Полярное лето

      «На свете есть много вопросов, на которые мы хотим знать ответ. Например, почему мы живём? Какова наша цель в жизни? Почему овсяное печенье продают дороже, чем песочное? Я не философ, отнюдь — я слишком простой для таких вопросов. Если вы хотите что-то спросить, а может и поговорить, то идите к Валериану… от меня высоких мыслей вы не дождётесь. Но даже такого простака, как я, могут волновать «высокие вопросы». И один из них — что же такое жизнь?       Несомненно, жизнь — это определённо странное стечение обстоятельств, уникальное для каждого человека. Каждый проживает свою историю, будто участвует в съемках автобиографического фильма. Жизнь для всех нас становится бесконечной кинолентой про нас самих, которая кончается несомненно скоро и трагично — смертью. Но вот, какой жанр киноленты был бы про меня? Наверное, ни один из существующих жанров, пусть даже и придуманных или созданных с нуля, не сможет ёмко объединить всё то, что я пережил в этой жизни. Это преследовало меня с самого детства, ведь все читали на моём лице признаки дурных чувств, но, как писал Лермонтов, из-за этого они и появились. Я умел любить, да вот трескучая судьба вновь всё оборвала. Я хотел жить нормальной жизнью, да не смог — тоже виноват не я, а обстоятельства.       Меня всегда волновало то, что я не был хозяином своей жизни, своей собственной киноленты, отнюдь, был каким-то странным второстепенным персонажем, в которого автор вложил глубокий смысл, но который так и не поняли, оставив меня пылиться на задворках пожелтевших страниц. В жизни всё так и происходит, ведь для того, чтобы понять человека, уложить в своей голове его собственную суть, нужно чем-то жертвовать. Никто не любит чем-то жертвовать, это одно из правил современного мира. Да и я не умел, если бы не встретил одну даму, прямиком в городе с проникновенным морским бризом. Пожалуй, именно знакомство с новыми личностями и друзьями после побега от старой, полной мрака и крови жизни, и сделало меня таким, каким я являюсь сейчас. Я живу, а это, вроде, главное. Но живу без огонька, без искры… без цели к самой жизни. А жизнь, не имеющая смысла, ничем не хуже смерти — ты лишь продлеваешь страдания. Очень просто придумать героическую или печальную смерть, чем найти достойную цель к жизни. Ведь жизнь, эх-х, жизнь… Такая скоротечная и быстрая, что не в состоянии затормозить ни на секунду. Нам отведено здесь по-садистки мало времени, другого шанса не будет — ты умрёшь. Мы все умрём. Но как же именно умрём? А вот об этом я стараюсь не думать… ведь хочу жить. Даже когда передо мной будет выбор, умереть быстро или попытаться спастись из безвыходной ситуации, я обязательно выберу второе. Не в моём стиле… сдаваться. Но много ли смысла в моей жизни: в жизни, где нет огня? Где нет настоящих друзей и эмоций, давно оставшихся в городе морских волн? Где я — это калека собственной жизни, не знающий себя самого. Будто я сильно изменился, выкинул свою старую личину из себя, но люди этого не заметили, а она вернулась. Я не знаю, кто же я такой. Раньше всё было гораздо проще… теперь я — это лишь заложник собственного образа. И никто не потрудиться, чтобы узнать, кто же такой этот ваш… Зебрин.»       Зебрин любил отдыхать в Куполе. Конечно, его часто можно было встретить там, мирно сидящим на одной из скамеек в этом прекрасном искусственном парке, поросшим зеленью даже в условиях холодной Антарктиды. Были последние числа декабря — природа была особенно благосклонна к полярникам. Даже несмотря на шумный характер Максима, он был таким же человеком, как и все остальные — он тоже мог устать. В конце концов, несколько часов назад он развлекал публику и знакомил её с новичком на станции, а тут — вот так запросто провалиться в сон, даже без какого-либо ночного обхода станции. Атмосфера «Востока» после отбоя была непередаваема — практически все окна закрывались, дабы полярники могли почувствовать себя в умиротворяющей темноте, чтобы потом, хорошо выспавшись, встретить новый рабочий день. Каждому человеку был необходим здоровый сон, но к сожалению, Зебрин был явно не из таких. С виду любой скажет, что у этого рыжебородого весельчака вместо сердца пламенный мотор, настолько он любил показать себя перед публикой. Но даже таким энергичным людям надо было отдыхать. Максим уже знал свой фаворит — Купол. То место, где каждый полярник мог почувствовать кусочек Большой земли…       Что характерно, так это то, что в Куполе не отключали свет. Это застланное травой место, находившееся среди снежных пустынь и огораживаемое стеклом, всегда было подвластно лишь воле Антарктиды. Шла полярная ночь — всё погружалось во тьму, а если полярный день, то все шесть месяцев там было солнечно. Сейчас был декабрь, а это значит, что была пора полярного дна. Пока в остальной станции была кромешная ночная тьма, здесь, в одиноком куполе, разделяя прекрасное со статуей Беллинсгаузена и прекрасным дубом, Зебрин смотрел на бескрайные снежные степи и далёкие горы Антарктиды. Более не чувствовалось никаких головных болей от постоянных вечеринок и шума, теперь лишь проникновенная тишина и бескрайний вид снежных степей. Словно сломанный кинескоп, картина, казалось, застыла на всей станции — все спали. Лишь Зебрин был тем, кто наслаждался прекрасным. Но длилось это не слишком долго, ведь лишь на секунду закрыв глаза, Максим мирно заснул, сидя на скамейке…       «Меня по кубикам строило общество. То общество, где я живу. Меня построили, но не перестраивали — я остался таким, каким и был, просто с нагромождением новых деталей и привычек, абсолютно несуразное нечто, которое лишь самый отважный осмелиться назвать «человеком». Но если говорить про того, кто именно строил… я всё ещё вспоминаю момент, когда в моём сердце горело пламя жизни, а не как сейчас — лишь слабая свеча, подчиняющаяся моему горелому образу.       Я тогда как раз бросил работу криминалиста… это был ужас. Я… не хочу вспоминать о том, что видел там. Из-за этого я решил поехать куда-нибудь, чтобы не поскорее забыть то, что видел. То было пусть и частью моей биографии, но той, которой я хотел поскорее забыть. Забыть и более никогда не вспоминать, закинув на антресоли, к которым я по случайным течениям обстоятельств потерял ключ. И тогда я, рассекая по Владивостоку на своём красном мопеде, заприметил объявление о типичных «рокерских муравейниках», как я их сам называю. Афиша была простой, но одновременно и завлекающей — на переднем плане был, вероятнее всего, артист-хедлайнер, вверху — название концерта, а внизу — полный список всех участвовавших групп. Да-да, это те самые выступления где-то в ночных подпольных клубах, куда не принято являться трезвым. Мне тогда резко не хватало общения с реальными людьми. Конечно, у меня всё ещё был Валериан, но… он уже тогда был слишком отстранённым от меня, вероятно, из-за старых обид на нашей совместной нелёгкой работе. Да и я нуждался в свежей крови, в новых знакомствах…       Я зашёл в клуб, который сразу отдавал стереотипичностью проводимых здесь вечеринок. В воздухе витал стойкий запах хмеля и дешёвого курева, а повсюду можно было заметить снующихся туда-сюда парочек, да и просто одиноких, как я, людей. Но вот, концертная программа началась. Если честно, то ни один из выступающих мне не запомнился… даже тот самый хедлайнер, задорно прыгающий на сцене со своей гитарой, одновременно исполняя вместе со своей группой какую-то странную песню про любовь. Ха, любовь… какое странное чувство, что когда-то было мне знакомо, но теперь потерялось в гуще неопределённостей и странных границ. Никто мне не запомнился… кроме одной группы. Солистка, гитаристка, барабанщик и клавишник. Нет, они запомнились мне далеко не хорошей игрой или заедающей песней, наоборот… ужасный звук и рассинхрон, режущий уши. Порой мне казалось, что это было сделано так специально — нойз, все дела… но нет. Они были настолько дилетантами, что хотелось не просто плакать, а рыдать так, что вместо Владивостока возникла бы новая Венеция. И вот, ужасная гитара с налепленным красным солнцем отпела свою последнюю партию, а это значит, что их выступление, на котором гордо развевались имперские флаги, было завершено. На удивление, нашлись даже фанаты… подобного, но вместо зовов остаться на бис… пришли гости в погонах. Солистка, будто ошпаренная, побросала всё, лишь бы удрать от полиции — я сделал то же самое. Уже и позабыв о том случае, я направился в бар, а там… и встретил её. Эту солистку с крашенными чёрными волосами и некоторыми жёлтыми прядями, по лбу которой текли свежие капельки пота, что всё ещё пыталась восстановить дыхание после долгого бега. Она села со мной за один столик, а там и развязался диалог… Естественно, не обошлось без кружки сидра. Эх-х, ведь неплохая история знакомства?       Жаль, что она — лишь переходный этап в моей жизни. Несомненно интересная девушка, которую… я больше не хочу видеть. Вместе с пламенным шрамом она навсегда изменилась, как и я… Она сейчас на станции, но… у нас с ней теперь натянутые отношения. Та бурная ночь, бывшие обиды… теперь и яйца выеденного не стоят. В конце концов, я слышал, что она положила глаз на Валериана… что-ж, флаг ей в руки. А сейчас, я не хочу расплываться в иллюзиях любви, ведь прежде всего мне надо разобраться в самом себе.»       Зебрина ослепила странная вспышка, а после ещё несколько таких. Раскрыв глаза и пробудившись от внезапно нахлынувшего сна, вперемешку с воспоминаниями, тот увидел перед собой огромный объектив камеры. Повсюду никого не было, всё тот же Купол, но камера явно не могла появиться по собственному хотению. И тут, чуть отодвинув камеру, возникла странная фигура. Зебрин, убирая со своего лица длинные рыжие волосы и всё ещё просыпаясь, не мог разглядеть внезапного гостя. Фигура протянула руку, явно приветствуя спящего полярника.       — П-приветствую, а вы… Зебрин, да? — сказал неуверенный женский голосок рядом с ним.       Лишь тогда Максим соизволил нормально раскрыть глаза и посмотреть на гостью. Чуть привстав, Зебрин увидел перед собой совсем молодую девушку — лет двадцать, не больше. Одета она была слегка официально, ведь обычно офисную одежду простые «трёхсотники» носить не хотели. Исключение составлял, наверное, Валериан — у него в закромах много пальто с длинным подолом. На чёрном пиджаке было несколько оранжевых полос, так эффектно сочетавшихся с белой рубашкой и чёрной юбкой-карандашом. Девушка выглядела слишком официально, о чём и сказал Зебрин.       — Дамочка, а куда вы так вырядились? Таблицы составлять или проводить «официальные встречи» с начальством?       Та отреагировала смущённым молчанием, прижимая камеру к себе.       — Не надо быть такой смущённой, милочка. Здесь все свои, будьте проще — люди к вам подтянутся. Как вы видите, я пользуюсь этим принципом уже давно!       Та достала блокнот и что-то быстро записала на листочке, а после перешла от сути к делу.       — Раз вы Зебрин, то… ох-х, дурная голова! Я даже забыла представиться! — та чуть запаниковала, но быстро взяла себя в руки, чуть сверкая неестественными жёлто-золотистыми глазами. — Меня зовут Снежана! Снежана Котсова, рада знакомству!       — И кем же вы будете, Снежана? У нас, на станции, много ролей — можете выбрать любую, я вам разрешаю.       Зебрин самодовольно посмеялся, а после, положив свою руку на плечо девушки и несколько раз похлопав, сказал:       — Так что же вам нужно?       — Я — одна из репортёрш, у нашей команды есть цель — снять фильм про вашу станцию. Раз уж я приехала пораньше, а остальные всё ещё в пути, то думаю, что можно заснять несколько фрагментов с интервью. Вы… не против? Зебрин хмыкнул, а после ответил ухмыляющимся кивком. В ответ, Снежана поставила камеру на штатив, а после кратких настроек, произнесла…

— Свет, камера… мотор!

      — И так, просто для формальности, как вас зовут?       — Меня зовут Максим Петрович Зебрин, обыкновенный «трёхсотый» на «Востоке», который знаю практически вдоль и поперёк.       Снежана метала глазками по комнате, в попытках найти ещё темы для расспросов. Видно, что она непрофессионал, из-за чего её слова о бытие репортёршей звучали слегка натянуто. Наконец, её взгляд зацепился за одну отличительную черту Максима — густую рыжую бороду и такие же длинные волосы, собранные в пучок на затылке.       — У вас… д-длинная борода. И н-нас…       — Это я знаю, живу ведь с ней! — парировал Зебрин, выходя из кадра. — А вот вам недостаёт учения и чувства уверенности. Давайте лучше… перезапишем. Составьте сразу же список вопросов, а дальше, я уверен, что всё пойдёт как по маслу!       «Признаюсь, я не профи в отношениях с девушками… но почему-то роль мотиватора в таких моментах всегда достаётся именно мне. Будто сама судьба издевается надо мной, говоря: «Посмотрите, какой он жалкий! Давайте взвалим на него то, что определённо ему не понравится!», но дело даже не в этом… дело в том, что я более не хочу разговаривать с девушками далее простых приветствий. Вообще. Нет, я не сексист — просто именно в бытие с девушкой вместе родилось то жгучее чувство, которое я называю «любовью» и которое нанесло мне глубокую ножевую рану в самое сердце. В сердце неопределившегося человека, стоящего на распутье, где каждый вариант приведёт к неизбежной бездне, только с разным временем полёта вниз. Мне всегда трудно начать разговор с девушкой, ведь я боюсь, что повторится история с той самой солисткой из незнакомой мне группы… надеюсь, что я смогу преодолеть свои собственные пороки, свою лживость самому себе, свою мерзость… мерзость, которую я называю своей собственной душой. Сотканная из тысяч лоскутов, напоминающая Австро-Венгрию в худшие годы, она не выдерживает никакой критики, ведь душой даже не является — лишь пародией на душу, сделанной из запчастей разбитых мечт, надежд и сердец.»       — Так, готовы? Свет, камера… мотор!       Зебрин кивнул, встал в кадр и в своей шутливой манере глупо помахал в камеру.       — Просто для формальности, как вас зовут?       — Максим Зебрин, для младших — Максим Петрович, а для своих — Зёбра.       «Ладно, пора всё забыть — время пуститься в отрыв!»       Зебрин, засверкав белоснежными зубами и скривив самоуверенную ухмылку, поправил свою шевелюру — если ему надо было выступать перед публикой или камерой, то он был неотразим.       — Судя по всему, у вас достаточно времени и денег для того, чтобы поддерживать подобное состояние бороды и волос.       Максим рассмеялся, ровно до такой степени, чтобы воображаемая публика восприняла его реакцию, как вполне реалистичную, но в то же время и эффектную.       — Денег и времени достаточно, не волнуйтесь за мой бюджет! Если отдельно выделять эти ваши дребеденьги, то полярничество, знаете ли, не зря стало в последнее время невероятно популярно. Здесь крутятся большие деньги, малыши! — Зебрин, широко расставивший руки, много раз бывший на различных подобных «шоу» и интервью, особенно после окончания работы в криминалистике, точно знал, как вести себя перед публикой. — А времени… времени тоже достаточно. Мы ведь, хочу напомнить, не последние в иерархии проекта!       — А на какой же вы тогда ступени? — спросила репортёрша.       — У нас на станции есть система «сотых», начиная от «четырёхсотых» и заканчивая, непосредственно, «сотыми» — это в порядке увеличения полномочий и важности в проекте. И мы, «трёхсотые» — основной контингент станции, в праве управлять «четырёхсотыми» — вот у нас и времени побольше. Есть те, кто этим злоупотребляет, а есть и те, кто вообще не хочет использовать, хе… «крепостной» труд. Например, тот же самый… Валериан. Он у нас немного, но местная знаменитость.       — Расскажите о нём подробнее… об этом «Валериане».       Зебрин расставил руки вокруг себя и начал непроизвольно кружиться, показывая всю мощь и величие Купола, в котором они и находились. Глаз цеплялся за разные вещи: то за сегментированное стекло, не пропускающее холод с улицы, то за величественный памятник Беллинсгаузену и стоящий прямо за ним глобус, то за тот факт, что в Антарктиде, хоть и в зоне Купола, теперь можно было увидеть зелёную траву и величественный, пусть и безлиственный дуб.       — Именно благодаря ему мы стоим сейчас не на морозе, а в тепле, а за нами терпеливо, будто древний голем, наблюдает Беллинсгаузен. Именно Валериан и ответственен за проектирование Купола, совместно с ещё одним человеком — Косовским. Тот парень скромный, пусть и работающий с утра до ночи. А вообще, чего рассказывать — давайте я вам всё покажу!       Радостный Максим побежал в шлюз бригады У14…       — Станция у нас, если это так можно сказать, «подковообразная». Всё исходит от центрального здания, мы его ещё «Авангардом» называем. От него исходят два отсека, оба — под бригадные помещение, вторые отсеки всегда представляют собой жилые зоны и сопряжены с Куполом. Сзади семиэтажного основного здания, где, кстати, располагается научный состав, есть три метеорологических башни. Как-никак, «Восток» в общем проекте ответственен как раз за прогнозирование и химическую часть проекта.       Говорил Зебрин быстро, да так быстро, что даже самые скорострельные пулемёты обзавидовались и расплавили свои стволы в попытках добиться такого же соотношения слов в секунду, как в речитативе этого рыжего бородача. Он показывал многое чего из внутреннего убранства: и многообразие инструментов на пару с местным автопромом в гаражах, и ровные ряды кают-ячеек в жилых зонах бригадных помещений, немного поснимали видов со смотровой площадки на высоких этажах центрального здания. Зебрин даже посоветовал заглянуть к «кротовским» бригадам, РФ267 и ПУ224, которые занимаются раскопками и преимущественно состоят из «четырёхсотых». И всё это время, Максим, позабывши о своих моральных скитаниях, играл на камеру — мастерски описывал происходящее своим чуть прерывистым и быстрым, но столь же бархатным голосом, добавлял остроты и шуток, да и просто чувствовал себя, как в своей тарелке.       — С-спасибо! — Снежана выключила запись на камере, а после удивилась, как не торопясь, разговаривая с этим человеком, вышел уже час.       — И вам спасибо, пора бы и честь знать!       Зёбра, выполнив свой долг, как несравненного и незаменимого ведущего, отправился дальше скитаться по «Востоку», пока краешком уха не услышал знакомый голос-баритон и совместную с ним гитарную игру где-то в столовой…

— Браво, голубки… браво. Несравненно хорошая игра… … а теперь я нанесу им визит вежливости!