.
«Наконец, дошли до него. Крестов, эх-х, сколько же я могу про тебя сказать… да и сколько не могу. Не могу, потому что не знаю тебя. Вроде знаю, а вроде и нет. Я с тобой познакомился ещё давно, на курсах по управлению гневом, да вот только это большой роли не играет, ибо я всё ещё даже не знаю твоё прошлое, настолько ты сильно его скрываешь. На утренние построения всегда приходишь, будто на расстрел. И ведь неизвестно, кто будет в расстрельном отряде — с щитом, как говорится, или на щите. Конечно, все мы, пока ещё спя в одном глазу, каждое утро строимся в шеренгу, но ты… Что-то меня заставляет сомневаться в том, что твоё поникшее, словно выражавшее тяжесть за все человеческие грехи и простую усталость от жизни лицо, я когда-нибудь смогу понять.
Всегда понурые пепельные глаза, словно смотрящие на три тысячи километров вперёд, видя что-то, чего мы не видим. Его волосы, на которых уже появилась седина не по годам, да и вечно уставший говор. Причём, явно уставший не от работы или людей, а явно от чего большего… Того, что явно за пределами. Ещё и вечно хромает, бедный. Всё время носится со своей тростью. Ну, хотя бы она выглядит красиво, даже очень — резное дерево и удобная прорезиненная рукоятка. Ещё и бинты из-под одежды иногда торчат.
Что ты за зверь такой диковинный а, Серый? Комнатный червь, всё время сидящий в своей каюте, из которой то и дело доносятся странные звуки: То странные щелчки, то привычный для меня звук пишущего грифеля, а то и вообще диковинный металлический шум, что явно не походил на звук работы нашего генератора. Повышенный расход на бинты и прочие медикаменты заставляет задуматься… Интересно, что же ты такой за орешек, что не можешь расколоться? Никто тебя «настоящим» не видел, будто что-то скрываешь… Асоциальный, Социопат, а может отречённый от жизни несчастный человек? Да и ты напоминаешь мне одно яркое воспоминание из прошлого. Хотя, это мои домыслы, вроде ты нормальный, вполне обычный парень… но слишком подозрительный. Подозрительный для того, чтобы не разгадывать твою загадку. Тобой уже заинтересовался один сыщик из семейства кошачьих, так что не бойся, Крестов. Когда-нибудь, но я вскрою все твои карты. Главное, не сделай этого раньше времени… »
Дальше вокруг рабочего проносились множества имён, фамилий и отчеств его коллег, которые, естественно, слушать он не хотел. Он настолько хотел спать, что отдал бы все свои гроши, чтобы прилечь на койку ещё хотя бы пять минут. Утрировано, конечно, однако, это полностью передавало степень усталости полярника. Он начал потихоньку спать в строю, всё чаще закрывая глаза на пару секунд, однако, сну не суждено было случиться — лицо почувствовало крепкую оплеуху, а затем — «добрый» полукрик бригадира прямо в лицо.
— Доброе утро, железяка! Как спалось, Валериан? Шарниры давно смазывал, кибер псих? — с долей издёвки, сарказма и ненависти спросил бригадир. — Опять всю ночь не спал, крыса генераторная?
«Точно… Валериан Ледников. Имечко редкое, фамилия подобающая. Даже не так… фамилия говорящая, я бы сказал. Я ведь зиму люблю, наверное, даже больше остальных времён года, разве что осень тоже занимает отдельное место в моём сердце. Эх-х, школьная пора, линейки первого сентября, пламенно-золотистые листья на дорогах и безжизненные деревья. А жара… и хрен с ней, с жарой. Поэтому и лето с весной не люблю. Жарко. Да и то, что слишком много людей вокруг, меня тоже напрягало.
А вот насчёт того, что назвал он меня… «железякой». Он вообще любит надо мной так подшучивать, то «киборгом» назовёт, что, в общей сути, правда, то прочими каламбурами отшучивается. А по правде, лучше уже терпеть это всё вместе с неплохими протезами, пришедшими на смену оторванным ногам. А откусило от меня, кстати, неплохую часть — чуть выше колена. Как же мне тогда повезло, когда я поучаствовал в добровольческом тесте этих имплантов — словами не передать. Вещь на века, смазывай вовремя и даже не почувствуешь разницы. Хотя, пять лет после войны ездить на инвалидном кресле мне не очень понравилось…»
— Спал хорошо, Лёва… Спасибо, что хоть заботишься. — опасно, словно ходя по лезвию бритвы отшутился недоспавший рабочий Валериан, всё ещё находясь одним глазом во сну.
— Острить у себя дома будешь, киборг. И чтобы в следующий раз засыпал по команде, ясно? А ещё, попрошу на «вы», у нас тут официальная обстановка. — сбавив градус ненависти, произнёс бригадир.
— Ясно-ясно, Лев Дмитриевич… — еле как проговорил Валериан, чуть снова не пройдя в полусонную дрёму, благо, вовремя остановившись от крепкого баса бригадира.
Странно, но товарищ, чьё имя на бейджике значилось как «Лев Берегов», не отвесил ещё одну шуточку про факт протезирования, а перешёл сразу к сути.
— Итак, товарищи работники. Все мы знаем, что наша система со времён СССР претерпела большие изменения. Всему виной эти глобальные заморозки, что начались в 97-м, а также отрыв от одной из основных производственных мощностей нашей страны — Новосибирска. Хоть уже много воды утекло, а наша станция была полностью передана под проект «Уран», как и несколько станций других стран, центральным комитетом по управлению проектом было решено дополнить уже знакомые вам идентификационные номера. Теперь они будут состоять из трёх частей. Об этом вам, работнички, расскажет наш дорогой учёный — бригадир прервался, передав слово одному из учёных, который находился у него под боком.
Если быть точнее, то передал он слово этому «уставшему» учёному, словно молящему о том, чтобы его если не пристрелили, то хотя закончили все эти мучения. Утрировано, конечно, но явно передаёт то настроение, что происходит у того доходяги в голове. Чуть промешкавшись, постояв на месте, покашляв и сделав прочие приготовления перед речью, учёный начал говорить:
— Кхм-кхм… Господи, зачем тут так много текста…— необычно начал учёный, изрядно удивляясь количеству слов. — Ладно, так или иначе, это надо сделать… Кхм-кхм! Работники, мы хотим сделать вам небольшое объявление. Всему персоналу, что работает или связан с проектом «Уран», будет присвоен индивидуальный код, основанный на личности и роду занятий в проекте. В список станций, которые будут задействованы этим реформам, попадают… зачем столько текста…— учёный вновь пожаловался на текст немного промедлил, готовясь читать огромную часть сценария с перечислением различных станций —… американские станции «Амундсен-Скотт», «Мак-Мердо»; японский «Купол Фудзи»; китайские «Куньлунь» и «Чжуншань»… сколько там ещё… — чуть отдышавшись от быстрого произношения названий станций, учёный, с небольшим хрипом в голосе, продолжил. —… украинская «Академик Вернадский»; итало-французская «Конкордия», и, наконец… русские станции «Молодёжная», «Мирный» и «Восток» … фу-у-ух…
По всей видимости, это было настолько важной информацией, что даже сам учёный, когда говорил всё это, излучал искренний позитив, желание жить и радость за всю ту тарабарщину, что ему написали в тексте. Если кратко, то сам бы он с радостью послал куда подальше это бессмысленное перечисление, перейдя сразу к делу, да не может — сказали прочитать, значит нужно.
— Вам будут присвоены номера, идентифицирующие вашу личность. Если раньше всё ограничивалось знакомой вам системой «сотых», то теперь она будет дополнена новой информацией. Есть доброволец, который осмелиться подойти ко мне, дабы на его примере я составил номер?
Учёный оглядел строй, и, заострив глаз на Валериане, мигнул ему и показал жест, который можно интерпретировать, как «сюда иди!». Без особых колебаний, Ледников подошёл к нему, а тот начал вертеть его, показывая, где будут располагаться номера на одежде, то и дело «здеськая» и «туткая».
— Так, а теперь о самом номере, — продолжил мозговитый, — заглядывая в даль, номер Валериана будет звучать, как «У14-300-300».
В толпе уже послышались шутки то про трактористов, то про каратистов, то про ещё разного рода «…-истов». Все они закончились к тому моменту, как сам учёный продолжил свою речь:
— Так вот, первый номер будет означать буквенно-цифровое обозначение вашей бригады или научного корпуса. Объясняю для новичков, как будто кому-то вообще интересно, вы — бригада У14, следственно, что логично, все ваши кодировки будут начинаться с «У14» … охренеть, а они сами бы не догадались, капитан Очевидность… Для бригады М115 номер будет начинаться, непосредственно с «М115» и так далее. Теперь разберёмся со второй и третей цифрой. Они схожи, так что проблем возникнуть не должно. Если кратко, то существует четыре класса, начиная от «четырёхсотых» и заканчивая «сотыми», вы это уже знаете. Рассказываю для новичков. Если «четырёхсотые» были наняты лишь для черновых работ, то «сотые» — руководители проектов, бригадиры, руководители станций и командиры корпусов. Вы же, ребята, «трёхсотые» — помощники научных сотрудников, работники со стажем и образованием, да и простым языком — не последние в этой иерархии, и это главное. Основной и самый разношёрстный костяк. Вы должны помогать «двухсотым» — учёным, к которым, кстати, я и отношусь. Третий же номер — номер человека, по мере его присоединения к бригаде. Так как Валериан — первый в этой бригаде после летнего набора, то и номер у него соответствует номеру класса — «300».
Тут опять бы понеслись шутки про «…-истов», но учёного заблаговременно остановил бригадир, решивший передать, по его мнению, важное сообщение. А может быть, сарказм тут и не к месту — может, сообщение действительно важное, да такое важное, что его должна послушать вся бригада, без исключений.
— Кхм-кхм, господа. В наших рядах случилось небольшое пополнение в виде работника… так скажем, не совсем для черновых работ. Склифосовский, выйти из строя!
В этот же момент, из строя вышел странного вида… паренёк? А тем временем, глаза у стоявшего рядом со мной Кошко загорелись пламенем любопытства — поправив свою фетровую шляпу с пиковым тузом, которая стала его фишкой, пока никто не видел, тот начал внимательно его рассматривать и, наверняка, делать какие-либо выводы.
— Прошу любить и жаловать, Атлас Склифосовский. Фельдшер, которого каким-то образом занесло на нашу станцию. Он первоначально хотел пойти в медкорпус, но экзамен он завалил, так что его подселили сюда, пусть и с особыми задачами и даже привилегиями. — порой выглядело так, что Лев хочет не представить новичка публике, а вдоволь посмеяться над пареньком. — Может он и не похож на силача, но зато кто ещё сможет латать вас, без лишней необходимости обращаться к штатным медикам, мм-м?
Словно заглянув каждому в глаза, бригадир заметно посмеялся, но как-то по-особенному что ли… по-доброму. Тем временем, сам же новоиспечённый «трёхсотый» просто стоял в ступоре, и по всей видимости, был немного смущён повышенным вниманием к своей личности. Тот чуть покачивался из стороны в сторону, переступал с ноги на ногу и держал руки, преимущественно, за спиной. Его беглый взгляд старался не смотреть на толпу, заостряя внимание то на потолке, то на стенах, но иногда взгляд новичка пересекался со взглядом Валериана, из-за чего беловолосый резко отводил свои очи обратно куда-то ввысь.
«Я был, мягко говоря, удивлён подобному гостю. В нашей бригаде редко бывают люди с медицинским образованием, а тут — такой кадр… Конечно, я над ним не смеюсь, и уж тем более не презираю, но…
Выглядел он щупло, плечи мелкие, ростом, по сравнению со мной, невысок. Лет двадцать — не больше. Да и сложно было поверить, что он был парнем. Ну, не то, чтобы в нём преобладало женское телосложение, но в стандарт «трёхсотого» он явно не вписывался. Хотя, я поспешил с выводами — на девушку он точно не похож. Я женщин видел своими глазами, так что различным теориям надо уйти на покой.
Что ещё могу выделить из его причуд, так это очень бледная кожа, да растрёпанные белоснежные волосы. А глаза — светло-карие, практически серые. Да и вообще — гамма у него была, скажем так, чёрно-серо-белая. Чёрный галстук, белая рубашка с закатанными рукавами, чёрные брюки… А этот парень умеет стильно одеваться, особенно для полярной станции! И, стойте…
Глядя на него у меня что-то горит в памяти. Словно я пытаюсь что-то вспомнить, но… такого человека я раньше не встречал. Встречал только одну барышню, да и та давно пропала из моей жизни, превратившись в пламенное воспоминание. Хм-м, а может, «Снежком» его назвать? Весь такой беленький. Интересно, а это у него от природы?»
— Так, ребята, не смейтесь, — повысив тон, но всё ещё по-доброму сказал бригадир, — не все же парни из нашей бригады должны быть атлетами, существует и работа, где необходима хирургическая точность!
Издёвки от Льва — то, к чему надо готовиться каждому новичку в У14. Атлас никак на них не реагировал, ведь всё ещё был в состоянии повальной отвлечённости от других людей, активно рассматривая потолок в попытках не смотреть на лица в шеренге. Насвистывая под нос знакомую мелодию, тот всё ещё молчал. Посмотрев на строй, Лев продолжил:
— Не нагружайте его, лады? Дайте ему свыкнуться, да и обращайтесь, если рана какая-нибудь будет. Ладно, работник, в строй!
В следующую секунду, этот «Склифосовский» вернулся в строй, оставив у каждого своё мнение, но особенно яркое оно было у Андрюхи Кошко — тот пылал от новых перспектив. Действительно, для сыщика подобный скрытый и загадочный человек был, как преждевременный новогодний подарок. Но не успел никто даже его осмыслить, как бригадир вновь затараторил:
— Ребят, сегодня у вас будет простенькое, но грязное задание. Наша станция превратилась из бардака в ещё больший бардак, судя по грязи на полу. Работать так невозможно, так что вы, ребят, должны это грязевое непотребство убрать, пока другие бригады занимаются хоть чем-то интересным, а не уборкой, хе-хе! Вы будете разделены по парам, каждая пара — на одно загрязнённое помещение. Вам дозволяется выбрать пару самому, однако, если валять дурака будете, то, ух-х…! — сказав это, бригадир показал всей шеренге кулак, пригрозив им. — Смотрите у меня, хуже самому себе сделаете!
Внезапно, к Валериану быстро подскакал Зёбра с явным намерением запроситься в нему в пару. Хотя, что внезапно-то? Практически любая работа проходила в компании с этим чудиком. А что до Валериана? Он человек простой — друзьям не откажешь. Бригадир вновь заговорил, перечисляя обязанности, а если быть точнее, то их распределяя:
— Так, первыми у нас будет пара из Ледникова и… Зебрина. Это было слишком очевидно. Ладно, будете драить и исправлять некоторые поломки в генераторе.
Тут Валериан взбунтовался:
— Лёва, да сколько можно уже? — вроде, вся шеренга опешила от такой наглости, а вроде всем и не до этого было. — Я каждый божий день верчусь с этим генератором, может, хватит?
Бригадир рассмеялся, а затем добавил:
— Замолк бы ты, пока я не вспомнил твои грешки с несоблюдением правил, а так… ты уже научился работать с ним, вот тебя и вызываю!
Со стороны народа послышались тихие смешки, а Ледников и Зебрин, взяв швабру и минимальные инструменты, отправились в генераторную. Всё это время, они молчали, но Зёбра всё время насвистывал до боли знакомую мелодию, которую Валериан не мог, хоть и пытался вспомнить. Что-то про круговую поруку, цепи, цель и скованность.
— Слушай, а что это за песня такая? Всё крутится в голове, да вспомнить не могу.
— Да и сам как-то не помню, — ответил ему Максим, — вроде популярная группа девяностых какая-то.
Тут Максим явно слукавил, ибо было видно, что он знал ответ. Все попытки завязать диалог оканчивались провалом, так что шли они до генераторной в полной тишине. Но зато, Валериан смог немного осмотреть станцию, а после подтвердить слова о том, что на базе самый настоящий бардак. Везде невесть откуда взявшаяся паутина, пыль, грязь и слякоть около шлюзов. Паутина особенно озадачила полярника, ибо на станции пауки не водятся. Проходя мимо отсека с каютами, можно было явно различить их владельцев — у кого-то все внутри было с иголочки, а у кого-то хаос или прочий «творческий беспорядок». Сам же Валериан относился ко второму типу — у него не было времени для того, чтобы всё прибрать. То опять генераторы, то ещё какая-то работа, а то нахлынувшая мысль или ностальгия рушат планы по уборке. Однако, тут ему уже не было никуда бежать — сказали сделать, значит сделать.
Пять минут неспешной прогулки по станции привели двоих к шлюзу генераторного блока. Сложно поверить, что полярные станции так быстро развились с нескольких домов с котельным отоплением до полноценных технологических центров. Теперь станция больше напоминала не привычный «Восток», который можно было увидеть в различных документальных фильмах, а самую настоящую военную базу, только без военных. Да ещё и плюсом её скрестили с изначальной станцией, вот и получился такой винегрет. Однако, работает же!
Да и если так говорить, то все станции, которые были переданы своими странами для работы над проектом «Уран», были перестроены под новые стандарты. Начиная от каких-нибудь «Мирных» и «Академиков», заканчивая центральными станциями — непосредственно «Востоком» и «Амундсен-Скоттом». Весь мир сплотился против единой проблемы, но даже у каждого гениального плана был свой изъян. Отрицать шанс провала было невозможно, хоть и сильно хотелось. Сейчас все приготавливались к предстоящему запуску «Урана», суетились, делали последние штрихи и прочее, что явно не обошло стороной и «Восток». У него была особая задача — подготовить местность, дополнительное оборудование и некоторые химические исследования для предстоящего запуска. Если говорить ещё и про метеорологический корпус, то плюсом идёт забота по своевременном предупреждении о новом витке похолоданий или особо сильных снежных бурях. А вот что было на других станциях? К примеру, «Мирный» занимался изготовлением основной аппаратуры и деталей, вот там-то и много силачей, а тут, на «Востоке», было больше учёных, нежели чем рабочих. На российско-белорусской станции «Молодёжная» было больше сведущих в электронике и типах связи. Правда, чаще всего, полярники там либо отлынивали, либо должным образом не выполняли свои задачи. Конечно, бывали и такие с принципом «Работать, работать и работать», но таких можно было посчитать по пальцам одной руки. На других станциях побольше трудоголиков, даже на «Востоке». Ничего не поделаешь, людям свойственна лень
Наконец, парочка притопала к огромному шлюзному гермозатвору. Такой массивный, обшарпанный, тяжёлый, но что самое главное — надёжный гермозатвор. Чем-то был похож на корабельную клинкетную дверь — водонепроницаемую тяжёлую конструкцию, но эта была чуть побольше, да и потяжелее, но явно не таких огромных размеров, как в метрополитене. Модернизация сделала своё дело — это точно. Рядом с дверью, как и во всех важных для станции помещениях, был терминал — требовался код. Именно такие стальные врата и стояли в большинстве проёмов станции, а их упрощённые версии с обычным замком можно было увидеть в качестве дверей для кают. Ледников, уже имевший дело с починкой генератора и знающий этот код наизусть, быстро ввёл его и разблокировал «штурвал» — если говорить грубо, огромную и тяжёлую дверную ручку, исполненную в виде вышеупомянутого предмета. Прокрутив этот импровизированный «штурвал», дверь со скрипом открылась, отворив путь в загрязнённую генераторную комнату.
«Господи, ну и б-бардак…»
В комнате гудел вполне исправный генератор, но сама комната была грязнее самой грязной вещи в мире, что может существовать. Последствия работы генератора напоминали более результат неудачной перезарядки картриджа принтера. Вся комната пылала жаром, буквально пахла теплом, хотя… всему виной копоть, что скопилась на стенах, полу и потолках комнаты.
«Вроде, не так всё и плачевно… хотя, что я себя обманываю? Тут темно, как… ночью. Больше аналогий не придумал. Вроде, дело плёвое, протереть там, протереть сям, но ёшкин кот, сам же потом буду, как чёрт чёрный ходить! Трубочист, блин… Да и тут многовато работки, для нас двоих-то. Ладно, если нам сказали это делать, то придётся делать. Не хочу, чтобы я ещё и за свои другие грешки отдувался.»
Не успел Валериан и за швабру взяться, как тут Зебрин уже вовсю трёт чёрный пол.
— Вот тебе и моем-моем трубочиста, блин… Ты хотя бы воду используй, болван! — сказал Валериан, подпинывая в сторону Зёбры одно из вёдер воды, что они заблаговременно набрали, пока шли к этому царству тьмы, грязи и позора.
Сам же Валериан не остался в стороне, и, пересилив свою гордость и более-менее чистоплотный характер, присоединился к своему брату по несчастью и начал оттирать грязный пол с помощью швабры. И только выдалась свободная минутка, так сразу развязался диалог. Неожиданно, что со стороны Валериана и на довольно глупую, как многим бы казалось, тему:
— Слушай, Макс, — начал Ледников, — а как мы с тобой познакомились?
От того, что в этой комнате что-то произошло кроме натирания пола и прослушивания звуков скрипящего генератора, Зебрин вмиг оживился, хоть и работал явно увереннее и усерднее своего брата по несчастью.
— Хо-хо, слушай, вот ты сейчас это спросил, а я как-то сам и не помню, — подхватил диалог Зебрин, — хотя… Не, вру! Помню, естественно. А ты чего, не помнишь что ли?
От такого вопроса сам Валериан впал в небольшой ступор, на что ответил вполне шаблонно:
— Да нет, естественно помню… — чуть засмущавшись, ответил Ледников. —… просто… ай, ладно. Проехали.
Шанс завязать диалог был упущен, так что приходилось работать в полной тишине. Так бы и было, как вдруг Зебрин неожиданно… рассмеялся?
— Эй, браток, ты чего? — лаконично спросил Валериан. — Может это, у тебя башка поехала от этих, хе-хе, процедур?
— Нет, просто анекдот вспомнил. Рассказать?
Терять было нечего, так что Валериан одобрительно хмыкнул, а диалог неожиданно закрутился вновь. Теперь, правда, уже с ноткой юмора.
— Итак, русский, немец и американец попали в плен к каннибалам…
«Началось…»
— Давай, жги. — «подбодрил» Валериан Зебрина.
— Не перебивай! — ответил Макс, посмеиваясь с продолжения анекдота. — Так вот. Каннибалы им дали задание — принесёте 10 ягод одного и того же типа, сделаете потом ещё одно задание — и останетесь в живых. Первым пошёл немец, принёс десять яблок, а каннибалы говорят: «Суй в задницу, тогда не сожрём». Ну, засунул немец четыре яблока, дальше не смог — сожрали. Пошёл дальше русский, принёс десять черник, задание такое же, как итог — сожрали, ибо на девятой русский заржал и больше не смог. Встречаются немец и русский на небесах после этого, а первый вопрошает: «Братан, а как так-то? Чё ты заржал?», на что русский ответил, что… — на этом моменте, Зебрин отдельно просмеялся, а затем выдал, — «Да всё было нормально, пока я не увидел довольного американца, несущего десять ананасов!»
И вот, как говорится, шутка юмора кончилась. Зёбра безумно засмеялся, а вся генераторная была наполнена хохотом Макса. Это явно контрастировало с выражением лица Валериана, тихо добавившего:
— Гений юмора, блин…
Однако, оба отвлеклись от своих привычных занятий, когда услышали тоненький, практически девичий смеющийся голосок, а также постоянное ворчание с другой стороны. Развернувшись в пол-оборота, Валериан так же саркастично и сонно добавил:
— Войдите…
Незакрытый гермозатвор заскрипел, послышались шаги, а в генераторную вошли две фигуры — Крестов, которого иногда звали «Серым», и Склифосовский, который пока что прозвища не обрёл. Ключевое слово — пока что. Где-то на заднем плане можно было найти нашего любимого кошачьего сыщика, что наблюдал за беловолосым, как девятиклассник наблюдает за своими одноклассницами в раздевалке. К удивлению Валериана, оба пришли тоже со швабрами и вёдрами. А Серый, кстати, воспользовался своим главным недостатком, как преимуществом — закрепил на трости ещё несколько вёдер, дабы ходить за «дозаправкой» реже. Дабы не слыть бестактным, местный киборг задаёт практически риторический вопрос:
— И какого же рожна… — чуть прерывается Валериан на то, чтобы протереть очки. — … вам здесь надо?
Секунду постояв, тонким голосом затараторил Атлас:
— А, мы это… вам помогать пришли.
Голос последнего немного удивил Валериана своей мелодичностью и тонкостью, особенно для парня. Да и прозвучал он с маленькими нотками обиды, хоть и Ледников вообще не понимал, чему тут можно обижаться, нормальный же вопрос! Однако, сколько людей — столько и мнений. Как говорится, на вкус и цвет все фломастеры разные. Может, кто-то считает этот вопрос неуместным, да настолько неуместным, что и помогать вовсе после этого не хочется. Потупив ещё несколько секунд, словно в ожидании того, что до них снизойдёт сам Господь и не скажет правильные слова в этой ситуации, которые не приведут к провалу и понижению репутации у новичка, Валериан выдал:
— Аа-а-а… ну раз такие дела, то заходите, располагайтесь, будьте как дома, я ни в чём не откажу, хе-хе!
От этих слов, кажется, неловко стало всем. Хотя, было видно, что Атлас незаметно улыбнулся. Вот такая вот она — обида. Вроде секунду назад дулся, а теперь — и вовсе не обижаешься. Переменчивый, как флюгер и белоснежный, как снег — так можно было описать этого паренька. Не прошло и нескольких секунд, как Склифосовский, напевая под себя какую-то мелодию, присоединился к увлекательному развлечению под названием «драить полы». Он был полностью погружен в уборку, ни на что не отвлекаясь. Казалось, что занимаясь чем то, у него не остаётся и капли той застенчивости, что была с ним на протяжении всего недолгого знакомства. Тем временем, коротко стриженный Миша достал мыльный раствор и начал протирать стены. Так бы эта четвёрка уборщиков продолжала драить комнату в полной тишине, слушая лишь треск термогенератора, если бы не очередной, казалось бы, беспричинный смешок со стороны Зебрина. Все обернулись, дабы понять, что вообще происходит. Первым делом обернулся Атлас, да и его лицо выглядело более всех заинтересованным в ситуации, однако, вступать в диалог он не осмелился, зато так сделал Валериан:
— И чего смеёмся на этот раз, гений юмора?
Посмеявшись ещё немного, придя в себя и осознав, что на него все смотрят, даже пустой взгляд Серого, Зебрин скорчил серьёзную гримасу, но поняв, что это выглядит ещё подозрительнее, чем его недавний смех, снова изменился в своём выражении лица и уверенно спросил Крестова со Склифосовским:
— А хотите расскажу, как с ним познакомился?
Валериан сразу же похмурел, настроившись на словесную перепалку, однако, встревать не стал. Да и тем более, это был хороший шанс проявить себя перед новичком как личность. Валериан посмотрел на Макса, а после — подмигнул, получив такой же ответ. Здесь явно что-то нечисто. Поняв, что возражающих нет, если, конечно, не приписывать в это число Ледникова, Зебрин начал свой рассказ:
— Короче, дело было так — мы, два заводских работяги, отдыхали вечерком после смены вместе со всеми остальными. Ну, было у нас какое-то там общество приближённых, хотя, стоп… — неожиданно прервал свой рассказ Зебрин. — Из вас кто-то в Мафию играл? Ну, карточная игра такая.
Переглянувшись, Серый и Белый кивнули, а затем рассказ дальше потёк в привычном русле.
— Ну, короче. Как-то раз, после смены, мы с пацанами решили в картишки переглянуться. Колод было две, так что был выбор, во что играть. Кто-то в покер предлагал, кто в дурака, а вот я предложил сыграть в Мафию. Колод было всего две, так что пришлось побороться, но свою партейку в Мафию мы отстояли. Я был мирным, а этот хрен — мафиози. Если пересказывать всю партейку, то…
— Лучше расскажи самую мякотку, — неожиданно вмешался в монолог Валериан, — не утомляй слушателей картами.
Зебрин подумал-подумал, да и согласился. Действительно, к чему им знать все подробности партии, если можно сказать быстро и по делу?
— Как вам угодно, хе-хе! — рассмеялся Макс, а после продолжил. — Кхм. Простым языком, он сильно облажался, когда не смог нормально оправдать свои опасения на другого человека, а по его несобранности многие поставили именно на него. Однако… — Макс сделал загадочную паузу, дабы заставить слушателей испытывать хоть что-то, кроме скуки. — … Мы его раскусили!
Крестов и Склифосовский переглянулись, а затем пристально посмотрели в глаза Зебрина. Дополняло картину взбешённое выражение лица Валериана, сквозь зубы произносящего: «Всё было не так!». Изредка посматривая на реакцию Атласа, ему было важно выглядеть в глазах новичка адекватным настолько, насколько возможно. Как-никак, самое сильное впечатление — это первое! Скривив улыбку, Зебрин расхохотался и продолжил рассказывать, только на этот раз так, как было на самом деле.
— Ладно, было всё не совсем так. Валька действительно был мафиози, — на этих словах Валериана ещё больше скосило в гримасе не то отвращения, не то ненависти, а всё из-за ненавидимого им прозвища, — да и игроки были не на его стороне, но этот хитрое существо…
И тут, неожиданно, в рассказ вмешался Валериан. Видать, решил «дополнить» историю Зебрина своими фактами.
— Я переврал всё так, что подозрения пали на этого молодого человека! — сказал Валериан, пальцем указывая на Зебрина. — Все придирались ко мне из-за моей несобранности, но я в контраргументе сказал…
Рассказ опять был перебит. На этот раз, Максом.
— Что слишком боится, а всё из-за того, что дон мафии — это я! И представьте, все ему поверили! — перебил Валериана Макс. — Да он потом ещё и партейку выиграл, везунчик хренов… Ну, короче говоря, рассказ окончен!
Что Валериан, что Зебрин, стали глазеть на реакцию Крестова и Склифосовского, иногда переглядываясь между друг другом. Серый уже было хотел что-то возразить насчёт наигранности и небольших лживых ноток в истории, но после вновь уткнулся в свои думы. Удивительно, конечно, было смотреть на удивлённую реакцию Миши ведь, в конце концов, он тут не первый день, да и сам по себе не очень эмоционален, а вот реакция этого беловолосого паренька… она была странной. Смесь удивления, смущения, да и вообще… сложно было это описать. После этого следовала неловкая пауза, которую прервал голос, неожиданно, этого беловолосого медика.
— Круто, наверное, играешь, Ледников… А меня научишь?
Сказать, что все были удивлены — ничего ровным счётом не сказать. Но в особенности, удивлён был сам Валериан. Он думал, что эта история если и никак не отзовётся на душе новичка, то, как минимум, понизит его… репутацию? Однако, всё случилось наоборот. Впервые кто-то за долгое время заинтересовался Ледниковым, да и ещё такая интересная личность. Можно сказать, что миссия была перевыполнена. Но была ещё вероятность, что на словах он Лев Толстой, а на деле… продолжать фразу не стоит.
— Ну-у…. — начал смущённо мямлить Валериан, от «пылающего» настроения которого не осталось и следа. — … как-нибудь можно будет сделать несколько… тестовых партий.
Этот ответ, больше похожий на отмазку, выглядел ужасно со всех сторон, однако, на Атласе он отозвался лёгкой улыбкой, приподнятым настроением и дальнейшей усердной работой. Всё остальное время, пока рабочие убирали генераторную, Атлас показал себя если и не отличным рабочим, то первоклассным уборщиком уж точно. После генеральной уборки, генераторная стала красивее, эдак, раз в сто! Если не в двести, конечно же. А ведь стоило только убрать копоть с грязью, так всё засверкало новыми красками. Однако, осталось у Валериана после конца рабочего дня эдакое послевкусие, что кто-то чего-то не договаривает. Как будто, кто-то сильно фальшивит в своих словах и что-то скрывает. Конечно, догадки всегда будут лишь догадками, если они не имеют под собой доказательств, однако, что-то смущало в этом вашем Атласе…
«А вот я всю уборку думал об этих странных событиях… кажется, что такого быть не может! Нет, ну серьёзно. Проспать построение, конечно, каждый может — для этого не надо быть ни гением мысли, ни отцом русской демократии. Да и убрать генераторную, пусть, конечно, и не таких размеров, много ума не надо, надо лишь много свободного времени и высокий порок заинтересованности. А вот здешний контингент с утра фальшивит. Бригадир карикатурно жёсткий, Зебрин — карикатурно весёлый и шутливый, хотя на вчерашнем вечернем разговоре он вёл себя серьёзно. Хотя, чего я придираюсь, может, настроение было такое у человека — пошутить… Единственное поведение, которое мне показалось вполне нормальным — поведение Крестова. Обычный человек в кофте, пусть и чуть, как по мне, асоциален. Как всегда — тихий и спокойный. А вот с новичком… Склифосовский, блин. Вот есть у меня на него огромные подозрения. Знаете, как в каком-то фильме ужасов у вас подозрения на роль главного убийцы, так и тут у меня есть подозрения на то, что он что-то скрывает о себе. Конечно, может такой характер у человека, однако… Не могу это описать! Да и ещё тот факт, что даже местный детектив захотел его расколоть, накидывал определённые мысли. У меня ощущение недосказанности. Некой сумбурности. Ощущение того, что у него есть какая-то тайна, которая позже раскроется, словно по велению неких третьих лиц, управляющих всем миром, как огромным кукольным театром. А может, я сам должен разгадать тайну, вместо того, чтобы ждать манны небесной? А может, это быстрее сделает наш ДетеКот? М-да, тупой каламбур… Может, мне вообще не лезть в это дело? Не знаю, не знаю… Кажется, тайна этого хромого отходит на второй план.»
Время стремительно неслось к вечеру, работы новой не было, так что компания трубочистов решила засесть где-нибудь и подождать остальных. А пока, раз никого нет, можно было чем-нибудь позаниматься — картишки, разговоры, словесные игры — да хоть чем. Как говорится, если есть фантазия, то есть чем заняться. Однако, ничего в голову, как на зло, не приходило…
Так и тянулись минуты за минутами, часы за часами… но никто не приходил. Четвёрка засела в столовой, где обычно и собирались рабочие под вечерок, рассказывая что-то, играя на гитаре, травя анекдоты, просто ели и прочими разнообразными способами контактируя друг с другом. Можно сказать, что жизнь «трёхсотых», да и некоторых «двухсотых», на «Востоке» распределялась на две составные части — дневную и вечернюю. Во время дневной все работали, а вот под вечер можно было почувствовать себя, как на курорте. Другими словами — отдохнуть от мирских обязанностей и забот, вместе с этим погрузившись в простую социальную жизнь. Можно было поговорить с кем-то, можно было послушать местных музыкантов, многие из которых, к сожалению, уже уехали, а можно с кем-то было и в карты сыграть — главное найти колоду, а дальше — будь как будет. Неожиданно, тишина оборвалась вместе со словами Валериана.
— Ребят, — обратился Валериан к Зебрину, Склифосовскому и Крестову, — не кажется ли вам, что это всё как-то слишком сумбурно?
Все взглянули на Валериана взглядом недоверия, недопонимания и замешательства, словно говоря фразу «И почему же?».
— Обычно ведь у нас тут всё размеренно, а тут так всё резко… — последствия недосыпа начали ясно напоминать Валериану, почему надо ложиться вовремя. — … и новичок прибывший, и все эти разговоры…
Реакции не последовало. Если, конечно, не считать за реакцию одобрительные хмыкания со стороны Зебрина и Крестова. Атлас же, как и всегда, уткнулся в себя. Может, действительно эта «сумбурность» была только в голове у Ледникова? Недосып — дело, которое шуток не приемлет. Валериан уже был готов и на столе заснуть, в ненастье для остальных троих, как тут в столовую прибыли первые свободные от работы люди. Валериан сразу встрепенулся, ведь ситуация, наконец, начинает походить на обычный рабочий день. Ну, не то, чтобы это раньше не походило на рабочий день. Дело было в чём-то другом, а вот в чём — дать однозначный ответ не получится. Ну, или хотя бы Валериан ответить точно не смог.
Рабочие потихоньку подходили, кто — за едой, а кто — ради вечерних посиделок в столовой. Так бы и все оставались в разрозненных группах, но, как всегда, Зёбра нашёл единую тему, которая заставила всех собраться в единую толпу и что-то делать вместе. И этой темой был, естественно, новичок.
— Хей, братушки-ребятушки! — начал горланить Зебрин. — А вы случаем не забыли, что у нас сегодня утром было за особенное событие?
Народ, повернувшийся в сторону местного глашатая, уже догадывался, что сейчас будет.
— Верно, в нашу команду вступил новый работник — Атлас Склифосовский! Снаружи парень хлипкий, но не станем же мы его судить по мышечной массе? А ну, паря, поди сюда и расскажи о себе!
Атлас особо не хотел показываться, а даже наоборот — подошёл к Валериану, похлопал по плечу, а после того, как Ледников обернулся на него, спросил:
— А он всегда, это… — чуть смущённо спросил беловолосый, подбирая нужные слова. — … такой?
— А какой это, «такой»? — закономерно спросил Валериан.
— Ну… импульсивный, жизнерадостный, шутливый… не знаю. — Атлас ещё более начал ёрничать на месте.
— Зебрин что ли? — Валериан задал риторический вопрос. — Это да, он у нас всегда такой. С «прибабахом», так скажем. Гиперактивный рыжебород с шелковистыми волосами, помноженный на глубоководную торпеду.
— Хе, да тут не торпеда, тут энергии на баллистическую ракету хватит! — беловолосый, неожиданно для Валериана, пошутил. Причём, к месту.
— Да что ракета, тут Царь-бомба! — подхватил шутку Валериан.
— Не-е, тут орбитальная станция, уничтожающая планеты! — Парировал Атлас, всё с тем же энтузиазмом.
Как раньше Валериан и думал, медик действительно переменчив. Обычно он довольно-таки скромный, не любящий привлекать внимание к своей личности, но иногда он прямо расцветает, подобно цветку, становясь совершенно другим человеком. Однако, из раздумий о продолжении шутки Склифосовского вывел голос Зебрина, всё ещё подзывающего его к себе. Похлопав по плечу, Валериан успокоил друга, мол, «не бойся, не кусается». Собравшись с духом, Атлас подошёл к Зебрину, а пока там проходили разного рода приготовления, а до вопросов было далеко, можно было и побродить по вечерней столовой… с советскими плакатами. Их вроде сдирают, а кто-то всё равно потом клеит. А может, это дело той девочки-коммунистки из М115? Как её там… Алиса, что ли? Валериан, кстати, уже был знаком с ней — просто давно не видел. Но времени до плакатов докапываться не было — к Валериану практически подлетел взволнованный Кошко. Поправив свою неизменную серую фетровую шляпу с пиковым тузом, мелькая своим улыбчивым и гладким лицом, местный сыщик в плаще начал что-то втирать полярнику.
— Здарова, майор! Короче, краткая сводка по моему исследованию…
— М-да, Котик… — вздохнул Валериан. — … Вот что ты меня майором зовёшь? Я до сержа лишь дострелялся.
— Ну-у… — Кошко снял свою шляпу, за которой можно было увидеть средней длины каштановые волосы, собранные в пучок на затылке. — … Ты Ледников, лёд, майор там поскользнулся… Ай, короче, забудь, лучше внимай к моим словам. Ты видел нового работника, Атласа? Вы с ним сегодня работали над генератором.
— У меня не память, как у золотой рыбки. — уставши сказал Валериан. — Ну, высказывай, Штирлиц, чего надыбал.
А тот был только этому и рад, и надвинув на лоб шляпу, тот начал рассказывать:
— Во первых, Атлас имеет очень необычное для мужчины телосложение. Во вторых, его одежда слишком странно сиди…!
— Серьёзно, ты настолько за ним следил? — Валериан даже чуть опешил от такого акта сталкерства. Нет, не бесцельные прогулки по Зонам Посещения, с целью найти легендарный Золотой Шар, а откровенной слежки за человеком. — Короче, как найдёшь нормальную информацию, то приходи. А сейчас… я занят, лады?
Быстро попрощавшись, чуть обиженный Котик также стал наблюдать за началом опроса Атласа, как и Валериан…
— Ну, так расскажи о себе? Мне вот, если честно, очень интересна твоя внешность. Альбинос, что ли? — начал Зебрин.
— Ну-у-у-у…. — медик опять был смущён излишним вниманием к своей личности, однако, нашёл слова, дабы ответить. — … нет, я не альбинос. Кожа от рождения была бледной, волосы… тоже, а глаза почему с таким оттенком — сам не знаю.
— Ну, значит, назовём тебя «Снежком», не против? Белый, как снег, ей-богу!
— Не против… — выдавил из себя беловолосый. По правде говоря, прозвище прикольное, хотя бы не какой-нибудь… Пивасик.
Зебрин провёл глазами по своей аудитории, ведь подобное «интервью» — обычное дело, если говорить о новеньких на «Востоке». Когда Валериан говорил, что Зёбра — с «прибабахом», он ни капельки не преувеличивал. В этот вечер Зебрин был ведущим, а снежный медик — приглашённой звездой. Пусть, и против его воли.
— Атлас, а теперь расскажи свою историю. Как тебя вообще занесло сюда?
На этих словах, Снежок был, мягко говоря, встревожен. Даже через все попытки скрыть чувства, Валериан мог заметить дикое чувство стыда, тревоги и смущённости. Однако продолжалось так недолго — Склифосовский взял себя в руки, смыл с лица всю неуверенность и начал пусть и краткий, но рассказ. И всё же, почему он так боится? Может быть, ему действительно есть, чего скрывать?
— Я Атлас Склифосовский. — Снежок начал свой рассказ о его прошлом. Валериан встрепенулся, ведь в нём могут быть ответы на его вопросы о личности Снежка. — В моей истории нет ничего примечательного… просто фельдшер. Работал с пациентами разной степени тяжести. Вот и всё.
Конечно, ожидать от него целой эпопеи было слишком глупо, но такая сухая информация, да ещё и в малом количестве, слишком озадачила Валериана. Однако, похоже, народу понравилось. И ведь действительно, единственный медик в бригаде — как тут не радоваться! Можно не идти к занятым «двухсотым» или лишний раз докучать персонам из медкорпуса, а пойти к своему брату-рабочему и подлечиться. Он сможет хотя бы активированный уголь тебе дать без лишних вопросов, возражений и сопротивления. Выдержав недолгую паузу, Зебрин понял, что народ хочет хлеба и зрелищ, а поэтому спросил у Атласа:
— Браток, а ты что умеешь? — спросил Зебрин у Атласа, явно ожидая того, что последний умеет делать что-то крутое, дабы народ не заснул. И, видать, не прогадал.
— Ну-у… — беловолосый опять впал в раздумья, а его голос становился всё неувереннее и неувереннее, ровно до того момента, как он сказал свой ответ. — На гитаре играть умею.
Зебрин верно предугадал — толпу охватили овации и одобрительные крики. Как-никак, все музыканты бригады уехали, даже некому на семиструнке побренчать, а тут — такой универсальный человек подвернулся!
— На что я и надеялся! — громко сказал Зебрин, протягивая гитару беловолосому. — Не спрашивай, откуда я знал. — Зебрин еле-заметно подмигнул сидящему за столиком Кошко. — А теперь, давай, сыграй что-нибудь! Не боись, не кусаемся, хе-хе!
— Ну-у… попробую. — робко сказал Атлас. — Кто-то из вас увлекался историей Германии?
Быть честным, из толпы послышалось всего пара голосов, ответивших «да», но Снежок решил, что если начал — то гнуть свою линию нужно до конца. Он взял гитару, чуток приготовился, вспоминая аккорды, немного настроил гитару и начал играть.
«Вот этих слов я никак не мог ждать. Сюрприз, безусловно, приятный, но вот только вопрос в другом — насколько долго его хватит? А то тут некоторые бывают… «эстеты» музыкальные. Всё просят и просят сыграть что-нибудь, твари…
Вроде простой военный мотив, повторяющийся почти каждую секунду, а мощные немецкие слова сами собой лезут. Да и не только немецкие… Вспоминались и английские, и немецкие, и французские, даже бразильские… Действительно, вроде мотив знакомый, слова со множества языков… интересно, а что эта за песня всё-таки?»
Когда Снежок доиграл, он отдал гитару Зебрину, а после, оглядев зал и подхватив фишку, спросил слушателей:
— Ну, ребят! — сказал Атлас куда более уверенным голосом, даже без заминок. — Как вы думаете, что это за песня?
Народ начал громко обдумывать свои варианты, однако, Валериан поднял руку и не совсем уверенно сказал:
— Может быть… — предположил Ледников. — … «Чёртова песня»?
Атлас, смотря на Валериана, еле заметно улыбнулся и чутка покраснел. Видать, не ожидал, что его необычный, скажем, «исторический» музыкальный вкус сможет кто-то расколоть.
— Верно! — подтвердил беловолосый. — Это «Чёртова песня». Сочинена двумя пилотами из небезызвестного легиона Люфтваффе «Кондор», о коем изначально и была песня. А позже она ушла в народ, так и распространилась эта мелодия на всю Европу! А потом ещё говорят, что у нас авторское право не работает…
Толпу охватили хлопки. Действительно, Атлас исполнял эту песню очень хорошо, без различного рода расхождений. А неплохие познания в истории могли поставить его на уровень выше остальных. Может, стоило прозвать этого паренька «Мультитулом»? А что, и на гитаре играть умеет, и подлатать сможет, и в истории подкован, и собеседник из него ничего такой. Сколько ещё скрытых талантов скрыто в нём?
«Вот и моя гипотеза подтвердилась — пока этот паренёк занимается своим любимым делом, у него вся скромность смывается с лица. Может быть, он таким образом «заводится» или «прогревается»? Хрен знает, как это описать, но ясно пока одно — если он заводится, то и неуверенность у него пропадает. Однако… устал я как-то. Недосып всё-таки даёт о себе знать…»
Валериан занял самый дальний от толпы столик, пока Атлас вместе с Зебриным продолжали развлекать народ со своим «Шоу Талантов». Не прошло и секунды, как послышались шаги, направляющиеся явно в сторону Валериана. Силуэт, детали которого Валериан не успел разглядеть из-за недосыпа, подсел к нему, что явно можно было понять по скрипу старого столовского стула. Как только глаза сфокусировались, Валериан увидел брата по несчастью — такого же заспанного учёного, подозрительно казавшегося для Ледникова знакомым. И что самое удивительное, учёного без халата — значит, с праздником он немного переборщил. Может, это чувство не было таким уж обманчивым. Ведь учёный, между прочим присутствовавший на столь близком, но одновременно на столь далёком утреннем построении, толкавший речь по новые номера, действительно казался Валериану куда больше знакомым, чем простым непримечательным учёным, пусть и уставшим. Оглядев Валериана, мозговитый несколько раз хмыкнул, а затем приступил к диалогу.
— Здрав буди, холодоустойчивый. — поприветствовал Валериана учёный. — Тоже устал от этих вечеринок?
Валериану потребовалось время, дабы всё осознать и прийти в себя после раздумий, так что ответ последовал не сразу.
— Что, не узнаёшь меня что ли? — спросил учёный. — Я что, настолько хреново выгляжу? — сказал он с ноткой самоиронии.
Эти слова заставили ещё раз задуматься Валериана, на этот раз — на предмет воспоминаний об этом учёном. Мозг уже почти не соображал, ибо сам Валериан, хоть и мысленно, находился одной ногой в кровати. Валериан оглядел лицо учёного. Уставшая физиономия в очках и с пирамидальными усами, совмещёнными с шикарными бакенбардами, действительно что-то напоминала полярнику, как только он провалился в воспоминания. И ведь действительно, эти мысли вывели его на верный путь. Бывший рабочий, которого перевели в корпус учёных. Многие его за это ненавидели, но сам-то он остался «своим в доску». Да и ещё его футболка, что скрывалась под гавайской рубашкой — изображение флагов Сербии, Албании и России с сердечками между ними, что скорее всего, обозначали мир. Связан с Балканами, учёный, вечно уставший… И тут, в голове всплыло его имя…
— Стоп, ты… — начал догадываться Валериан. — … серьёзно, Косовский?
На уставшем лице учёного появилось подобие улыбки, а его брови, одна из которых была «поделена» на две части, чуть приподнялись.
— Хе, помнишь ещё меня, радует! Только вот на построении ты меня не узнал, из-за чего?
Недолгие раздумья заставили Валериана сказать то, что быстрее всего придёт в голову уставшему полярнику, поспавшему всего несколько часов.
— Да братан, я проснулся тогда минут двадцать назад от силы, ясен хрен тогда для меня вся информация была расплывчатой, а ты — лишь очередным учёным. Прости.
— Да ничего, я такая же херня… — Косовский поддержал, если так можно было выразиться, Валериана. — Жизни не дают в этом научном корпусе, даже спать не успеваю. Ещё хорошо, что ты добровольно от повышения отказался, вместе же работали над этим куполом… Так, ладно. Как день прошёл, работничек? — спросил Косовский, пытаясь поддерживать себя в сознании после утомительного, скорее всего, дня.
Уставши вздохнув и хлебнув чая из стоявшей рядом чашки, Валериан ответил:
— Пожалуй, сегодня вечерком я нажрусь…
— А что случилось? Да и ты же трезвенник, Валя, какой «нажрусь»? — спросил Косовский.
Валериан ухмыльнулся, а после — ответил:
— День сегодня такой длинный, жаркий… и от начала до конца полная хрень, каждую минуту.
Косовский внимательно посмотрел в глаза Валериану, а после сильно засмеялся. Да что там засмеялся, заржал! Валериан же, не оценив внезапный прилив эмоций у своего собеседника, вполне очевидно спросил:
— Чего смеёмся?
— Знаешь, Валериан. — начал Косовский. — Угадай, в чём разница между нами?
— Валяй. — ответил Валериан, даже не пытаясь решить загадку, от чего Косовский немного похмурел.
— Ты, мик, шутить умеешь хорошо. Даже цитату из фильма смог превратить в шутку, а я вот… — со вздохом и «другом» по-албански произнёс Косовский. — … Из меня весь юмор работа выветрила. Раньше я радовался повышению, а теперь…
Он достал невесть откуда взявшиеся «наркомовские сто грамм», выпил и опять уставился куда-то вдаль.
— У вас там новенький. Пожелайте ему удачи свыкнуться.
Валериан посмотрел сначала на Косовского, а затем на ту толпу, в центре которой был Атлас. Он уже закончил своё «представление», как и Зебрин, а сейчас хрен знает, где ошивается. А Крестов, о котором все благополучно забыли, наверное, как всегда, направился в каюту — не любит он подобные собрания.
— Да мне кажется, что он уже свыкнулся. Только вот, странный он какой-то — начал Валериан. — Когда у него есть цель, то паренёк отрывается на всю катушку, а обычно, он… слишком закрытый. Мало говорит, постоянно заикается, как будто что-то скрывает.
Опять смотря куда-то вдаль, Косовский не нашёл ничего лучше, кроме как покачать головой и похмыкать.
— Поживём — увидим. Возможно действительно загадка у него какая-то есть, возможно — просто твои домыслы. Так или иначе, я всё равно помогу тебе, хе-хе… ведь мы с тобой одной кро-о-о… — сказал Косовский и тут же заснул богатырским сном прямо на столе. Ясно стоит понимать, что спящего, а тем более чуток пьяного человека будить — себе дороже. Да, Косовский был не из рядов этиловых воинов — позволял себе лишь по праздникам, да и по прочим «особым» случаям, так что пьянел он быстро и главное эффективно, а после сразу же засыпал. Другими словами, пить он не умел. А фразу он, кстати, так и не успел закончить, хоть и сам Валя заметил, что он произносит эту фразу часто, да и только тогда, когда разговаривает с ним. Раз уж боец сна и водки заснул, то делать нечего. Валериан встал из-за стола и взглядом оглянул столовую, вскоре найдя Зебрина и Склифосовского. Разговорившись о том, да сём, они присели за отдельным столиком, но на этот раз — без Крестова. Кстати о нём…
— Ребят, а вы это… Серого не видели? — спрашивает Валериан у парочки. — А то пришли мы с ним, а он был — да всплыл…
— Ушёл, наверное. В каюте заперся, как всегда. Ты же его знаешь, Валя. — ответил Зебрин.
Опять внутренне проклиная Зёбру за использование этой клички, Валериан погрузился в свои мысли, думая о произошедшем за день. Однако, все мысли, как будто, скатывались лишь в один сплошной белый шум, из которого не было выхода. Отвлёк Ледникова от пребывания в своих мыслях Снежок, чего-то спрашивая.
— Тот человек, с которым вы говорили… у которого ещё тот мелкий хвостик, и вид мертвеца. Это… твой друг?
Обдумав несколько секунд ту информацию, что сказал Атлас, Валериан поднял голову сначала на Склифосовского, а затем на то место, где мирно спит прибухнувший учёный.
— Да, а что?
— Просто… — Атлас опять почувствовал себя как-то неуютно, что было видно по его выражению лица. — … Хочу узнать, кто он такой. Он ещё ведь и на построении был… Расскажешь? — со странной интонацией спросил Склифосовский.
— Конечно! — ответил Валериан. — Это Костя Косовский, кликуха — Албанец…
— Албанец? Всё из-за фамилии, серьёзно? — перебил Валериана Атлас.
— А ты догадливый! — подтвердил догадки своего собеседника Валериан. — Ходят слухи, что его отец самый настоящая албанец, а мать — русская.
Кажется, эти слова ещё сильнее отозвались в сердце для медика, а на лице они выступили в качестве небольшой улыбки.
— Раньше он был таким же рабочим, но в результате работы над местным куполом его решили таким образом повысить. Я работал с ним, но мне фортуна так решила не улыбаться. — Валериан саркастически улыбнулся, глядя на спящего пьяным сном друга.
— Повезло, наверное… — неуверенно и тихо сказал беловолосый.
— Да какой там повезло… я бы не стал горбатиться за чуть повышенную зарплату с такими мешками под глазами.
Наконец, опять в пределах столика воцарилась тишина. Снежок загадочно смотрел куда-то вдаль, Зебрин лежал на столе и что-то напевал, а Валериан смотрел на других рабочих, также что-то делающих и чем-то занимающихся. Кто-то бухал, кто-то в карты играл, кто-то занимался выявлением у себя скрытого таланта ко всему, чему только угодно и только их столик смотрелся невзрачно. Кто-то даже пригласил пару девочек из бригады М115, активно пытаясь их охмурить. Станция, как и раньше можно было понять, не лишена женского внимания, которое, в своей основе, расположилось в бригаде М115. Женщины и девушки станции практически не отличались по характерам от своих коллег-мужчин, такие же разношёрстные: тут тебе и уверенные, и скромные, и умные, а с популяризацией полярничества это разнообразие стало наиболее ощутимо, да так, что большинство женщин-полярниц – это молодые и уверенные в своих возможностях девушки. Простым языком, то завести знакомство здесь было очень просто, главное не скромничать и завлечь внимание.
А если обобщить, на станции кипела «ночная» жизнь, а все занимались своими делами. Исключая спящего мозговитого, конечно же. Атмосфера ночных посиделок на «Востоке» была непередаваема. Все отдыхали, веселились и наслаждались жизнью, даже и не думая о работе и завтрашнем дне. Как будто они находились не посреди Антарктиды, а где-то на вечеринке в центре Москвы, а если заглядывать вдаль — то где-нибудь в Советском Союзе, в каком-нибудь условном юношеском пионерлагере, как раз в то время, на которое пришлось детство Валериана. Светлое и непорочное, которое сменилось светлым и нефильтрованным. Выражение для трезвенничества Валериана можно было бы и изменить, но смысла, в свою очередь, было мало. Родиться за более чем два десятка лет до краха одной из самых могущественных стран XX века, увидеть распад твоей Родины, поучаствовать в кровавой мясорубке, потерять обе ноги и при этом не тронуться рассудком — это заслуживает похвалы. Однако, те былые дни уже давно прошли. А на смену им, вскоре, должны будут прийти ещё более страшные дни, судя по прогнозам скептиков.
Валериан всегда был оптимистом, однако, смотря на то, во что превращается его страна и планета, грустные мысли сами по себе лезли в голову. Ладно, чего предаваться воспоминаниям? Жизнь ещё впереди. Возможно, впереди… Но тут, вечно неугомонный Зебрин «оживился».
— Хей, Снежок. — обратился Зебрин к Атласу. — А ты слышал легенду о местном призраке милицейского?
Тот, удивлённый неожиданной активностью Зёбры, монотонно проговорил: «Не-е-ет.»
— Лады, значит рассказываю. Эту легенду передавали из смены в смену, а лично мне оную рассказал Крестов. Мы его, кстати, ещё «Серым» кличем, просто говорю. Короче, цитирую:
«Алексей Совской был совершенно обычным полярником, обладающим необычной историей и печальным концом. Будучи милицейским, он столкнулся с предательством со стороны своей собственной страны. Мясорубка в Москве никогда не оставит его. Он видел, как танки били по тем, кого ещё несколько лет назад можно было поставить, как пример отъявленного патриотизма и любви к своей стране. Он не верил в то, что служа таким людям, он делает всё правильно. Алексей ушёл в самоволку, дабы узнать правду от мирных жителей, которая его поставила в шок. Он ушёл из Москвы навсегда, посвятив свою жизнь помощи другим людям. Его много раз пытались убить, но он продолжал гнуть свою линию. Он даже помогал раскапывать чёрный ящик, когда в 94-м году самолёт крушение потерпел… ты это знаешь, Снежок, вижу, что в истории подкован. Но долго там он не мог жить, из-за чего отправился сюда, в это царство льда. Он хотел там собраться со своими мыслями и успокоиться, но именно там он и встретил свою гибель. Сначала бригадирша, с которой он строил отношения, повесилась, а после… случился пожар. Именно он оборвал жизнь старого «Востока» и его жизнь заодно. Теперь его бесплотный дух слоняется по Антарктиде лишь с одной мыслью — «Завтрашний день может стать последним.»
Валериан слышал эту легенду уже раз сто, и она им воспринималась не более, как вымысел для запугивания новичков. Интересно, а какова была реакция Атласа? Он сидел с удивлённым и явно заворожённым лицом, а в его голове была лишь одна мысль — «Интересно, а существовал ли этот человек в реальности?». Однако, в чём он точно сомневаться не мог, так это в том, что никакой души уже не бродит по Антарктиде. Человек науки, в какой-то степени, не может подтверждать антинаучные гипотезы. Но Валериана это всё не интересовало до такой степени, что ему просто надоело находиться на этой вечеринке. Молча, но внутри себя проговаривая: «Чувак, эта вечеринка — отстой», Валериан встал со стула и направился в свою каюту, дабы там пришить новый номер и отправиться прямиком в царство сна.
— Ладно, ребят. Я пошёл спать. Удачи. — сказал Валериан, постепенно удаляясь из столовой. Из каюты Серого доносились странные звуки, однако, это уже было обычное дело для Валериана. У человека была своя комната, в которой он имел полное право творить любую бесовщину, которую захочет и которая не приведёт к самоповреждению, главное, чтобы к моменту следующей смены всё было прибрано и красиво. Даже несмотря на замотанность, Валериану предстояло сделать ещё одно дело — пришить новые номера на его куртку и кофту. Открыв дверь своей каюты, он пробежался глазами по комнате — действительно, на столе его ждал гордый номер и скромная кучка принадлежностей для его пришивания.
«Конечно, я не против номеров — дело автоматизации и всё такое, но такие номера… уже слишком. Да, разделение на классы удобное, да, помогает автоматизации процесса и сортировке… Но кто в здравом уме будет заменять своё имя и фамилию на этот набор цифр и букв? А может быть, это будет что-то на подобии цифрового паспорта? Да и лично мой номер, с этими двумя «трёхсотками» смотрится вполне себе неплохо. Но вот в армии мне за это никто «спасибо» не сказал, ибо груз 200, 300… Действительно, весело тут человеку с армейским опытом. Короче, хрен его знает, но сделать — надо. Хоть я даже и зашивать не умею, если говорить про материал моей куртки. Каким-то образом.»
Рядом с номером был обновлённый бейджик, заменить который — дело пяти секунд. Отшить старый и пришить новый, то же самое и с номером. А вот дело пяти минут, а может и пяти часов ждало впереди. Сняв куртку и подготовив место для проведения пришивания, Валериан еле как, пытаясь поборот сон, просунул нитку в иголку и начал пытаться… Скажем сразу — ничего не получилось. Он только лишь портил куртку и нашивку, пытаясь её пришить. Громко крича в бешенстве, он привлёк чьё-то внимание… За дверью послышались шаги, а после — стук в дверь. Ну всё, Валя, ты попал…
— Входите…
Дверь открылась, а в каюту вошёл, внезапно… Атлас!
— Чего пришёл? — кое-как оправляясь от вспышки гнева проговорил Валериан. — Вечеринка уже закончилась?
А тот словно был скован, не в состоянии произнести и слова, но всё же, дал ответ на вопрос Валериана.
— Ну-у… я услышал, что ты тут гневаешься, вот и решил помочь. Товарищи друг другу помогают!
Интересно, и откуда в Склифосовском столько уверенности и самоотдачи? Может, он действительно является большим, чем казалось на первый взгляд? Или может, он уже успел так крепко сдружиться с Валей? Немного успокоившись, Валериан вздохнул и указал на предмет своего гнева — куртку, нитку с иголкой и злосчастный номер. Склифосовский поначалу рассмеялся, но затем вновь впал в своё обычное состояние.
— Всего-то, из-за такой ерунды? Не трать свои нервные клетки, позволь мне.
Валериан был, мягко говоря, удивлён. Он что, ещё и вышивать умеет? Нет, ну точно — человек-мультитул. Мастерски схватив иглу, с огнём в глазах Атлас начал сшивать предплечье куртки и нашивку с номером. Делал он это настолько быстро, что Валериан даже и не поспевал за его движениями. Всё это было приправлено большой долей самоотдачи и, почему-то, заинтересованности в этом деле. Если это так, то было всего лишь два объяснения — либо он для Валериана больше, чем друг, либо же у него самого никогда не было друзей, а тут — такой шанс их завоевать. Первый вариант, естественно, отметаем, а значит, вероятнее всего, Валериан был первым другом в его жизни. Похвальный статус, прошу заметить. Пока Валериан думу думал, да репу чесал, Атлас уже закончил. Куртка выглядела опрятно, в отличие от тех попыток Валериана, которые можно было описать фразой «Как об стенку горох», а также ничуть не испортившаяся нашивка с номером.
— Вот и всё, и не надо было так психовать. — удивительно спокойно и по-доброму сказал Атлас. — Будет ещё подобные заминки — зови! Всегда рад помочь!
— Стой, амиго! — Валериан остановил беловолосого, потрепав за плечо. — А ты как так научился? Быстро, крыто, идеально практически!
— А… Мне этот… Серый помог, научил. А ты чего не умеешь? В армейке же вроде служил.
— Да я… относительный рукожоп в этом деле. Ничего не получается, всё на смарку!
— Аа-а-аа… — беловолосый понимающе вздохнул.
Улыбнувшись и подмигнув напоследок, медик вышел из комнаты, а Валериан остался в раздумьях. Повесив куртку на вешалку, выключив свет, Ледников лёг в кровать.
«Вот такой перфоманс действительно заставил меня задуматься о личности Атласа. Я даже теперь не отметаю никаких теорий, кроме самых бредовых, конечно же. Такой странный, закрытый и скромный человек показывал вечером себя уверенным, дружелюбным и прекрасным. Слишком резкая перемена темперамента, не находите? Нет, он точно что-то скрывает… И я намерен узнать, что!
Тем временем, прошёл уже один день от начала недели. Осталось семь дней до запуска «Урана», а следственно — и моего отъезда со станции. Как же я мечтаю вновь увидеть родную Россию. Увидеть мою любимую жену, своего сына. Обрадовать их фактом своего возвращения. Эх-х, Евгения… как же я скучаю по тебе. Моя единственная и любимая женщина. Я всегда буду о тебе помнить. И о сыне тоже. Феня… По папке, уверен, соскучился уже. Но ничего, всё будет хорошо. Я протерплю до конца смены и тогда вернусь. Главное, чтобы запуск прошёл хорошо, а там — и любые преграды не страшны. Я и не такое переживал… и не такое…»
