Полярное лето

      « … Наконец, страдания окончились. Я простился с жестоким миром. Этот выстрел стал для меня последним. То, что было раньше теперь не имеет значения. Эти земные проблемы теперь для меня лишь старые воспоминания, киноплёнка, что можно много раз крутить у себя в голове, вспоминая события былых лет, но при этом не получая новых эмоций — лишь терзания за старые действия. Все живое неизбежно течёт по реке жизни и в конце концов падает в смертельный водопад, после которого, разбиваясь о камни, душе предстоит обуздать бесконечный покой тихих прибрежных вод. Неумолимый поток жизни, который с треском тебя разбивает о камни…       Я любил философию, хоть и считаю её лженаукой. Однако, иногда хочется просто забыть факты и доверится своему сердцу, своей душе. Доверится лишь своему разуму, отбросив известные истины. Просто побыть в своём несуществующем мирке. Реальность никогда не бывает той, какой ты хочешь её видеть. Она самостоятельна и самобытна, ведь складывается из действий всех людей, а в этой огромной машине мироздания простой индивид — это лишь шестерёнка, если не болтик или гайка. Разница лишь в том, что если механизм потеряет одну составную часть, пусть даже и самую незначительную, он перестанет работать с должной эффективностью, а в большом мире всем будет всё равно на определённого человека, если он что-то из себя не представляет. Вот так и живём — пытаемся достичь Олимпа, прокладывая себе тропу из других людей. Такова жизнь, таков путь, такова наша стратегия.       Снова этот столп света… Очередные воспоминания или иллюзия этих силуэтов? Куда я на этот раз прибуду? Чечня? Те запылённые руины бесконечного города? А может, что-то новенькое? Этот вопрос терзал меня больше всего. Что же будет дальше? Он сказал, что покажет мне что-то. Что-то, что заставит меня убедиться в том, что это «спасение» — не чушь.       Так бы я и продолжал блуждание в темноте, если бы не звуки… артиллерии? Я вмиг раскрыл свои глаза и оказался… в своей собственной квартире? Где станция или на крайняк Пустота? Интересно, с чего бы этому существу телепортировать меня в родной город, где я был рождён и вырос, проживая в нём всю свою противоречивую жизнь? Я, конечно, хотел вернуться и всё такое, но… не сейчас. Если раньше я хотел всеми средствами убежать от этой станции, то теперь она меня наоборот манила своими загадками и даже личностями. Я не думал, что после того, как установил себе определённый круг общения, смогу завести себе ещё одного друга. Не думал, что мы с Атласом сможем так сильно сдружиться всего лишь за три неполных дня. Хотя, говорят, что начало монументальной дружбы должно быть резким и быстрым. Но что-то определённо тянуло меня к этому пареньку, а если быть точнее, то его загадочная личность… Так, не время размусоливать самому себе, почему я привязался к нему! Надо узнать, что происходит.       И всё же, это была моя квартира. Квартира, где жил со своим сыном и… женой. В которую я подолгу не возвращался, даже ещё до того, как я начал увлекаться полярными экспедициями, во время моей работы частным детективом. Но, оглянув квартиру, можно было заметить, что никого нет. Квартира выглядела пустой и серой, а её состояние было более потрёпанным, чем я её помню. Что-то неладное. Везде была пыль и паутина, а в моей комнате творился самый настоящий бардак. И лишь звуки артиллерии мне не давали покоя, напоминая о военных буднях. Я не смог на них заострить внимание, когда только очнулся, но сейчас, заглянув в окно, я увидел необычный пейзаж.       С виду — ночной российский городок. Хрущёвки, в которых горит свет жизни. Или не горит, зависит от того, спят ли жильцы ячейки или нет. Простые бетонные муравейники, в которых души больше, чем в каких-нибудь особняках или одноэтажных домиках. А ещё в них больше трещин, тараканов, стены тонкие, потолки часто протекают… Однако, смотрится сей пейзаж действительно по-родному. Ночная гладь, разрезаемая оконным и фонарным светом. А в данном случае, не только светом…       Взглянув вдаль, меня охватила паника. Работающая артиллерия громыхала, изредка останавливаясь на перезарядку. Это происходило где-то вдали, на окраинах города, но звук ковровых бомбардировок и залпового огня доносился и до центра. Что вообще происходит?! Это очередная иллюзия, будущее или вообще что? В моей комнате должен быть работающий компьютер, надо было им сперва и воспользоваться.       Однако, информация меня не обнадёжила. Год — двадцатый, последние новости то и дело трубят о начале гражданской войны, очаги которой зародились ещё в Сибири, в года так десятые. Параллельно, в новостях были статьи о том, что Новосибирск, долгое время проводивший внезапную для всех политику радиомолчания ещё с восьмидесятых годов, наконец, вышел на связь. Смущало и то, что на компьютере была открыта вкладка с каким-то «телефоном доверия», а также переписка с оператором. Последнее сообщение было отправлено с этого аккаунта — «Спасибо за помощь, удачи». Нет, это точно не может быть наша реальность! Это лишь очередная иллюзия! Так, спокойно… Надо найти выход.       Я оглядел комнату, и единственная вещь, что привлекла моё внимание — табуретка. Нет, не стоит об этом думать — «черешней» я стать ещё не хотел, тем более в запасе не было верёвки, а вот для чего табурет пригодился бы, так это для того, чтобы добраться до полки с чем-то интересным.       Этой вещью оказалась фотография в потресканной раме. Вынув фотографию и рассмотрев её, обрывки информации соединялись в единые куски, а куски — в полноценную историю. Эта фотография — совместная, сделана в Антарктиде. На ней изображены все: и чуть сероватый Крестов, и как всегда позитивный бородач Зебрин. Косовский, вон, стоял рядом под ручку с неизвестной женщиной. Я был в центре этой фотографии. Обычная совместная фотография, ничего более. Так бы я сказал, если не факт того, что все они зачёркнуты. На их лицах были чёрные кресты, нарисованные, предположительно, маркером. Также, рядом со мной, по другой бок от Зебрина, стояла неизвестная девушка с белоснежными волосами и невысоким ростом, а её лицо до боли напоминало мне какое-то пылающее воспоминание из бурной молодости. Все зачёркнуты, кроме меня. И, как ни странно, Атласа. Потому что его не было на этой фотографии. Сколько я бы не пытался его найти — всё бестолку. Его здесь не было. Зная жестокость и иронию реальности, могу предположить, что в этой… таймлайне? Руте? Вселенной? Как вообще называется понятие, которое означает подобные развилки?! Ладно, вернёмся к мыслям. Могу предположить, что он не дожил до этой фотографии. И судя по крестикам, у других судьба похожая. Ну, или он просто изменился до неузнаваемости — сменил гардероб, перекрасился из белоснежного и прочее. Хотя, и то было маловероятно… Скорее всего, умер.       На полке ещё было одно фото — фото моей семьи. Моя жена, мой сын и, наконец, я, собственной персоной. Новогодняя фотография, датируемая семнадцатым годом… И все они также закрашены этими крестами… Господи, только не опять, только не опять…! Я и так пережил это однажды, не надо, нет, нет…! НЕТ! Так, спокойно… всё хорошо, всё… н-нормально. Фух.       Ещё порывшись на полке, я нашёл кучу всякой мишуры — различные фигурки, аксессуары, даже часы в латунном корпусе. Рядом со шкафом стояло застеклённое хранилище сервиза, которое перетекало в полки. А ещё я обнаружил странные предметы, очень странные. Первый предмет — ярко-голубой шарф, порванный на одном из концов. Я не помню, чтобы носил такое. У меня была идея о какой-то «памятной вещи», которую мне оставил какой-нибудь полярник. И эта теория подкрепилась более интересной вещицей, что лежала рядом — странный металлический прибор, более напоминавший наголовный визор. Причём, именно наголовный, а не нашлемный. Тускло поблёскивая в лучах старой лампы, он привносил хоть какую-то живость в эту бездушную серую комнату. Парадоксально, что механический имплант был живее, чем всё остальное в этой комнате, даже фотографии. На разрушенном корпусе красовалась надпись «Имплант глазной индивидуальный», модель «Бархан», компания — «ШокВолна»… Хотя, стойте… Я её помню! Она занимается изучением в области приживления имплантов или прочих механических частей тела к живому организму. Да и как её не помнить, если благодаря их технологиями я обрёл возможность снова ходить! Однако, судя по виду глазного импланта, его хозяину эта «технологичность» не помогла. Рядом с надписью был некий номер, «94». Что интересно, сам визор, по краткому описанию, специально создан по заказу оперативника, что принимает участие в проекте «Уран». Сам имплант, кстати, был монокулярным — вместо двух линз тут был один мощный окуляр. Интересно, если бы он был починен, то какие преимущества он давал, по сравнению с обычным глазом? Но судя по состоянию прибора, судьбе его хозяина не позавидуешь.       Порыскав глазами по полке, я увидел ещё три фотографии. На них была изображена та самая девушка, которая была на той. Миловидная внешность, смешанная с белыми волосами и белоснежной кожей. Плюсом, в комплекте шли серые глаза. Или, точнее быть, один глаз. На данной фотографии — уж точно. Как и остальные, сделаны летом. В глаза бросается вторая из этой коллекции, где эта девушка, покрасив волосы в красный, нарядилась в комиссара НКВД. Фуражка — в комплекте, а вместо внезапно отсутствующего глаза была повязка, на которой был изображён символ коммунизма и бесконечной борьбы против капитализма — серп и молот. Эта девушка мне казалось подозрительно знакомой. Да и её параллели с Атласом можно было заметить невооружённым глазом. Первая фотография показывает её с триколором на флагштоке, сама она была одета в деловой костюм. Третья же показывает то, как она, нарядившись в форму Корниловцев, позирует на фоне памятника. Причём, на её рукаве была повязка с имперским флагом, а на её чёрной глазной повязке можно было увидеть двуглавого орла. Скорее всего, это был её образ… Политический кавардак. Единственное, что приходит в голову. Атласа из моей вселенной и эту девушку явно что-то связывает. Однако, даже при самых безумных теориях, белобрысый из моей вселенной никогда бы так не поступил. Он к истории относится с трепетом и с уважением.       Ещё раз выглянув в окно, можно было видеть суетившихся граждан, несмотря на то, что это была глубокая зимняя ночь под аккордом артиллерии. Город залповых огней…       Я решился действовать дальше — находить зацепки и информацию, что поможет мне понять сущность этих аномалий или мира! И таковой вещью стал мой дневник — я точно знаю, что он сохранился. У меня рука бы не поднялась уничтожить такие рукописи!       Порывшись в шкафу, я таки обнаружил дневник. Ещё более потрёпанный, чем в моей реальности. Открыв его, я сразу пролистал. Запись за январь прошлого года… Видимо, давно им не занимались… «Зебрин убит, остался я. Ненадолго». На странице была видна засохшая кровь, а в ванной был найден кухонный нож. Даже представить страшно… Хотя, я подобное уже видел. В пустоте. Я решил перелистать на запись третьего дня последней недели перед запуском. У меня был соблазн посмотреть и остальные, но они, как назло, либо зачёркнуты, либо вырваны. Запись за третий день… такая же. Я писал точно такую же, в своей реальности. Однако, тут она была дописана.       «… Я не успел. Крестов умер. Вскрылся. Прости меня, хоть ты уже этого и не слышишь. Я тварь, трус и предатель. И нет мне прощения.»       С этого момента, писательский стиль ограничивался лишь короткими предложениями с констатацией фактов. Видать, это событие нехило повлияло на психику здешнего Валериана. Стоп… «здешнего Валериана»? Не значит ли это то, что… нет, это всё бред. Никакая это не «параллельная реальность», а просто иллюзия Пустоты. Но всё же, не хотел, чтобы такая реальность случалась со мной. Надо внимательно следить за Мишей. Я должен его спасти. Не только ради своего будущего, но и ради будущего всей нашей дружеской компании. Я не могу позволить ему сделать то, что он сделал здесь.       После осознания этой мысли, сзади меня послышался тихий шёпот. Но это были не вторящие голоса. Это был тот силуэт, что часто встречал меня в пустоте и тот, что отправил меня в эту реальность. «Молодец.» — монотонно сказал он. И вновь, зрение начало размываться. Я уже понял, что не погиб — иначе, мне бы не показали последствия моих решений. Это было уроком, который я не мог позволить себе пропустить его мимо ушей. Темнота заволокла зрение, а гадкий больничный свет заставлял просыпаться. На этот раз, уже в своей реальности…»       — Слава Богу, Валериан! Очнулся, живой! Живой, родненький!       Высокий и звонкий голос медика вывел Валериана из пустотных размышлений, опустив снова на уровень реального мира. Ещё даже не открыв глаза, он почувствовал прикосновения — его за плечо трепал Атлас, а судя по его голосу — счастливый Атлас. Но, что же могло стать причиной такой радости? Валериан пытался вспомнить, а мозг, как назло, не хотел этого вспоминать. Но лишь открыв глаза, он понял, из-за чего к нему было такое отношение. Быть точнее, открыл он лишь один глаз.       Яркий больничный свет бил прямо в правый глаз Валериана, который, соответственно, остался цел. Мутные силуэты, что стояли вокруг, напоминали полярников и медработников, а самый близкий, что и сидел рядом с полярником, был Атласом. Даже через мутное зрение, которое ему досталось ещё в годы юности, он мог увидеть его искренние эмоции — он был безумно счастлив. Счастлив, что его друг остался жив. Валериан попытался раскрыть и второй глаз, однако, его обожгла секундная вспышка боли. Схватившись за голову и попытавшись утихомирить боль, Валериан попытался встать, однако, был остановлен Атласом. Тот остановил паникующего полярника и успокоил его, а после начал объяснять, что с ним случилось. Но для начала…       — Держи!       Склифосовский передал Валериану его починенные, если так можно было выразиться, очки.       — Они слетели с тебя. Дужка сломалась, пришлось подклеить. Мостик — тоже. Левая линза была разбита, замены не было — довольствуйся синим полотном. Ну, а если не так — на что нам тогда старая добрая изолента?       Действительно — очки были сломаны в нескольких местах. У дужки был разлом, который сходил на нет благодаря мастерству Атласа в управлении с ножницами и изолентой. Также, подобным склеиваниям подверглись левая линза, что была бесповоротно уничтожена, а также мостик очков, скорее всего, сломавшийся из-за давления.       — Не зря говорят, что изолента прочнее титана! Ею можно захреначить и апгрейд, и ремонт! Всё — синей изолентой!       С лица беловолосого не сходила улыбка истинной радости, а также небольшого хвастовства — очки были восстановлены довольно-таки неплохо, особенно беря в расчёт те материалы, что находились у него под рукой. Очки были впору, не жали, а на потерю левой линзы было уже, мягко говоря, плевать. Примерив очки, окружение будто заиграло новыми красками — всё вновь стало чётким, как и прежде. Поморгав оставшимся глазом и чутка привыкнув к больничному свету, Валериан сел на койку, пододвинулся ближе к Атласу и начал слушать дальше. Тот снял с Ледникова очки, а после, достав ножницы, срезал старую повязку. На минуту удалившись в другое помещение, беловолосый вернулся уже с новой порцией марли, быстро завязав новую повязку для Валериана, а после отдал очки. Лишь удостоверившись, что пациент приведён в порядок, Атлас продолжил разговор.       — Так вот… После того, как Кошко свихнулся, помнишь ведь, да?       Напрячь память для Валериана сейчас было равноценно согласиться на бесплатную головную боль, но да — это он помнил.       — Пуля, что летела в тебя, должна была быть фатальной, но очки, конкретнее — левая линза, приняли на себя основной удар, ограничив скорость пули. Как итог — попадание не фатально, но оно лишило тебя левого глаза, а плюсом — сломало очки. Ты отключился из-за шока, мы еле как остановили кровотечение, а также наложили повязку. Глаз… пришлось удалить, так что могут быть фантомные боли. Не трогай лишний раз, хорошо?       При этом, всё сопровождалось активной жестикуляцией, а сам Снежок показывал на себе, куда попала пуля.       — Знаешь, я человек не суеверный, — начал Валериан, — но была такая армейская традиция, даже примета — покажешь на себе, куда ранили — жди беды. Да и вообще, армейские знаки то и дело преследуют меня. Я всё ещё не могу отделаться от аналогий между «двухсотыми» и грузом 200. Наверняка знаешь, что это такое.       Снежок молча кивнул. Название было действительно глупое, тем более — для бывшего солдата. Однако, кому же жаловаться? Верно — никому. Один простой полярник ничего не решит, пусть даже и проблемой было такое двусмысленное название.       Но Валериана вдруг осенило. Если он здесь, с простреленным глазом, то…       — А-атлас… — Валериан повернулся к своему другу, говоря чуть дрожащим голосом. — Но… если я здесь, то…       Валериан пытался напрячь память. Воспоминания сливались в единую густую массу, а выделить из них что-то цельное не представлялось возможным. Но, вдруг…       — Что стало с Кошко?       Медик заметно погрустнел в лице. И даже по его глазам можно было понять, что дела идут наихудшим из возможных сценариев. Тот порылся в своей в своей сумке, а затем — достал из неё серую шляпу.       — Я хотел тебе об этом сказать, но… прямо с порога, то он мёртв.       Без лишних слов, Атлас передал шляпу Валериану. На ней всё ещё была застывшая кровь, а отверстие в полях, что оставила от себя пуля после выстрела, всё ещё не было каким-либо образом зашито — шляпа в первозданном виде. Но Валериан не мог смотреть на неё, ведь для него это был символ его личной неудачи. Может, он и не виноват в этом, но, может, он бы мог остановить его на пути к правде. Но он лишь слепо следовал своему зову, забыв о других. И не зря говорили, что нужно быть готовым к непредвиденным последствиям своих действий. Была у Валериана одна черта — он быстро свыкался со смертью. Там, где люди ещё неделями будут горевать, он бы смирился с этим за день-два. И эта смерть исключением не была, но это была первая, в которой он, пусть и косвенно, но виноват.       Это было ещё одно доказательство, что тут всё не так просто. Может, Кошко и просто свихнулся, но нет… Это было бы слишком просто для такой ситуации. Он говорил про Пустоту. В его глазах можно было различить ту самую хаотичную и пустую одновременно природу этого загадочного пространства. Она была точно с этим как-то связана, если сама не управляла им. А самая простая теория гласит, что он не выдержал пребывания в ней. Сам пошёл за ответами, но не выдержал. И ведь Валериан тоже мог быть таким же, а на его месте мог бы горевать Атлас, сжимая куртку Ледникова.       — Отнеси её к владельцу. Я не имею право распоряжаться этой вещью…       Медик взял шляпу и посмотрел на полярника взглядом, что был полон понимания и сожаления. Смерть — это всегда тяжело, даже в такой ситуации. Прошло полчаса, а Атлас вернулся. Долго не собираясь заводить диалог, они просто сидели. Думали о ситуации, в которую они попали. И что же делать дальше…       «А может, мне и совсем не нужна эта тайна? Может, оставить всё как оно есть? Не лезть в мистику, а просто… не знаю, перевестись в другую бригаду? Забыть о своём прошлом? Хотя… Они положили на меня свой пустотный глаз уже с тех времён, как я начал продвигаться к своей истине. И они меня точно не оставят. И даже если я умру, то умру с осознанием того, что я попытался, а не пустил всё на самотёк.»       И как только оба отошли от небольшого, хоть и предвиденного шока, Атлас молча достал из своей наплечной потрёпанной годами сумки малое зеркальце в серой оправе и протянул его Валериану. Изменений практически не было, кроме заспанного лица, сломанных очков и главного мастодонта, что бросился в глаза — бинтовой повязки на диаметр лица, диагональю проходящая как раз на том месте, где должна быть глазница. В дополнение — раздражение на непокрытой коже около места ранения. А ещё неаккуратная небритость и лохматость вьющихся каштановых волос, которым Валериан сам удивился. Надо когда-нибудь привести самого себя в порядок, не так ли?       — Знаешь, друг мой, — Валериан обратился к Атласу, — мне кажется, что меня уже ничем не удивить.       «Хотя, я нагло врал. Меня ещё было чем удивить. Меня всё ещё напрягала эта схожесть между той девушкой и Атласом. Возможно, просто совпадение, но вдруг это какой-то намёк? Так или иначе, танцуем от данных, что у нас есть. Раз Крестов, в той вселенной, умер в третий день, значит, та фотография была сделана во второй. В копилку к этой теории идёт тот факт, что на ней есть Косовский, который в первый день особо не появлялся, как и на третий. На той фотографии у девушки целый глаз, а значит она его потеряла позже. Также, именно во второй день Склиф предлагал нам сфотографироваться. Значит, что та девушка потеряла свой глаз в третий день, вместо предполагаемого Валериана, как в моей реальности. Следственно, она намного больше связана с Атласом. Но каким образом? Загадка, м-да… Хотя, отрицать существование настолько альтернативных вселенных тоже нельзя. У нас Атлас это Атлас, волноваться не стоит.»       — Сплюнь! — ответил беловолосый, негромко рассмеявшись. Его голос действительно кажется милее, чем в те моменты, когда он сам по себе. — А вообще, вставай, ты слишком много раз бывал здесь за день!       — Что верно, то… — не успел Валериан закончить свою мысль, как попытавшись встать, упал. Интересно, из-за чего же? Неужели, опять протез заклинил?       Чуть вздрогнув в момент неудачного приземления, Атлас изо всех сил поднял Валериана, поставил его на металлические ноги и попытался уравновесить. Главное, что лицо Валериана, а также его очки остались в целости и сохранности.       — Забыл сказать… пропажа твоего глаза не прошла для организма без последствий.       — Зажигай, — вздохнув и отряхнувшись, произнёс Валериан, — неужели потеряю и второй? Буду тогда двойным пиратом, йо-хо-хо и якорь мне в бухту!       — Возможно, но это в списке вторичных последствий. В списке первичных — теперь ты потерял около 30 градусов общего горизонтального зрения, а также у тебя будут нарушения восприятия глубины, что ты уже доказал, свалившись с койки.       — Ой, брось! Я был просто тогда не в форме, буквально минуту назад очнулся! Да и пираты не падают, а идут на дно, сухопутная крыса!       — Заметь, про пирата ты сказал. Да и ты будешь у нас особым пиратом — безногий, с повязкой на глазу… Да ты же Джон Сильвер!       — Ну, как минимум, у Сильвера присутствовали оба глаза, да и нога протезирована лишь одна. — подметил Валериан.       — Знаешь, а мне кажется, что без протезов ты выглядел лучше. — сказал Атлас, смотря на аугментации Валериана. В медблоке повисло странное затишье. Валериан пытался собраться с мыслями, в конце концов, а откуда сам Атлас знает про это? Хотя, скорее всего, это просто предположение, в которое не стоит вкладывать особый смысл.       — А откуда узнал?       Снежок немного замялся, смотря в потолок, однако, ответ всё же дал.       — Ээ-э, это… Зебрин фотографии дал посмотреть.       Валериан вздохнул, ограничившись простым и чуть уставшим «ясно», вместо того, чтобы спорить с беловолосым.       «И всё же, Атлас крайне плохо врёт. Никакие фотографии Макс ему не мог предоставить — я познакомился с ним уже позже, да и не так, как мы ему рассказали. Далеко не так…       Было дело в девяностых годах, на закате эпохи. Я уже вернулся с войны, но протезы не получал — оставался на пособиях, был безработным. Ох, Боже… как же я ему наврал. С три короба, я бы сказал. Да, то, что у меня есть навыки плотника — это верно, как и у Зебрина неплохие познания в механике, однако, специальность у меня совсем другая, да и образование… соответствующее. М-да, я закружился в этом круговороте лжи…       Если кратко говорить, то я тогда работал частным детективом. Да, необычная работёнка для инвалида, в курсе — мне об этом родственники и так все уши прожужжали. Однако, за неимением других альтернатив для моего любознательного характера, что всегда добьётся правды, а также из-за факта того, что книга моя всё ещё в процессе написания… Это была идеальная работа для меня. Выискивать лазейки, оставленные подсказки, оставшиеся следы. Работа хоть и являлась полузаконной, однако, как говорится, не всё, что законно, то правильно. Это так говорил сам Зебрин, когда мы как-то разговаривали в одном из перерывов… Главное в этом деле — не нарушить закон.       И однажды, о моём относительном мастерстве прознали государственные органы, предложив мне совместную операцию с делом неопределённого характера. Дело было таковым — на одном из сталелитейных предприятий какие-то мафиозники закопали труп преступного авторитета враждующей банды, планируя потом его сплавить вместе с металлическим мусором, причём, руками ничего не подозревающих рабочих. Повезло, что один такой почуял резкий трупный запах и позвонил в соответствующие органы. Там то в игру и вступаю я. Выехав на место, я сразу же представился и приступил к изучения материалов. Стоит ли говорить, что подобный детектив вызвал небольшие опасения среди моих коллег, однако, вскоре на место прибыл мой напарник — криминалист. Работая в тандеме, мы смогли выяснить личности убийц, а после передали эту информацию в силовые органы, дабы те провели несколько налётов и облав на квартиры обоих группировок. Благо, что те не оказались подкупленными, а мы — заказанными, ибо дело, как я и говорил, происходило в девяностые — во времена Ада на Земле.       Так мы с ним и сдружились. Позже, покинув такой бизнес, я долго наблюдал за успехами Зебрина на своей работе, но тот тоже решил оставить свой пост. То ли из-за психических причин, то ли из-за чего-то ещё… Неизвестно. Но его полярность в характерах меня пугает.»       — Кстати, раз уж ты упомянул Зёбру, то как он там? С машиной разобрался?       — Не знаю, мне он об этом не говорил. Я там был, в мастерской, когда Зёбру навещал, и судя по всему, работы там — туева хуча. Однако, сейчас он ведёт очередную вечеринку в столовой, темой, естественно, стал наш любитель чёрных беретов.       И действительно, из столовой исходил небольшой шум.       — Бригадир, да ещё и участвует в наших вечерних тусовках? Не поверю, пока не увижу.       — Братан, ты же сам слышал, что он говорил. — Атлас положил руку на плечо Валериана. — По его словам ясно, что он с нами, скажем так… он «свой в доску». Ладно, пошли?       Кивнув, Валериан попытался сдвинуться с места, но… врезался в ближайшую стенку.       — Что ты там говорил насчёт глубины…?       Беловолосый вздохнул, а затем ответил:       — Можешь вытянуть правую руку перед собой, дабы ощупывать поверхность перед сближением, а потом — привыкнешь и сможешь ходить, как нормальный, а не как контуженный. Главное, с девушками такое не делай — не оценят. Да и жест, а-ля «от сердца к солнцу» — тоже не стоит.       — В современности даже такие жесты могут оценить в некоторых, скажем так, узких кругах… А если не вдаваться в политику, то откуда ты эксперт по женскому вниманию? Атлас чутка покраснел, а глаза его заметались.       «Странно, что он при упоминании «женского внимания» так раскраснел. Хоть и белый, но его ведь не били, что он так покраснел! Ладно, слишком узконаправленная шутка. Скорее всего паренёк просто ни разу не имел дела с женщинами. Ну, или имел слишком много, из-за чего и стал скромничать. Хотя, нет, это было бы слишком глупо. Странный он, ей-богу, да и подобные «проколы» он совершает часто. Может, сказать что-то хочет, только не напрямую? Сколько тайн, сколько загадок — а ответов никаких, но разве загадки и не были созданы для того, чтобы их разгадывать? В последнее время, эта фраза полностью описывает мою цель для существования. И это печально… Как бы не повторить судьбу детектива. Меня так поглотила эта тайна пустоты, а также тайна Атласа, что я не могу жить своей собственной жизнью, как раньше. Хотя, если на кону жизнь меня или моих друзей, как говорит тот силуэт, то я готов принести эту небольшую жертву.»       — Ладно, пойдём!       Атлас сказал это с весёлым тоном, но под слоем веселья скрывалась начинка из смущённости и растерянности. Скрывать свои чувства Склиф мог, хоть и так неумело. А вдруг, он сам уже подаёт намёки насчёт своей загадки? Тут хочешь, не хочешь, а параноиком или детективом станешь.       Схвативши Валериана за запястье, неугомонный Снежок помчался прямиком в столовую, где и должна была проходить развлекательная программа от местного клоу… ой, простите, ведущего — Зёбры! Да и кто захочет на добровольной основе отказываться от еды, что любили подавать под такие вечеринки? Хотя, набить брюхо — не главная цель для подобных собраний, что более важно, так это коммуникация между людьми. Лишь общаясь с другими людьми, ты начнёшь что-то представлять из себя, и не засядешь в свои тридцать за компьютером, без друзей, работы и на шее у родителей. Самосовершенствование — ключ к социальной победе!       — Ну, вперёд, волкодавы, вперёд!       — «За Россию, за Русский народ», знаю, слышал. Нацболы сильно пригрели политическую арену в девяностых. Не хочу показаться грубым, а откуда ты знаешь эту песню?       Валериан спросил больше шутливо, чем серьёзно, ведь даже марш Вермахта можно было слушать, как обычную песню. Ну, поётся про цветок, и что с того? Но Атлас хитро ухмыльнулся, а в его глазах читалось предвкушение трапезой, состоящей из поединка умов. Однако, немного сменив вектор спора, Сугроб сбавил обороты и просто ответил:       — Ты видел, какой у меня в комнате политический кавардак. Меняю как перчатки! Зависит только лишь от того, с кем я в данный момент спорю, ведь чаще всего, политика для меня — способ посмеяться с дуралеев и некомпетентных идиотов. Могу показать типичный спор коммуниста и монархиста, нацбола и социалиста, нациста и либерала… Тут вопрос другой — откуда ты знаешь эту песню, Валериан?       — Бурная молодость, Снежок, бурная молодость.       Остаток похода парочка провела в абсолютной тишине, лишь Атлас изредка что-то напевал, напоминающее ту самую песню, что они вчера репетировали. Та, что про тёмную ночь. Коридоры сменялись коридорами, а сталь всё так же бренчала под ногами.       — Давно хотел у тебя спросить… — смотря куда-то в пол, сказал Атлас. — А у тебя действительно протезы вместо ног?       — Да, а что?       — А… ясненько. И как же ты их получил?       Валериан вздохнул, ибо военный опыт не хотел вспоминать.       — Гранатой оторвало, на одном из заданий. В результате этого демобилизовался, года три ездил на инвалидной коляске, а дальше — в компании дамы, к которой я неравнодушен. А потом ещё спустя несколько лет я получил подобные протезы, всё благодаря их добровольному тестированию со стороны одной компании… «ШокВолна», производит кибернетику.       — Да, я слышал. — ответил Склифосовский. — Но мне кажется, что ты что так, что так — вполне хороший человек.       — Это ещё к чему? — Валериан не совсем понимал, к чему Атлас это сказал.       — Да так, я д-думал… что ты чуть стесняешься факта своей инвалидности.       Это объяснение казалось более оправданием или отмазкой, нежели чем нормальным ответом. Ещё одна ситуацию в копилку интересных ситуаций с этим новичком. Валериан добро рассмеялся, а после — ответил:       — Шутки про киборга и «железяку» задолбали, а так — недостатков не вижу! И дверь выломать, и по лицу дать!       «Не знаю, почему я раньше не обратил на это внимание, но… Лицо Атласа кажется мне каким-то фальшивым. Нет, не то, чтобы он врал или просто выглядел плохо, нет. Просто мне кажется, что лицо Атласа, которое я знаю — не совсем настоящее. И нет, я видел бледных людей, просто… это будто маска, только очень незаметная. На вечернем разговоре надо будет выяснить это. Я не побоюсь, я не сдрейфлю. Я конкретно так спрошу у него насчёт его странностей. Насчёт его голоса, насчёт лица, некоторых повадок, да даже насчёт его тела и ранения, что он пытался скрыть под слоями бинтов на груди. Или может, это далеко не ранение, и ему есть что скрывать? Даже самые безумные теории обретают смысл там, где царствует беспросветная тьма неизвестности. Ждать нельзя, это станет для меня точкой невозврата, но смогу ли я потом спокойной спать, зная, что возможно упустил шанс спасти ещё одного своего друга? Не зря тот силуэт говорил, что всё это не просто так, и что всё связано между собой. А пока — буду наблюдать за его поведением, попутно выуживая информацию.»       — Джентльмены и джентльмены, а также прекрасные дамы из бригады М115, добро пожаловать на ежедневную рубрику «Интервью», где мы расспрашиваем интересных личностей об их жизни! Думаю, никому не стоит говорить, что особо отличился сегодня наш новый бригадир! Прошу представить, Эрнст Десернов, брат легендарной на нашей станции Алисы Саблиной, спортсмен, команданте и красавец — наш новый бригадир!       Даже ещё не дойдя до столовой, можно было услышать звонкий, заводной и, скажем, «телевизионный» голос Зебрина. Ей-богу, ему бы журналистом работать, или ведущим каких-нибудь шоу, но судьба его завела сначала в криминалистику, а затем на Антарктиду. Ошиблась, видать. Беловолосый прибавил шагу, дабы не опоздать на интервью с новым бригадиром.       «Даже мне это было полезно, хоть я и не люблю шумные вечеринки. В конце концов, знать всё на свете — нереально, но я, мечту свою лелея, решил проблему гениально — буду знать настолько, насколько смогу! Знаю, рифмы не придумал — я вам не Пушкин! Хотя, я бы не отказался от шикарных бакенбард, но, увы и ах, природа обделила меня пышной растительностью на лице. Одна лишь борода якорем и волнистые волосы, которые, в свою очередь, мне нравятся — густые, шелковистые. Это, конечно, если их регулярно мыть. А вот с бородой дела похуже… Вот такая вот невезуха. А у Зебрина вообще борода, прям мужицкая! Хотя, на поприще войн за усы тут проигрывает Атлас — ни одной волосинки. Нет, серьёзно, ни одной! Да и я не видел, чтобы он использовал бритву для подчищения остатков, так что, скорее всего, природа и над ним поглумилась. Но вот что у него не отнять, так это белоснежных, шелковистых и кудрявых волос. Тут даже привкуса блондина нет, абсолютная белая, как снег, шевелюра. Порой сам удивляюсь, что это у него от природы, хоть и встречал ещё одного человека с подобными необычными волосами… Если сравнивать его, скажем, с типичным рабочим четырёхсотого ранга, то рабочий — наш старый добрый термоэлектрогенератор, а Атлас — это чистый и экологичный генератор нового поколения. Японский городовой, опять мысли об этих треклятых генераторах. И почему бы их просто не заменить…? И куда меня вообще понесло в моих мыслях? Хрен его знает, но эти размышления явно пора прекращать.» Резко отворив дверь столовой, Валериан не мог поверить своим глазам. Точнее, одному глазу.       — Пельмени контуженые, чтоб ваш транзистор, вы откуда достали светомузыку? Наколдовали, волшебники сраные! Может, наколдуете нам нормальный генератор или побольше электроэнергии!       Зебрин отозвался на возгласы недовольного полярника быстро и своевременно, ведь ещё секунда, и Валериан был готов отрубить лишние потребители электроэнергии.       — Не кипишуй, Валь, эти прожектора не так уж много и потребляют, всё окей будет, чувак! Кстати, пират, что с глазом?       Глаз Валериана округлился, а он стал искать те самые «прожектора», о которых говорил Зебрин.       — Ты откуда их наколдовал, шлепок майонезный? — возгласы сопровождались достаточно активной жестикуляцией. — Откуда на полярной станции чёрт тебя дери три свободных прожектора? И не называй меня пиратом!       — Секрет, вот что!       — Ну и хрен с тобой! В следующий раз, генератор чинишь ты, ясно?! — Валериан может казаться спокойным человеком и в достаточной степени уравновешенным, но если речь заходит о пренебрежении или порче его «любимого» генератора, то он начинает бесчинствовать. — Атлас, пойдём, отсядем в укромное место, где я бы не видел этого кощунства над счётчиком электроэнергии!       — Ну и иди своей дорогой… циклоп.       На этот раз, повёл уже Валериан, а Атлас просто перестал сопротивляться. По итогу, выбрали самый дальний столик. Рядом со столиком Крестова. А пока что, можно было послушать интервью…       — Вас сегодня побил один полярник, кто он? Он явно знал вас, товарищ Эрнст!       С непринуждённой улыбкой, Че и Зёбра стояли на импровизированной сцене, окружённые светом прожекторов и вели своё собственное шоу, на радость ещё живым и оставшимся в здравом сознании полярников. Толпы поредели, но так, казалось, было наоборот легче — не было такого шума, как раньше.       — Повторю, не стоит так официально, зовите меня «Че»! А насчёт того полярника… скажем так, он — мой старый друг и у нас обоих к друг-другу личные счёты. Больше сказать не могу, товарищ!       Че вновь показал своё коронную и пламенную улыбочку.       «Чёрт, он действительно неплохо потрудился над своим образом. Был бы он женщиной — влюбился, был бы я женщиной — отдался… так, стоп, это уже в совсем дальние монгольские степи уходит. У меня начинает просыпаться уважение к этому человеку. Непринуждённый романтик с пламенем в груди.»       Валериан и дальше слушал это интервью — и про самого Че, и про то, как он избрал этот образ, и про его увлечение политикой. Это казалось фальшей, абсолютной фальшей. Но, кажется, этой ложью больше всего был возмущён Атлас.       — Знаешь, у меня создаётся ощущение, что он что-то недоговаривает! После этих вечеринок я схожу и поговорю с ним тет-а-тет. Только не подслушивай, лады?       — Говоря такое, — ответил Валериан, дохлёбывая чашку чая, — ты используешь метод реверсивной психологии. Но, ладно, так и быть — подслушивать не буду. Ты скажи лучше, будешь ещё кефира?       Кивок Атласа заставил Валериана вновь встать со столика, проходить и созерцать эти работающие прожектора и приходя к прилавку, где, наконец, за работу вернулись повара, заказывать ещё кружку кефира. Интересно, и что он так кефир любит? Хотя, возможно, что и причины особой нет — просто нравится. Заказав ещё несколько бутербродов и несколько ингредиентов, Валериан вернулся к столику.       — О-оо, кефир, вот это напиток богов!       Внезапно, дверь в столовую открылась, а в неё зашли два человека. Один — в гавайской рубахе, другой — в скафандре. Держа бутылку водки в одной руке, и кружку пива в другой, те в стельку шли по столовой, выкрикивая свои пьяные мысли.       — Вот что-то, а то, что Лазурь и Албанец могут оказаться близкими друзьями…       — Знаю, я сам офигел от таких сюжетных поворотов… — Атлас поддержал разговор. — А вообще, Лазурь — это же секретный оперативник, который прибыл сюда для делания чего-то-там и чего-то-очень-важного и прочей секретной фигни. Как они в принципе могут так просто здесь разгуливать, пьяные в стельку и с охапкой пиваса?       — Меня больше волнует вопрос, как он через скафандр набухался… Хотя, кто ищет — тот всегда найдёт.       Во мгновение ока всё внимание было приковано к этой парочке.       — Бухать хотите?       — Вдвойне получите!       Или…       — Пиво — для позитива!       — Водочка — чтоб уверенной была походочка!       И прочий тысяча и один анекдот или каламбур про спиртное. Ничего интересного, просто двое пьяных учёных решили повеселиться. Хорошо, что хоть это два мужика, а не мужик с женщиной, а то бы вышел довольно-таки интересный коктейль. Хотя, всё возможно, с учётом того, что практически никто не знает настоящую личность оперативника. Ладно, не стоит тратить на них внимание — лучше продолжать есть.       — Эй, Снежок, бутерброды будешь?       — Не особо люблю, но спасибо за предложение…       Казалось, нотка смущения вновь решила пробежаться по его лицу. А ведь он, кажется, за весь день ничего не ел толкового. Хотя, был в запасе у Валериана один козырь…       — Не хочешь бутерброды? Сейчас вернусь, передумаешь ведь!       С хитрой ухмылкой, взяв сыр в пластинках и пару раритетных для станции сосисок, Валериан помчался на кухню и быстро одолжив микроволновку, сготовил и разогрел чудо кулинарной мысли — двойной бутерброд под сыром и с жаренными сосисками! Рецепт был прост: Берётся буханка, отрезается слой, как для обычного бутерброда. Затем, берутся сосиски, обжариваются, разрезаются вдоль и кладутся плоской частью на заранее размещённую пластинку сыра. После накрываем сосиски такой же пластинкой, на минуту-две в микроволновку на пятой мощности, поливаем кетчупом и вот самый лучший бутерброд всея Руси у вас на тарелке!       — Бон аппетит, месье.       Атлас сперва скептически отнёсся к этому, безусловно вкусному с внешней стороны, бутерброду. Однако, пересилив своё желание не есть, беловолосый всё-таки попробовал его — его глаза округлились, а сам он начал дальше есть бутерброд. Причём, аккуратно. Да, Зебрин?       — Валериан, ты… гений. У меня нет слов, это шедевр.       А тут уже и у Валериана пробежало смущение. Атлас вогнал Валериана в краску — где такое видано? Ведь обычно, всё происходит как раз наоборот. А вот когда Валериан начал рассказывать рецепт блюда, беловолосый уже отвёл взгляд куда-то вдаль, продолжая наслаждаться пищей. Создавалось ощущение, что он рецепт уже знает, раз даже не слушает Валериана.       «Вот и романтика обычной русской станции — там, где американцы уже бы придумали, что сделать, русские занимаются меланхолией. Темпераменты у нас разные, у нас вшита постоянная грусть, как состояние души. Бедная Россия, никак ты своего покоя не найдёшь… И чёрт, я снова это помню! У меня что, жизнь такая скучная и однообразная, чтобы каждый день испытывать это ёбаное чувство дежавю?! Ну, пиздец! Ибо я помню эту атмосферу вечерней станции, этот ужин, даже Че помню... странная хуйня.»       И смотря на всю эту светомузыку, Атлас тяжело вздохнул, а сам он выглядел очень уставшим. Причём, не просто уставшим, а, скажем… уставшим от общества.       — Чувак, эта вечеринка — отстой. Я, блин, ненавижу этих людей…       — И как давно ты, Снежок, цитатами стал разговаривать?       — Ладно, ищи меня в моей каюте. Я устал, я ухожу. Буду ждать!       На этих слова, медик встал со стула, подмигнул Валериану и легко улыбнулся, а после — пошёл к выходу. Его трудно было винить — эти вечеринки пробуждали головную боль даже в самом стойком человеке. Валериан тоже подумывал уйти — в конце концов, интервью закончилось, а делать дальше было нечего. Наблюдать за теми алконавтами? Увольте. Сидеть тут, без цели? Чёрта с два! И судя по планам, что высказывал Атлас, он хочет немного пообщаться с Че наедине, а ещё попросил не подслушивать. Извини, Снежок, но это всё ради расследования. Однако, к Атласу подошёл какой-то отдалённо знакомый бугай, дабы поговорить с ним. Вроде, тот самый парень с ирокезом и камуфляжной курткой. Что ему понадобилось — неизвестно, но Валериан, на всякий случай, подошёл, дабы не дать своего друга в обиду. Хотя, если так судить, если у беловолосого будет под рукой арматура, то он и сам кого хочешь обидеть сможет!       Подойдя ближе, можно было рассмотреть обоих — Атлас, на удивление, казался не напуганным, а совершенно спокойным в разговоре с таким шкафом, ростом сравнимый лишь с Валерианом. Сам же «шкаф» выглядел так, как будто его Валериан уже видел, причём сегодня… Ах, точно! Это же Грозный, что ударил Че, когда было построение. Теория Ледникова подтвердилась. А то Валериан думал, откуда у него такое чувство, что сейчас всё пойдёт по одному месту. Однако, их разговор был… дружеским? Они даже при встрече кулачок дали, значит точно если и не дружба, то хотя-бы вражды не было. Заметя Валериана, они поспешили отойти в другое место, где было поменьше людей. Ледников не мог упустить этой возможности — секреты других больше всех волновали его, особенно, когда прямо перед ним лежит ответ на загадку, ради которой он столько сделал. Скрытно пройдя за парочкой, не привлекая лишнего внимания, Валериан успел лишь на конец диалога:       — … стоит признать, что твоя стряпня действительно улучшилась со школьных времён. Может, я и зря говорил, что из тебя ничего не выйдет.       Заглянуть поближе было невозможно, так что оставалось лишь слушать, не выдавая своего местоположения. Затем, голос «Грозного» продолжил свою реплику.       — А помнишь, как ты отрави…       — Кхм! — неожиданно отозвался голос Атласа.       — … отравил одного паренька из нашего класса своей первоклассно приготовленной котлеткой? М-да, ты тогда совсем не умел готовить… Помню, он ещё долго говорил, что ты прогуливал уроки технологии, ха-ха!       — Слушай, — Атлас прервал неожиданные воспоминания Грозного, — предаваться воспоминаниям можно и иногда нужно, но такие лучше оставить при себе и на людях не показывать. В конце концов, у меня есть что скрывать, забыл? Ты чуть меня не раскрыл! А если бы кто-то сейчас подслушивал? Ты бы ещё про наши года в пионерии рассказал, гений…       Атлас тут точно попал впросак. Валериан всё ещё подслушивал разговор, пытаясь найти ответы на свои вопросы, однако, он нашёл лишь кучу новых. Эти двое, что, учились вместе? Да ещё и как-то пионерами успели побывать? А какого хрена у них такая огромная разница в возрасте? Склифу лет двадцать пять, от силы! А вот этот незнакомец, скорее всего, лет на семь младше Валериана. И что за временная аномалия? То пустота какая-то, то аномалии с возрастом, дальше что? Вдруг, внезапно окажется, что Атлас вообще был другом детства Валериана, которого он не помнит! Хотя, нет. Это всё бред, подкреплённый словесным разнообразием этих двоих и особым параноидальным состоянием из-за этой фотографии. Даже шизофреник с пятой стадией безумства не написал такое, даже в самом посредственном романе. Но если учитывать то, что Атлас, как и возможно Грозный — новосибирчане, где всё ещё действует та временная аномалия, то может быть, что всё намного проще и сложнее одновременно.       — И всё же, — Атлас неожиданно переменился в своём голосе, будто сделав его нежнее, — почему ты так невзлюбил нашего Команданте?       — Бестолочь он, кривляется на публику, а дел от него… От него больше вреда, чем пользы. Я научен этому через горький опыт. Да и вообще, не хочу об этом говорить!       Эта пара друг друга стоят. Что один сменит тысячи эмоций за несколько секунд, что другой секунду говорит об одном, а в следующую — всё отрицает. Надолго в диалоге повисло мучительное молчание…       — Знаешь, спасибо тебе, что помог сбежать от преследований со стороны спецслужб. Я же после побега из Новосиба так и не успел тебя поблагодарить, пропагандист ты наш.       Что у них за подзаборная драма? Валериан сам бы хотел узнать, да не мог — диалог шёл то в другое русло, то вообще заканчивался на полуслове. Секреты, видите ли, у него есть! Да и вообще, с чего тогда Атлас спрашивал про Грозного в момент его перфоманса с Че, если сам с ним дружит, как минимум, со школьной парты? Может, часть конспирации?       — Ничего, тебе спасибо, что сохранил мой секрет. Ладно, время вечернее, а моё расследование насчёт Команданте всё ещё остаётся в списке невыполненных дел. Удачи, Гриш!       — И тебе удачи, Снежок.       И откуда он прознал про его прозвище? Загадок становится больше, чем ответов. Хотя, когда ещё было по-другому? Сколько тайн, сколько загадок — а ответов никаких. Интересно, сколько раз эта фраза уже была повторена? Атлас направился к Че, а это значит, что сбор информации не прекращается. Проследив за ним, Валериан пришёл к примерной точке разговора Команданте и Атласа. Оставалось лишь только ждать…       — Извиняюсь за опоздание, товарищ! О чём хотели бы поговорить?       «Мне не давала покоя та надпись… «Крестов умер. Вскрылся». Я не должен позволить Мише сделать это, ни в коем случае. Пусть даже я и пострадаю сам, плевать! Может у меня и комплекс героя, плевать! Я видел будущее — то, чем всё закончится. Пусть даже это и была обманка Пустоты, я обязан обеспечить ему хорошую концовку! Обеспечить… ради своего же блага. Если раньше у меня оставались сомнения насчёт этих «видений», то теперь…       Долой сомнения, я просто не должен этого допустить. Никогда! Я пройду свою жизнь на хорошую концовку, обеспечив её для других. Только, как бы невзначай всё не испортить своим вмешательством. Вдруг, уже всё предрешено? Вдруг, эту судьбу нельзя изменить? Нет, нельзя сейчас думать об этом! Я смогу это сделать, смогу. Смогу… надеюсь.»       — Че, проходите. Я хочу получить несколько ответов на мои вопросы.       Зайдя в комнату и запершись, они начали разговор. Через щель в двери можно было не только подслушивать, но и подглядывать, что вдвойне улучшало осведомлённость.       — Команданте, меня очень волнует вопрос… К-как у Вас дел-ла?       Атлас вернулся в свою классическую степь смущения. Классика!       — У меня? Всё отлично. Но зачем-то вы решили вызвать меня на сей разговор. Так, зачем же?       Че давил на паренька всей своей харизмой и образом политика. Был бы Атлас девушкой, то этот разговор можно было бы охарактеризовать одним словом — «подводка». Однако, тут такого не будет — негоже на станции разврату быть! Собравшись в мыслями, Атлас, глядя куда-то в потолок, спросил Че:       — Ладно, ты прав, Эрнст. Не ради этого я решил с тобой поговорить. Меня волнует один вопрос. В чём смысл жизни?       — Смысл жизни… — Эрнст призадумался и украдкой взглянул на Атласа. — …садись, вместе будем думать.       — Но, тут ни стульев, ни скамейки нет. — медик чутка недоумевал. И вправду — по крайней мере из той щели, в которую смотрел Валериан, не было видно ни стульев, ни скамейки — ничего. Странная пустая комната. — Куда садиться-то?       — А тебе обязателен стул для хорошей беседы? Разговор рождается сумбурно, без должной подготовки. В этом он и прекрасен — поговори с человеком по душам всего минутку и узнаешь о нём намного больше, чем из долгих диалогов в прекрасной обстановке. Привыкать к идеальным обстоятельствам — жизни не видать.       Эти двое присели на хладный кафельный пол, около стены. Они молчали, задумчиво глядя в потолок. Казалось, что сейчас мы находимся в какой-то книжке и сейчас автор решил: «Всё, пора раскрыть этих двоих!» или же «Пора заставить читателей полюбить их!», а может и просто увидел, что их сюжетные линии слишком запутанные и решил таким образом «оборвать концы». Этого не могло быть, конечно, однако никогда не стоит отрицать вероятность. Вдруг, реальность — иллюзия, а вселенная — голограмма? Хотя, нет, бред какой-то.       — Вот, каков для тебя смысл жизни, Че?       Эль Команданте замолчал, а после посмотрел на своего собеседника и, казалось, горько улыбнулся.       — Смысл жизни, друг, в самой жизни. Человек проживает её так, как он сам хочет. Всё зависит от него, в том числе и его смысл жизни. А вот для меня смыслом стало поддержание бригады в целостности и дружном коллективном братстве.       — Не ври мне, Эрнст. — не отрываясь от загадочного потолка, что так и манил к себе взгляды, сказал Атлас. — Не все люди могут определить свой смысл жизни. У некоторых он был, а после — бесследно исчез. Не хочется признавать, но я один из таких.       — И какой же у тебя был смысл жизни, Снежок? Учёба, совершенствование, друзья?       — Можно сказать, что последнее. Хоть многие и не признают этого или не замечают, но… — Атлас посмотрел прямо в глаза Че. — …я готов на многое ради своих друзей. Они для меня — всё. Особенно один давний друг… Но, мне кажется, что моё «я» на этой станции — фальшивое. Я не могу быть открытым по-настоящему. То и дело я пытаюсь что-то скрыть.       Положив руку на плечо медика, Эрнст промолвил:       — Я понимаю тебя, понимаю. Я тоже скрываюсь под маской, под другой личностью, которую показываю обществу. А настоящего себя я готов показать только самым близким.       Атлас чуть опешил, посмотрел круглыми от шока глазами на Команданте и чуть фальшиво удивился:       — Я? Ношу маску? Поддельная личность?! Не знаешь, о чём говоришь — так не говори!       Казалось, что Склифосовский обиделся на своего собеседника — скорчив недовольную рожицу, тот отвернулся от Команданте и демонстративно начал дуться. Этого парня действительно слишком легко рассердить — это вам не монументальный Крестов, которого рассердить можно только при том случае, если ты действительно накосячишь.       — Атлас, ты своим отрицанием лишь добавляешь подозрений. Не проще ли перестать рушить себе мир и признаться, кто ты есть на самом деле?       — Не говори ерунды, болван коммунистический! Я — Атлас Склифосовский, медик по образованию, прозванный «Снежком» за свою внешность! Я тот, кем я являюсь! Да и кому я рушу мир, а?!       — Ещё одного доказательство… — Че горько вздохнул, глядя на Атласа печальными от горя глазами. — …Знаешь, кто такой Роберт Оппенгеймер?       Порывшись в глубинах своих исторических познаний и чуть успокоившись, беловолосый ему и ответил:       — Да, знаю… создатель ядерного оружия. Человек, который перевернул все стандарты ведения войны и использовал уран для смерти, а не созидания. Отец одного из самых ужасающих военных преступлений за всю историю человечества.       — Однажды, он сказал одну очень известную фразу, которая в точности описывает все последствия использования и улучшения его детища. «Я стал смертью, разрушителем миров». Однако, в каком-либо плане, каждый из нас — сам по себе и смерть, и разрушитель миров. Только если Оппенгеймер создал оружие, что убило множества мирных жителей в Хиросиме и Нагасаки, то мы убиваем не в таких больших количествах. Мы рушим миры других, даже не задумываясь об этом, даже если это может привлечь очень плохие последствия.       — Ты к чему клонишь? Какой мир, по твоему мнению, я разрушил?       Че без лишних разговоров достал фотографию. На ней был изображён мужчина-инвалид, а большее Валериан разглядеть не сумел.       — Узнаёшь?       Поначалу, Атлас лишь вглядывался в фотографию, однако, в один момент его глаза округлились, а сам он, казалось, был готов взорваться от ярости.       — Откуда у тебя это, колись!       Казалось, что в этом такого? Ну, инвалид он, и что? Однако, Атласу очень не нравилась эта фотография. Ну, или возможно, что наличие этой фотографии у Эрнста, а следственно, наличие некоторых знаний.       — Федька Козырёв, помнишь? Школьные годы, прекрасная пора…       — Заткнись! — неожиданно рявкнул Атлас.       — … Постоянно тебя унижал. Ставил посмешищем перед всем классом…       — Убери эту фальшивую улыбку со своего лица и заткни его! Заткнись!       — … Всегда ненавидел тебя и вредил тебе при каждом удобном случае…       — Коммунистическая свинья, захлопни рыло! Хватит!       Казалось, чуть-чуть и Атлас перейдёт в такой крик, что даже один усатенький австриец, любящий рисовать, обомлеет от шока. А главное, что содержание речей было примерно похожим. Медик попытался сорвать берет с бригадира, на что тот ловко уклонился, оставив Атласа лежать на земле, а сам продолжил зачитывать свои крутые истории.       — … И у тебя однажды лопнуло терпение. Ты взял металлическую трубу и начал его бить. Начал с лица, а после переключился на грудную клетку. Сломал ему несколько рёбер и руку. Всё происходило при полном классе. Ты был в состоянии куража. Ты не хотел останавливаться, а если бы не остановился — то ты бы даже с поддельной личностью сюда не попал. Ты ещё и остался безнаказанным, тебе ещё повезло. Отвязался благодаря статусу жертвы, а свои действия оправдал, как «самозащиту».       Атлас кипел от гнева и ненависти. Таким его ещё никто не видел.       — Это мне повезло? Я СПРАШИВАЮ, ЭТО МНЕ ПОВЕЗЛО? Он превратил мою жизнь в Ад, он был достоин смерти! Это он разрушил мой мир, а не я его!       — Да, тебе ещё повезло. Ведь этот паренёк не смог жить с тем, что ты сделал. Он пытался извиниться перед тобой, даже после того, что ТЫ сделал. Но он тебя боялся. Он боялся, что ты придёшь и закончишь начатое. Над ним глумились за его посрамлённую честь. Он пустил себе дробь 12-о калибра себе в лицо. Ты превратил его в жизнь в Ад, а заодно и свою. Ты разрушил свой мир, ведь даже самые близкие друзья от тебя отвернулись. Ты остался один. И в этом только лишь твоя вина. В тебе копилась ненависть и вместо того, чтобы обратиться за помощью, ты просто стал ворошить прошлое вновь и ты сам знаешь результат. И ты больше о нём никогда не вспомнил, продолжив свою около-политическую карьеру.       — Пожалуйста, хватит.!       Беловолосый начал сдавать позиции — секунду назад кричал о своей правоте, но сейчас, казалось, начал понимать то, что сам натворил. Валериан же находился в полном шоке от услышанного и увиденного — надо было выуживать всё больше и больше информации.       — И ты нисколько не изменился. Всё также радикален в своих действиях. Всё так же не хочешь слушать критику. Состряпал себе личность «Атласа», только лишь ради того, чтобы отжиться от прошлого хотя бы здесь, на станции. Но в итоге оно лишь вновь начало тебя преследовать. И причина этому — Валериан.       — Пожалуйста, хватит…       Собеседник уже не мог сдержать эмоции, слезливо пытаясь прекратить турне по самым отвратительным участкам истории Атласа. Или, после всей той информации, что сказал Че, можно ли считать Атласа — Атласом?       — Не проще ли признаться самому себе и не пытаться искать различных оправданий или причин? Жить наедине со своим прошлым, осознавая, что оно лишь прошлое и что оно просто случилось? Почему тебе надо всегда всё усложнять? Почему бы тебе не быть собой?       — Каким «собой», не говори ерунды! — сказал Атлас сквозь зубы.       — Ладно, не буду… Снежок. Я всё-таки перегнул палку. Может, закончим разговор?       — Ну уж нет. Расскажи — как ты так легко живёшь? Почему тебя не терзают призраки прошлого? У тебя вообще есть секреты?       Вздохнув и сняв берет со своей головы, Че ответил:       — Секреты есть — и много. У каждого человека есть своей секрет. Но уже их количество определяет самого человека. У тебя — их много, у меня — всего два, но для меня это уже многовато. Я стараюсь быть честным с моими людьми и моим прошлым. Хе, «честным»… как же это контрастирует с моим прошлым.       Можно было разглядеть волосы Эль Команданте. Брюнет с пышными локонами, однако, была одна загвоздка — наличие рыжих прядей.       — Так раскрой же мне их. К примеру, что у тебя с волосами? Одна прядь рыжая, другая — чёрная. На покраску неудачно сходил, или врождённое? Или ты отпетый стиляга?       — Об этом мы потом поговорим, в более удачный момент нашего разговора. И слушай, я ведь знаю, что ты пришёл сюда не только за нравоучениями, хоть в них и нуждался. Это о Грозном?       — Да… Как ты догадался, Эрнст?       — Вижу тебя насквозь. В конце концов, не забывай, у кого есть на тебя компромат и папка с очень интересной информацией.       «Мне это стоило сказать ещё раньше, но твою мать, что у них за разборки? Один пытается в нравоучения, второй — отвергает их. Странная парочка, говорящие странные слова. Что происходит вообще? Это более походит на типичную мелодраму для домохозяек в шесть утра. Ей-богу, только попкорна не хватает. Однако, не стоит к этому относиться так несерьёзно, вдруг этот разговор — ключик к разгадке? Да и эта информация мне ещё может пригодиться — разгадку его тайны я всё ещё не отменял. И кажется, у меня уже есть несколько гипотез. Главное — их проверить.»       — Так вот, — начал Эрнст, — нас с ним связывает очень много. Начать издалека?       Скромно кивнув, что не сочеталось с его бурным поведением несколько минут назад, Атлас дал добро на долгий рассказ.       — Я был солдатом без границ. Псом войны, солдатом удачи или же по-простому, без всяких аллегорий и прозвищ — наёмником. Я убивал наших солдат, я убивал солдат врага, я убивал гражданских.       — Ну и ну, а ещё пытаешься меня чему-то научить…       — Это не попытка научить, это попытка наставить тебя на истинный свет. Я уже своё отжил, наверняка скоро помру. А ты — молодняк, хоть и родился давно.       — В каком таком смысле? Я Атлас, родился в Новосибирске и не так уж давно, если сравнивать с тобой. Да и ты явно не старик, в самом расцвете сил.       — Не надо строить из меня дурака, я прекрасно знаю всё о тебе. И то, как и когда ты познакомился с Валерианом и куда после этого переехал.       — Не неси ерунды, лучше продолжай…       — Ну, как скажешь… — Че пожал плечами, а после продолжил рассказывать. В его истории чувствовались нотки лжи. — … Я хочу тебе рассказать о том, что человеческая жестокость не имеет своих границ. Испокон веков мы, люди, делали то, что умеем лучше всего — воевать. Война никогда не меняется, меняются лишь средства её ведения. А так, всё просто — дерзай, и мир прогнётся. Я был молодым солдатом, когда связался с ним. Тот уже был бывалым мерком, исполнявшим некоторые заказы в Чечне. Началось всё с лёгкого — принеси, подай, иди восвояси и не мешай. То партию автоматов со склада украсть, то танковое топливо. Так мы с ним и сближались. Он о тебе практически не говорил, видимо, всё ещё боялся тебя, хоть и давно вышел из этой временной аномалии над Новосибирском. Тогда мне выдали первый заказ. Усмирение мирняка и выявление дезертира из вражеской армии с последующим избиением и прочими весёлыми процедурами. Это был первый раз, когда я убил человека. Меня охватывало чувство вины. Однако, с последующими актами расправы у меня становилось всё меньше этого пресловутого чувства вины. Действовал я в тайне от начальства, а после окончания срочки я подался к нему на полноценную службу. Дальше, после Чечни, была Сибирь. Однако, туда я уже не полез — у нас было слишком много разногласий. Он хотел продолжать, а я решил закончить. Он зашёл слишком далеко, поэтому я его предал. Заложил несколько взрывпакетов на его транспорт, чтоб наверняка, а после — подорвал вместе с ним. Но этот гад выжил. И требует вполне логичного возмездия. И не буду отнекиваться — я достоин смерти. Самой ужасной, которую можно вообразить. Я пытался спрятаться и нарисовать обществу свою новую личность — несравненного и романтичного революционера с пламенным сердцем, что вдохновлялся Че Геварой. Я убежал от прошлого, однако оно меня догнало. Я даже перекрасился и отбросил свой старый характер для замены на личность Команданте, однако, даже после стольких лет, как рыжие пряди просвечиваются сквозь мои волосы, моё прошлое всё напоминает под всеми попытками похоронить его. Ты наступаешь на те же грабли, Атлас.       — На какие ещё грабли, умник?       — Ты пытаешься убежать от прошлого, друг мой. Прошлое всегда тебя догонит. А быть зацикленным на нём и одержимым им — ещё хуже. Оно погубит и твоего друга. Только если мы с ним обречены, то ты ещё можешь спасти себя сам. Я с ним уже одной ногой в гробу, сам увидишь через несколько дней.       Атлас не знал, как реагировать. На его лице было замешательство, удивление и обеспокоенность одновременно.       — О чём ты вообще говоришь, я не понимаю!       — Всё просто, Склифосовский. Жестокость была с человеческим родом с самого его начала. Мы развязывали войны, гибли люди. И одна из таких форм жестокости — это месть. Месть за многое — за предательство, за убийство, воровство или прочее. Меня и ждёт эта судьба. А тебя ещё не поздно спасти.       В комнате вновь повисло молчание. Думал Валериан, что всё, мол, кина не будет — электричество кончилось, однако, диалог продолжился с неожиданного вопроса Атласа.       — Ладно… а вообще, девушки сейчас могут попасть на станцию и работать там легально? В конце концов, запреты и прочее, рабочих мест нет.       — А тебе для чего, друг мой любопытнейший?       — Ну-у… — Атлас чуть посмотрел в потолок, чуть покраснел и ответил. — как минимум, мог бы сам догадаться — я тебе об этом уже говорил! Сестра хочет сюда устроится. А я вот и не знаю, как это сделать — запрет есть запрет.       — Ну, ладно, продолжай свою канитель с сестрой, всё равно насквозь вижу. На самом деле, никакого запрета и в помине не было.       Атлас округлил свои глаза в удивлённой гримасе, смешанной с дикой краской и взгляда тленности бытия.       — Как это — нету?!       — Запрет чисто фигуральный. — скорчив свою коронную улыбочку, сказал Че. Да, вот теперь это был тот самый Команданте — весёлый, обаятельный и красивый мужчина с аккуратной бородой и накинутым на голову беретом, а не загадочный наёмник, говорящий странными фразами и прямой философией. — Ничего не мешает просто взять и устроиться твоей «сестре» сюда. Главное, пройти трудный этап социализации в новой обстановке.       — А я вот, кажется, прошёл его плоховато. — с тоской в голосе промолвил Атлас. — Социализация в мужском обществе легче всегда проходит для мужчин, но даже несмотря на это, единственные друзья, которых я завёл — эти трое. И больше — никто. Всё ещё чувствую себя здесь ненужным будто что-то меня удерживает.       — Тебя удерживает твоя маска, Атлас. Не проще ли…?       — Задрал ты со своими нравоучениями, Команданте. Не проще ли мне помочь делом, а не словами?       — Я не могу помочь тебе, — парировал Че, — пока ты сам не дашь возможность окружающим разобраться в тебе и помочь. А для этого тебе стоит сбросить свою маску предрассудков и принять себя таковым, каким ты есть. Сосуществовать с прошлым и возможным будущим.       — Дельная мысль, — Атлас казался уставшим от этих всех разговоров, — но она не подходит к моей ситуации.       — Разве?       Оставив диалог на многозначной ноте, эти двое вновь замолчали. В голове Валериана бурлили мысли о расследовании, ведь этот разговор — настоящая золотая жила, которая, однако, подарила новоиспечённому сыщику больше вопросов, чем ответов. А тем временем, пока тот думал, их диалог продолжился.       — Слушай, друг. — обратился к Атласу Эрнст. — У меня есть сестра, Алиса. Рыженькая, характер чуть задиристый. В отличие от меня, под чекиста косит, иногда её «ЧеКа» называем, хе-хе! Только «ВэЧе» её не зови, не любит она такое прозвище. Так вот. Она тоже полярник, тоже проходила через эту социализацию. Я уверен, что она сможет тебе помочь. Ведь она мне помогла… ух-х, и не сосчитать. Люблю я её очень, да и не хочу чтобы она за меня волновалась. Она очень добрая и смышлёная, уверен, что она тебе поможет.       Снежок сделал вопросительное лицо.       — Серьёзно, Алиса? Всех рыженьких девок Алисами зовут что-ли, почему нет оригинальности? То рыжая Алиса там, то здесь, то вообще иногда это клише в игры проскальзывает, а не только в литературу! — спустя секунду после такого всплеска эмоций, Атлас всё-таки решил дать нормальный ответ, а не кучку эмоций. — Да и как будто мне нужна помощь!       — Ты как малое дитё, ей-богу. Не стоит отказываться от помощи, когда тебе она необходима.       Снова — молчание. Сколько этот диалог идёт? Валериану самому было интересно — час, пол часа, а то и все полтора?       — Ладно, расскажи побольше о своей сестре… — сказал Атлас.       — Ну, а что тут ещё рассказывать? Рыженькая, в отличие от меня. Задорная. Всегда найдёт способ помочь. Состоит в соседней бригаде, номер — М115. Очень хороший человек, главное к ней правильный подход сыскать.       — Ладно, спасибо…       Вот уж что, но после таких живительных бесед, последнее, что следовало ожидать от Атласа — благодарность. Он испытал и смущение, и гнев, и безразличие и это ещё то, что можно было вспомнить с ходу! Человек-флюгер, не иначе.       — И да, Атлас. Присмотрись к Валериану. В конце концов, не он ли был одной из твоих причин приезда на станцию?       — Возможно, всё возможно. Команданте, давай просто посидим в тишине. Или я хотел сказать, Эрнст?       — Согласен, Атлас. И по-другому я тебя точно не назову.       Че подмигнул прямо в сторону двери и казалось, что он на секунду посмотрел прямо Валериану в душу. Неужели, он всё знал? Тогда, зачем… Да и общался он с Атласом странновато, как будто знал что-то больше, чем остальные. Надо было разгадать их загадку любой ценой, безумцам нет пути назад!       Валериан, понимая, что больше здесь нечего ловить, и всё, что надо — он поймал, понял, что надо сразу уходить — чтоб никто не привыкал. Однако, его мягко потрепали по плечу. То был Крестов, неожиданно уставший и с бинтами на руках. Всё ещё расхаживающий без своей трости или хотя бы её замены, он, практически не хромая и не испытывая какого-либо дискомфорта, стоял рядом с Ледниковым.       — Слушай, Валериан… — сказал Крестов голосом, словно он прямо сейчас был готов покончить с собой. В его глазах проблёскивала пустота. — Спасибо тебе за всё. Может, когда-нибудь свидимся. Удачи, не болей.       Ещё раз похлопав по плечу Валериана, тот собирался уходить.       — В каком смысле это, Серый?! Смена же ещё не закончилась!       — Для меня… — Крестов обернулся к Валериану. На его глазах были слёзы, а его лицо было лицом раскаяния. — …для меня она кончилась. Пока. Увидимся.       Лишь когда тот завернул за угол, Валериан понял — это тот самый момент, о котором говорилось в его видениях! Крестов — это тот, кого надо было спасти! И судя по записям в дневнике Валериана из вселенной «последнего выжившего», как назвал эту вселенную сам Валериан, спасение Крестова — одно из необходимых действий для того, чтобы сам Валериан не сошёл с ума. Однако, только ему стоило завернуть за тот злосчастный угол, так там никого нет. Из его каюты послышались страшные крики. Валериан, не раздумывая, помчался туда. Казалось, что все другие не слышали никаких звуков — все работали, общались и развлекались как обычно. Дело близилось к ночи, так что на подобные крики явно отреагировали бы. Ещё одна аномалия в копилку аномалий. Дверь в каюту Крестова была приоткрыта. Зайдя в комнату, Валериан ужаснулся…       «Не может быть… я опоздал. Я опоздал. Прости. Прости меня…»       Крестов лежал на своей кровати в ало-красной луже собственной крови. Он уже потерял сознание, а значит был на скором экспрессе с билетом «Мир живых — Загробный мир». Его рана, как в том видении, была обёрнута пеленой засохшей крови и светилась необычайно ярким и аномальным светом, а в другой руке он сжимал нож — орудие самоубийства. Глаза была расфокусированы, а на лице также была эта кровь…       Его лицо выражало смесь безмятежности, окончания мук, адской боли и спокойствия. Как в долбанной пустоте…       Валериан был в ужасе, не способный сделать и шага. Его один из лучших друзей лежал мёртвый. Прямо здесь. А ведь всё случилось из-за Валериана. Будь он быстрее, сообразительные… Если бы он смог оказать Крестову психологическую помощь, то всё могло бы выйти по-другому! А так, он лишь пополнил список неугомонных душ Антарктиды. У Валериана было пусто на душе. И нет, эта далеко на та аномальная пустота, с которой он ходил на смертельное свидание каждый божий день. Нет, это была простая человеческая пустота. Не знание, что дальше делать и как с этим жить. Однако, сзади послышались шаги и подозрительное постукивания по железному полу.       — Ты тоже это видишь, не так ли, Валериан?       Усталый и грустный голос, чуть сероватая и бледная кожа и этот говор, который ни с кем не спутаешь. Неужели, призрак Крестова почтил нас своим визитом? Хотя, нет, призраков же не бывает! Но в этом мире, казалось, было возможно всё что угодно, а оправдание было одно — Пустота. Валериан не знал, что делать, на этот раз — вдвойне. Труп его друга лежал прямо на постели, весь истёкший кровью, однако этот же друг сейчас стоял прямо рядом с ним, созерцая собственный труп. Настоящий Миша, кстати, уже был и хромой, и имел при себе замену для её пропащей в ледяной пещере трости — арматура с наспех приваренной ручкой и резиновым окончанием.       — Что-ж, добро пожаловать в клуб, Валериан. Это существо — «Судьба». Это моя Судьба. Пустота постаралась надо мной слишком хорошо.       Ещё раз оглядев двоих Крестовых, не понимая, что происходит, Валериан впал в замешательство. С одной стороны, на кровати лежал бездыханное тело Миши, запачканное собственной кровью и сжимающее тот самый нож для мяса, который отсутствовал на стойке. С другой, этот самый Крестов, абсолютно живой и невредимый, хоть и тоже пребывающем в малом удивлении, стоял рядом с ним. Кому верить? Вдруг, Валериан сошёл с ума и это всё ему видится? И не мудрено, с учётом того, что он каждый день погружался в эту Пустоту. А может, он и был настоящим, а труп — проделки пустоты? Ведь не зря именно он был там, когда показывались и другие смерти…       — Ты же видел Пустоту, ведь так? — спросил Серый.       Валериан всё ещё находился в шоке от увиденного. Он и слова произнести не мог, в то время, как Крестов был не только в состоянии спокойно говорить, но и излагать другие мысли, что не ограничивались удивлением.       — Ничего, у всех такая реакция. Я уже знаю одного человека, который уже сталкивался с Судьбой. Аномальная энергия пустоты породила Судьбу, как сущность, что является к каждому, что вошёл в контакт с ней. Поначалу это будет в виде простых видений, как у тебя, а после — она заявится к тебе лично. И покажет, какой смертью ты умрёшь. Побочная сущность, что нашла своё упокоение в таком занятии. По крайней мере, эта не полностью повторила меня. Забыла про хромоту, копирка…       С этого момента, у Валериана отступил страх — появилось сродное ему любопытство. Страх ушёл, так что можно будет включить разум — если Крестов сейчас стоит с ним, а условно Лже-Крестов убиенным лежит на кровати, то из-за чего же он появился? Крестов говорил, что эта сущность — отражение его судьбы. Получается, что какими-то действиями эта «Судьба» и была вызвана, а конкретнее — контактом с Пустотой. Это, а также факт того, что заражение проходило в две волны, даёт нам несколько гипотез. Очень интересных гипотез.       Собравшись с силами, Валериан, глядя то на труп, то на друга, спросил последнего:       — Если эта твоя судьба, то… какими действиями она вызвана? Почему твоя сущность показывает то, что ты, скажем так… мистер «Вскрываемся»?       Валериан пытался намного мягче завуалировать слова «суицидник» и «самоубийца», вспоминая какие-то дурацкие шутки из интернета. В ответ же последовала необычная для Крестова реакция — смущение, более похожая на молчанку. Серый был столь же серым, как и его серые слова:       — Я… я не хочу об этом говорить…       В каюте повисло молчание. Очень странное молчание. Двое в лодке, не считая метафизического трупа. На удивление, он не источал трупную зловонию и металлический запах льющейся из раны крови.       «Кстати, а действительно, почему кровь на вкус и на запах — как железо? Вот не теми вопросами, я, конечно, сейчас задаюсь, но всё же! Знать всё на свете нереально, но я мечту свою лелея, решил проблему гениально — я подключаюсь к Мавзо…лею? Как подключаюсь, там что, дедушка Ленин крутит свой гроб на сверхзвуковой скорости и питает током всю Россию?! Рифма фигня, давай по новой… Я подключаюсь к… Агх! Ничего не получается! Эх-х, не быть мне Пушкиным. Интересно, на станции вообще есть поэты? Не удивлюсь, что это будет Атлас. Или прочая тихая личность, которая, хотя бы на людях, не показывает своих талантов. А вообще, надо будет насчёт крови спросить у Атласа, он же из меда — он всё должен знать, если учился не спустя рукава, а если бы он так и учился, то я, вместе с Серым, уже давно пил бы чай со своим отцом.»       Можно было осмотреть каюту Михаила — не то, чтобы Валериан её раньше не видел, просто слишком редко бывал у него в гостях. Пустая комната, практически обыденная, если бы не портреты великих поэтов и писателей из разных времён — Александра Сергеевича Пушкина, Александра Ивановича Одоевского, Кондратия Фёдоровича Рылеева. Был и один поэт-белогвардеец — Сергей Бехтеев, что знаменит своими стихами, которые поражали саму Императрицу. Также, тут были поэты из советских времён — Маяковский со своими розами, своеобразной рифмой и монолитным лицом, рядом с ним — легенда советской эпохи, Высоцкий. По бокам — Пастернак и Маршак, над писательским столом возвышается Окуджава, а на самом столе — маленькая фотография Ахматовой. Где-то в полках была старая швейная машинка и пару чёрных лоскутов и моток ниток. Остальная же отделка — все сто оттенков серого, но, что удивительно, никакой краски — помещение само по себе нагоняло тоску, совершенно беспричинную и практически аномальную. Комната была чистой, вы не подумайте — просто монолитный лик ушедших легенд, а также общая личность Крестова сделали своё дело. Ни одного флага, лишь лица легенд… нет, мастеров поэзии! Конечно, Валериан имел совсем чуточку другое мнение.       — Интересная отделка, но всё же, причём здесь Маяковский? Ты вообще видел его рифму?       — Видел, — спокойно сказал Серый, будто уже не обращая внимания на труп, — не будь таким глупым, специфика — далеко не девиация.       — Как скажешь… — хладно сказал Валериан, вновь уставившись на труп. — … А с этим жмуром что будем делать?       Крестов, посмотрев на Валериана, просто вздохнул.       «Почему он ведёт себя так, как будто знает то, чего не знаю я? Может, конечно, так оно и быть, но это меня нервирует! В последнее время он меня часто удивляет — раньше он был тихим человеком, что не привлекал к себе особое внимание, но с тех пор, как ему дали проявить себя…       Он то и дело проявляет новые черты своего характера. Нет, не подумайте — это не плохо! Просто, мне кажется, что весь Мишаня, которого я видел до этого момента был ложным. Будто для того, чтобы сосуществовать с другими людьми ему нужна была маска, за которой он скрывал свою настоящую личность. Сначала он проявил свой командный характер, затем мне открылась его неуравновешенная сущность, а сейчас, под гнётом новой информации, мне подсовывают ещё и то, что этот шнырь заполучил себе личного клона! Хотя, я бы такому не обрадовался — не хочу смотреть на свой собственный обезображенный труп, который представляет твою кончину.       И ведь что страшно, так это то, что неизвестно, когда ты помрёшь. Может, завтра. А может, станешь долгожителем. Хотя, будем честны, в России долгожителей практически нет. Губит работа, губит нищета, губит серость за окном. Я всегда был патриотом и остаюсь им, но патриотизм — это не восхваление своей Родины, а любовь к ней. Я могу подмечать минусы и указывать на них всему обществу. К сожалению, этого многие не осознают, что печально. Современный патриотизм не направлен на любовь, он направлен на восхваление, что меня, как истинного патриота своей Родины, немного пугает. Ещё одно поколение — и можно будет петь похоронку и отпевать Россиюшку, если, конечно, к нам не придёт озарение, что бессмысленное кровопролитие, что происходит сейчас в недрах Сибири, равноценно выстрелу в сердце. Сибирь практически всегда была сердцем России, а Предуралье — её мозгом.       И как я вообще докатился до подобных рассуждений? Я сейчас сижу в комнате с трупаком моего друга и моим живим другом соответственно! Надо бы уже убирать жмура, а то вдруг не только я с Серым его заметим.»       Но лишь дотронувшись до трупа, который, на удивление, оказался осязаемым, а не призраком, свет, что сочился из раны Лже-Крестова окружил двух друзей. Игриво поблёскивая во свете тусклой лампы, луч кружился вокруг этих двоих и в конце концов вспыхнул несоизмеримо яркой вспышкой, заставившей вновь погрузиться в пустоту. Хотя…       «Выходит, что я чуток врал. Ведь эту вспышку можно было сравнить лишь с одним светом — с воздействием светошумовой гранаты. Лишь один раз мне приходилось с ними сталкиваться. И я помню этот день, но лучше бы не помнил — он для меня, как страшный сон…       Пустота. Это не просто чёрное пространство, в котором единственная материя — это ты. Казалось, что она была создана кем то, кто выше нашего понимания. Того, кто снаружи всех измерений. Но кто же это? А вдруг вся наша жизнь — одна большая шутка, которая может в любой момент оборваться? Вдруг мы побочный эффект какого-нибудь эксперимента более развитой расы? Хоть эта теория и была бредовой, то я был прав хотя бы в одном — жизнь действительно может оборваться в любой момент. Этому я научен сполна, что в свои лихие военные годы, что здесь. А ведь когда-то я реагировал на смерть, как на что-то обыденное, хоть и быстро отхожу от состояния шока. А Крестов, кажется, всё так же и реагирует — я не видел, чтобы он хоть как-то реагировал на смерти бригадира или Кошко, да и на свой труп он слишком хладно отреагировал. Может, ему действительно нужна была психологическая помощь? Может, с ним что-то не так?       Он на обеде твердил что-то про Пустоту, выходит, что он тоже тут был. Может, ему есть что скрывать? Это я и пытался узнать. Я уверен, что то «спасение», о котором говорили мне в пустоте, было направленно на Крестова. Эх-х, Серый. Что же ты такое? Столп света, опять. Мне кажется, я начинаю привыкать к этому дерьму. Ну, давай, отправь меня в очередной трип или воспоминания, давай, я жду! И я не прогадал — ослепив меня в сотый раз, я совершил скачок во времени — вновь оказался в Чечне.       — Сраные мерки, да я ваши жопы на британский флаг порву!       Прозвучал громкий хлопок. Взрыв «Лимонки», значит — растяжка. Я лежал в отключке, около стенки, сжимая за цевьё родной «Калашмат». Рядом суетились солдаты, звучали выстрелы. Здание, в отличие от первого воспоминания, выглядело целостно. И если сравнить, то…       Я чуть привстал с насиженного места и попытался оценить обстановку, в частности — с кем воюем. И лишь попытавшись на секунду выглянуть с окна, меня одёрнул сержант.       — Потише, Валька, потише! Не высовывайся!       Канонада из разрывов снарядов и выстрелов не планировала заканчиваться. Я сам не заметил, как вновь, по крайней мере, во время этого воспоминания, вернул зрение на второй глаз — нормальное видение стало для меня уже необычным. Однако, что меня более волновало — меня наконец позвали по имени. Ранее ко мне никак не обращались, а тут — по имени. И лишь взглянув на лицо, я понял, к чему всё шло.              — Бойцы, слушать боевую задачу, — начал сержант, — мы отрезаны от старших по званию, так что надо действовать сообща. Я буду координировать ваши действия, всем ясно?       Два бойца, что находились рядом с ним, кивнули. Я же всё ещё находился в мелком шоке после того лица, что я увидел. Пепельные глаза, бледновато-серая кожа, выбритое лицо и знакомый голос. Это был Крестов. Мишаня, до сих пор говорящий тихим и заглушённым голосом. Только лишь не сходился его взгляд. Тот, что даже под пулемётным огнём излучал оптимизм и шанс на жизнь, пусть и маленький теперь представлял из себя пустой взгляд разочаровавшегося в жизни человека. Он был строгим, всегда негласным лидером в нашем боевом братстве. Но даже при всей своей «командной» должности, он свой в доску. А как я говорил, теперь же его взгляд потерял всю свою надежду, став мертвецки-обречённым, как и его говор. Он действительно потерял все свои краски, но из-за чего?       Лица моих сослуживцев, наконец, прояснились. Это подтверждало мою теорию — все воспоминания были связаны, а эффект Дежавю возникал из-за того, что я хоть и вновь переживал этот бой, но от лица другого солдата — от лица Крестова. Я и подумать не мог, что это он… Боже, насколько же я невнимателен! Фамилию я хоть и не слышал, но имя-то, имя! Да и лицо… А он всё помнил, надеялся. А я, блин, как баран, упёрся в мои размышления о том, что помер он, да и не замечал очевидного… Дурак, во дурак!       — Ну, ради тебя я и в огонь, и в смерть пойду вперёд! — сказал Вовка, тоже мой сослуживец, известный в части своими выходками, но при реальной тревоге — максимально серьёзным и отдающим себя общему делу.       — Вы сражаетесь не за меня, а за Родину. Я такой же солдат, как и вы. — сказал Крестов, цитируя генерала Колчака. — Ну, с Богом, братцы, не робея!       И в этот момент прозвучал ещё один хлопок. В здание попал снаряд реактивного гранатомёта, а Крестова заволокло обломками. К нему подбежал медик, а дальше подтянулись и другие солдаты, пытающиеся вырваться из окружения. Всё, как в первом воспоминании.       — М-да, нехило Вас покалечило, серж. Ничего, крякнем, плюнем и залепим скотчем! Ничего, жить будете! — сказал латающий Крестова медик. — За правое дело воюем, труба зовёт!       Это был Димон, прозвище «Стальной» получил из-за беспринципности и жестокости в сторону врага, а также ярому военному духу. У него часто возникали разногласия с раздолбаем Вованом, чаще всего — по поводу субординации, а также по политическим причинам. Но всё же, они оставались друзьями, что было странно.       А дальше — меня осенило! Я сопоставил все части воедино. Эта история, состоящая из обрывков, наконец, обрела единство! Я вспомнил этот день! В тот момент, нас прижали наёмники и отделили от более опытных бойцов и полевых командиров, дабы сразу уничтожить «пушечное мясо», но мы так просто не сдались — не пальцем деланные! Мы попали в засаду и были в окружении, но благодаря Крестову мы смогли вырваться, однако, уже немногочисленных отряд бойцов настигла колонна трофейной бронетехники. Мы были разбиты, а оставшийся отряд из четырёх человек был разделён вновь — каждый был сам за себя. Я смог выжить, спрятаться и переждать бой. Однако, я думал, что Мишаня умер. Эх-х, а спроси или запомни бы я его фамилию — сразу бы узнал. Если трупы Вовки и Димы я видел лично, то насчёт Миши у меня всё ещё была надежда. И она оправдалась.       Когда я это всё прокрутил у себя в голове, свет вновь заполонил моё сознание и взгляд — я возвращался в свой мир.»       — Эй, наконец то ты очнулся!       Открыв свои глаза, я увидел Крестова, что лежал рядом со мной на полу. Быстро встав и протянув мне руку помощи, мы стали обсуждать то, что сейчас произошло.       — Крестов…       — Я знаю, знаю! Я не мог тебе об этом сказать! Да, я трус и предатель, что сбежал с поля боя, оставляя вас на погибель! Всё это время!..       Крестов поддался эмоциям. Он закрыл своё лицо руками, ведь не мог больше этого вынести. В один момент, он заплакал. Валериан не будет винить его за это. Любой бы на его месте так бы сделал.       — Я не достоин ничего, кроме покаяния. Я не могу жить с мыслю о том, что я практически оборвал твою жизнь! Поэтому я и начал всю эту скрытную игру. Я все эти три дня, с того момента, как появился Атлас… Знаешь, он мне напоминает тебя. Вы с ним очень схожи. Можно, сказать, что вы родственные души. Я смотрел на вас со стороны. Следующим днём, я вновь примерил на себя роль лидера — и подверг всё опасности опять. Если бы не Атлас, ты бы умер. Умер из-за меня! Также, как когда-то умерли Вовка и Димон. Я пытался это закончить. Я давно осознал, что ты, Валериан, и есть тот самый Валька из моего прошлого. А ты, походу, нет. Я не мог жить наедине со своим прошлым! После войны я замкнулся в себе, и стал таким, каким ты меня знаешь. И все мои попытки завести семью и вновь начать жить, как полноценный человек, а не отклонившийся от курса девиант, переживающий сраное ПТСР!       У Крестова перехватывало дыхание. Но он продолжал свою речь.       — Итог… Друзья убиты наёмниками, которые были введены для подавления беспорядков. Я был погребён под грудой обломков и потерял всех, кто мне дорог. Сломали жизнь отцу Афганом, мне — Чечнёй, а друзьям — Сибирью. Вот такая вот и грусть. Грусть и тоска по несбывшимся мечтам и от осознания настоящего. Эта революция, которая никому не была нужна, сломала мне всю чёртову жизнь. Скорее, нет… Она мне её доломала, ведь самый первый надлом случился ещё при знакомстве с тобой в учебке. А жизнь моя треснулась как раз в тот момент — зашуганный танком, я побежал куда глаза глядят. Я никудышный лидер, я признаю! Все те моменты, когда ты слышал странные щелчки… Все те моменты, когда я просил больше бинтов, чем обычно… Я ПЫТАЛСЯ ВСЁ ЭТО ОКОНЧИТЬ!       Крестов закатал рукава своего свитера так, чтобы были видны бинты на его запястьях. Медленно отматывая белую ткань, можно было увидеть тысячи заживших и не очень порезов на руках.       — Я пытался это окончить… Но даже для этого у меня не хватило духа. У меня не хватило смелости для того, чтобы окончить все мои мучения, но хватило для того, чтобы бросить вас в самый сложный момент! Мне для этого хватило, блин, смелости! Я… я никчёмен. Я проверял себя, но так и не решился. Я… ненавижу себя. Я — единственный недостаток в моей жизни…       Кажется, что монолог Серого окончен. Валериан пытался подобрать наиболее лучшие слова для поддержки своего друга — он не собирался бросить своих, как и не бросал их Крестов, сколько бы себе он там не придумывал сказок о своей никчёмности.       — Миша. Я тебя не виню. Любой бы так поступил.       — Как поступил, вскрываться бы начал?! — нервно спросил Миша. То был более риторический вопрос.       — Нет, это решение — самое грешное и плохое, что ты только мог придумать. Ты не никчёмен, Мишаня. Ты сделал всё, что мог. Я тоже бросил всех как трус. Я тоже пережил много потерь, как и ты. Понимаешь, жизнь — она всего одна. И она несправедлива, ведь справедливости в этом мире не существует, но это не даёт тебе карт-бланш на самоуничтожение. И она точно не создана ради того, чтобы ты добровольно её заканчивал из-за надуманных причин. Я на днях потерял глаз, существует вероятность вообще ослепнуть и на второй! Но я шучу. Я насмехаюсь над своей проблемой, ведь то, как и живу свою жизнь, диктовать могу только сам я, ведь именно человек хозяин своей жизни, а не прошлое. Кошко, один из моих друзей, погиб. Я горевал, ведь он погиб из-за меня. Но если зациклиться на этом, как ты на своём прошлом… Понимаешь, не стоит отпускать прошлое, но и не стоит на нём зацикливаться. Я сегодня это услышал от одного очень умного человека, что наставлял подобного тебе — запутавшегося человека, который не знал, что делать дальше.       Валериан похлопал по плечу Крестова, а затем закончил свой монолог фразой:       — Я тебя не виню. Ты сделал всё так, как должен был. Другого пути не могло быть, жизнь жестока, но мы на то и люди, чтобы преодолевать трудности. Да, мы в дерьме по самые уши, но мы живы — и это главное. Мы не герои, и не злодеи — мы просто люди, живы, не осунулись — и на этом спасибо. Прости меня, Миша.       — А за что ты просишь прощения? — Крестов взглянул на Валериана, поднимая свои ясные и грустные очи прямо на Валериана.       — За всё прости, Миша. За всё.       Крестов посмотрел прямо в глаза Валериану. Но было что-то другое, иное в его взгляде. Та деталь, которая делала его тем самым Мишей, а не вечно хмурым Крестовым — даже в такие моменты, он умел улыбаться. И его улыбка всегда исходила от души и передавалась в добром, хоть и усталом взгляде. Он улыбнулся, и Валериан вновь увидел его — Мишу. Не совращённого войной, что не пытался покончить с собой и просто счастливого Мишу — старого друга.       — И ты меня прости, Валериан. За всё.       Двое старых приятелей обнялись. Это та встреча, что оба ждали все эти долгие годы с момента разлуки. Всё вернулось на круги своя. Всё закончилось, причём на счастливой ноте. Много кто бы желал увидеть его грустный финал, но это уже тема для размышлений про параллельные вселенные. Но Валериан был рад, что он смог это сделать.       Он спас Крестова.       Валериан уже хотел отправиться на дальнейший разговор с Атласом, но его затормозил Миша, с одним лишь вопросом.       — Валька, а ты какой идеологии придерживаешься? Коммунист, консерва и так далее.       — Слушай, вот такого вопроса я от тебя вообще не ожидал! — ответил Валериан, всё ещё не отходящий от недавних событий. — А тебе зачем?       — Да так, секретик. Тебе понравится, гарантирую.       Интригующе. Что же решил придумать Миша?       — По сути, политика для меня табу. Может, раньше я и был политиком в душе, но сейчас — нет. Не хочу падать на дно вместе со всем кораблём, что назван «мировой политикой».       Немного пробубнив про себя, Мишаня быстренько записал нужную ему информацию, немного заглядываясь на голову Валериана. Как только всё было готово, Миша ещё раз поблагодарил Валериана. Время ночное, самое время для разговоров. Время пойти, да хорошенько поспать — время, как-никак, позднее.       Валериан всё ещё не мог оправиться после того, что произошло сейчас. Он постоянно думал о том, какой сложилась жизнь Миши. Потеря всех близких, внезапный мятеж в Сибири, который отнял у него новую семью, а также все эмоции. Но больше Валериан думал о том, что было бы, если он не успел вовремя. Тот труп был лишь обманом некой «Судьбы», о которой говорил Миша. После контакта с ним из его раны вылился свет, что и перенёс обоих в прошлое, дабы привести этот внутренний конфликт к своему концу. Но что было бы, если этот труп не был фальшивым? Что, если бы Валериан не успел, а паренёк покончил бы с собой? Ответ был на ладони, а точнее — в дневнике Валериана из вселенной «Последнего выжившего». Так или иначе, всё закончилось хорошо. По крайней мере, Валериан надеялся на это.       В коридоре ночной станции было тихо. Лишь отзвуки металлических шагов, что издавал Валериан, доносились эхом по коридору жилого блока. Пробираясь всё ближе к комнате Атласа, можно было услышать лёгкие гитарные звуки — этот паренёк опять решил помузицировать. Мелодия была простой, н с другой стороны заполнена некой тоской. Тягучей тоской, которую не испытаешь в жизни — будто эта тоска была соединена из тысячи мёртвых душ, представляющаяся в виде полотна несбывшихся мечт. Эта мелодия была не о жизни, а о смерти. Причём, о смерти чего-то Великого. Подойдя ближе, можно было расслышать текст. Атлас пел необычайно тонким и высоким голосом, и в отличие от вчерашней репетиции, где он старался петь тенором — удачно. Никаких сбоев, просто ласкающий душу голос, повествующий о одной из многочисленных трагедий в истории России. Как говорил Черчилль, первая трагедия России — рождение Ленина, а вторая — его смерть. Интересно, а что подразумевал под этими словами британский лидер со специфичным говором? Эти слова может взять на вооружение как и сторонник любителя броневиков и революций, так и его противник — слова всё равно можно интерпретировать по-разному. А тем временем, Атлас всё продолжал петь…       «Это были стихи поэта-белогвардейца Сергея Бехтеева, что были наложены на музыку. И можно сказать, что сейчас эти стихи стали вновь актуальны — забастовки в Сибири всё ещё продолжаются, хоть и были задействованы силы армейских частей и наёмников. Как бы эта революция не вылилась в что-то более страшное, чем она предстаёт перед нами сейчас, ведь гражданская война — самое ужасное, что создал человек. Это то время, когда брат убивает брата только из-за того, что тот выбрал другую сторону. Это то время, когда отцы хоронят сыновей, а сыновья убивают отцов из-за взглядов, которые посадили в нём лидеры мнений. Страшное время. И мне страшно, что нашу общую Родную-мать вновь захлестнёт алый огонь гражданской войны — как оно было тысячу лет назад.»       Он уже хотел идти на второй заход, но Валериан постучал в дверь, на что Атлас никак не отреагировал. Музыка лишь продолжилась, будто медик и не обращал внимание на Валериана. Ничего не оставалось делать, кроме как войти.       — Выйди, супостат!       Атлас ещё не успел перекроить свой голос в привычное русло — заорав практически женским голосом, он вытолкнул Валериана из комнаты. Увидеть он ничего не успел, так что осталось руководить лишь догадками. Тем временем, за дверью послышались различного рода шорохи, открытия-закрытия шкафа, хлёсткие отзвуки льющейся из открытого крана воды и прочее. После краткой настройки голоса, сопровождающейся недовольными бормотаниями, улыбающийся во все уши Атлас открыл дверь в своей обычной повседневной одежде — свитер с нашивкой Российского триколора, так умело прячущегося за белым халатом. И лишь смотря на Атласа сверху-вниз можно было понять разницу в росте между этими двумя, это ещё не говоря про мышечную массу.       — Кхм-кхм, — всё ещё настраиваясь под нужную частоту голоса, прохмыкал Снежок, — ну, заходи, коль пришёл!       Приветствие было радушным, что непривычно для Атласа, что привык обходиться лишь простым «Привет!» или чем-то похожим.       — Только хлеба, да соли не хватает. — отшутился Валериан, заходя в комнатку. Всё тот же политический бардак — беловолосый определённо постоянен в своём кавардаке.       — За хлебом — в Воронеж, за солью — в Петербург. А вот ты зачем пришёл, пустотоустойчивый?       — Я — поговорить решил, а вот ты чего выгнал меня? Секретики таишь? А ну, колись!       Атлас превратился в помидор. Таким красным его можно было увидеть… да никогда! Он впервые настолько сильно покраснел. Параллельно глазея на свой шкаф, прерывающимся голосом Атлас решил всё же дать ответ:       — Я-я… был не г-готов! И вообще, ты без стука вошёл, что за бескультурье! И да, это моя фраза была!       — Бескультурье, — подметил Валериан, — это когда ты просто игнорируешь стуки собеседника, не находишь?       Атлас отвернулся и покраснел пуще прежнего. У него что, такая супер способность — смущаться на всё, что движется, а что не движется — двигать и смущаться? Может, конечно, так и было, но у Валериана была чёткая цель — вывести медика на чистую воду. После того разговора с Команданте, Ледников не мог оставлять эту ситуацию на самотёк — ему нужны были ответы! Однако, впрямую просить объяснения ситуации было бы глупо, так что надо было применить иносказание и различные намёки, дабы собеседник сам излил тебе свою душу.       — Знаешь, — начал Валериан, — мы вроде уже два дня знакомы, а до сих пор ничего друг о друге не знаем. Не находишь это странным?       — Был у меня в детстве друг, как он там был — так и остался. После переезда в Новосибирск я его больше никогда не видел.       В словах Атласа, а если быть точнее, то в его интонации можно было различить некую тоску и горечь по этому другу. Однако, Валериана заботило лишь выявление правды — он заметил ошибку в показаниях!              — Но ты же говорил, что ты сам родом из аномального Новосибирска. Получается, ты всё-таки родился не там? Да и сколько тебе лет было на момент переезда, если над Новосибирском всё ещё стояла та временная аномалия?       Атлас, выпучив глаза, посмотрел на самодовольного Валериана. Откуда он должен знать про всё это? Он же точно не подслушивал разговор, нет, Вы что! Однако, у Атласа, скорее всего, появлялись первые опасения.       — Не хочу об этом говорить, давай о чём-нибудь другом! — скорчив недовольную мордашку и надувшись, Снежок скрестил руки на своей груди.       — Слуу-у-шай, — Сказал Валериан, вытягивая слово. — Ты всё ещё носишь эти бинты на груди и ногах. Как ты так умудрился пораниться?       Присмотревшись, всё ещё можно было заметить эти самые бинты, что Атлас носит с конца вчерашнего дня.       — По крайней мере, я не видел, чтобы ты так поранился, Снежок. Может, скажешь?       Атлас, повернувшись в сторону Валериана и исподлобья взглянув на него, оглядел себя. Поняв, о чём он говорит, он кое-как попытался ответить, но кроме хмыканий и вздохов ничего не получалось. Тогда Валериан и решил сыграть ва-банк.       — Ааа-аа… — задумчиво сказал Ледников, потирая подбородок в позе мудреца. — Теперь мне всё ясно. Можешь дальше не рассказывать, просто признайся в своём секрете.       Склифосовский сильно удивился, можно даже сказать, опешил.       — Что тебе ясно?! Какой ещё секрет?!       Ясно, Атлас решил играть в дурака. Ему не повезло, ведь Валериан больше любил покер, а ещё больше — «Мафию». Валериан продолжил дальше давить на возможный секрет медика.       — Ясно, значит, я смогу взять и открыть этот шкаф, ведь так?       Валериан с ехидным лицом приблизился к ручке шкафа, со злорадством тянясь её открыть.       — Только через мой труп, ты, Чернобыльский волнистый попугайчик Кеша! Одноглазый, к тому же!       Оскорбление необычное, судьи, признаём его победителем в номинации «Самые тупые оскорбления без матов 2017», после «Контуженых пельменей», естественно.       Лихо запрыгнув на кровать, Атлас казался не таким уж и низеньким.       — Всё конечно, Валериан, я стою выше тебя!       — Ты недооцениваешь мою мощь!       С этими словами Валериан прыгнул на Атласа и завязался поединок. Не серьёзный, конечно же, дружеский. Однако, впопыхах, они не заметили одного — коробка, что стояла наверху шкафа, упала из-за сильного удара по нему же. Со свистом полетев вниз, раскрывшись в полёте она упала прямо на Валериана, заставив его, с коробкой на голове, полететь вместе с Атласом с кровати вниз.       — Кхм-кхм. Может, встанешь?       Так получилось, что Валериан приземлился прямиком на Атласа. Будь это какой-то низкосортный аниме-сериал про романтику, то несомненно, на этом событии сакцентировали внимание, однако, тут «Восток» — тут романтике не место. Осознав, что происходит, покраснел уже Валериан и немногословно встал, убрав коробку со своего лица. Ну, а раз уж она упала, то грех не взглянуть на её содержимое. Несколько упаковок бумаги формата А3, а поверх на них было несколько отдельных экземпляров.       — Положи, не смотри! — так рьяно сказал Атлас, как будто там было несколько томов собственноручно нарисованных японских комиксов с интересным жанром, однако, Валериан не слушал и всё равно посмотрел на сие произведения, пусть даже и в теории там была эта манга.       Это были плакаты, как раз на формате А3. Три плаката были более всего проработаны, так что Валериан решил рассматривать именно их. Первый — красная и размашистая надпись «Москва-93» в верхней части рисунка, остальное место занимает набросок горящего Белого Дома с колоннами бронетехники, которые подавляют протесты гражданских с горящими красными знамёнами. Второй плакат — изображение разрушенного космического челнока «Союз-1» с большими красными цифрами «1967». На фоне был полупрозрачный портрет погибшего во время этой катастрофы советского космонавта Владимира Комарова, от которого остались одни останки благодаря ошибке инженеров. А ведь на его месте мог быть Юрка Гагарин… Третий же рисует ужасную картину — катастрофу на космодроме «Байконур» в 1960-м году. Плакат озаглавлен, как «Запуск Р-16». Все три плаката были, скорее всего, сделаны дуновением одной творческой мысли — у всех трёх на нижней части рисунка можно было заметить надпись «Не забудем, не простим».       — Я… я только начинаю, пробую себя в этом деле, так что строго не суди, лады? — чуть смущённым голосом сказал Атлас, пока Валериан просматривал творчество медика. И на удивление, это были далеко не каракули — достойные наброски.       — Атлас, для начинающего — это довольно неплохо.       — Что?! — Атлас очень удивился, а затем — словно засиял. — Серьёзно?!       — Да! — серьёзно ответил Валериан, глядя на плакат с Москвой. — Надо лишь доработать и будет замечательный набросок, Снежок! Есть карандаш под рукой?       Недолго думая, Атлас достал из своего кармашка на халате карандаш и вручил его Валериану. Тот, чуть приметив и осмотрев набросок, оперевшись на писательский стол и убрав всё лишнее, быстренько доделал лайн и начал делать странные действия — что-то обводил, а после чутка размазывал.       — И что ты делаешь?       — Этот метод, Снежок, называется растушёвка. У тебя тут чистый и простой контур, а с помощью растушёвки можно придать ему объём и обозначить маломальские тени. Очень полезно, кстати, при работе в монохромном стиле.       — И откуда ты это знаешь? — вполне логично спросил Атлас.       — У меня ещё со школы не ахти с точными науками, я по душе гуманитарий. И вот рисование стало для меня некой отдушиной, я начал интересоваться им, самоучка я. Можешь ещё у одной девицы поинтересоваться насчёт рисования, в бригаде 115, Ева Грачевская. Ты только её Грачом не называй — худо будет.       Лишь проговорив «Интересно», Атлас вернулся к созерцанию работы Валериана над улучшением его рисунка. А сам Валериан понял — это идеальный шанс его допросить. Не так, как Че, естественно — мягче. И начать надо было издалека.       — Слушай, Атлас, а что там с твоей сестрой то?       — А откуда ты знаешь про неё? — Атлас слегка напрягся.       — Так ты рассказал, естественно! Ну как, пристроил куда-нибудь? Да и вообще, расскажи про свою сестру.       — Нет, — ответил беловолосый фальшивым разочарованием, — так и не нашёл, куда пристроить. А сестра моя… чуть младше меня. Более своевольная и бурная. Её зовут… Агния! Вот, её зовут Агния.       Сразу было видно, что имя это он придумал на ходу. Никто бы так в разговоре не повторял предложения, да ещё и с такими паузами перед самим именем. Ещё одна улика в копилку.       — Интересно. А расскажи, были ли у вас какие-нибудь истории?       — Не, если только та история, когда она, взбесившись, избила ненавистных ей хулиганов железной трубой, когда ещё в школе была. Больше особо интересных — нет.       Перекладывает вину с себя на несуществующую сестру? Ещё улика!       — А вообще, Атлас, были ли у тебя какие-нибудь друзья? Истории смешные? Да и вообще, почему ты, юный медик, дарование Гиппократа, гниёшь тут, вместо того, чтобы помогать на Большой земле?       — Начнём с малого. Друга у меня было два, это, непосредственно, «Грозный», как ты мог видеть, а также один друг из детства.       — Друг детства? Интересно, давай, рассказывай!       — Я его очень давно не видел, в последний раз, когда нам обоим было лет так по семь. Мы познакомились с ним в старой подворотне, отбиваясь от хулиганов, обменялись именами, даже дружили какое-то время. Но после переезда в Новосибирск я потерял его навсегда. Я имя, как на зло, не запомнил…       — Странно, но я при таких же обстоятельствах встретил одну девочку. Имя, кстати, было похожее на твоё. Тоже в семь лет было. Однако, я его тоже не помню… Вот совпадение, да? Кстати, раз уж заговорили о противоположном поле… — с хитрющей лыбой Валериан решил снова рискнуть. — А как дела у тебя на любовном фронте?       Атлас… да, самим можно догадаться, покраснел! И слова вымолвить не мог, но спустя несколько секунд обдумывания, он взял свою волю в кулак…! Или нет?       — Я… не люблю об этом говорить.       — Слабовато. У тебя что, был опыт неприятный? Я человек женатый, Атлас, говори мне, вместе найдём выход из любых дел семейных!       — При всём моём уважении, оставь свои оскорбительные шутки при себе. — Интересно, и в каком же месте шутка Валериана была оскорбительной? Наверное, даже сам Атлас не знает. — Но если хочешь знать, то… у меня действительно есть любовь всей моей жизни. И она сейчас находится на этой станции. Правда, пока не знает, что так всё оно и обстоит, но скоро узнает!       — Угу, как интересно… А что по смешным ситуациям, есть?       «Этот чувак определённо не умеет хранить свои секреты. Я его слишком быстро раскалываю и добываю из него информацию. Если сопоставить это с ранее изученной информацией из подслушек, то можно уже составить несколько теорий.»       — Ну, рассказываю! — воодушевлённо начал Атлас. — Лето, а если быть точнее — его пляжный эпизод. Мы, компанией в 3 девушки и 3 мужика поехали купаться. А я, как назло, плавать никак не умел — да и не особо любил быть со всеми, скажем так, на одной волне. Я любил просто посидеть в сторонке, однако, меня всё-таки вытащили в это ваше море. Компания друзей — вообще вах, один краше другого. Ну, пришли мы на пляж, а я сел на песок, просто наблюдать за остальными, как вдру…!       — А откуда у тебя друзья после того, как ты избил того хулигана железной трубой, сломав ему три ребра и руку, при этом, оставшись безнаказанным!       Валериан сбросил своё прикрытие — надо переходить в наступление! Используя все факты, что он имел при себе, он ввёл их в игру!       — Т-ты что?! — смущённым и растерянным голосом спросил Атлас. — Это сделала моя сестра, Агния, ты что на меня перекидываешь?!       — Ах, Агния это сделала? Тогда как ты ответишь на то, что у нас был один общий друг детства, имя которого мы не помним, который остался далеко в прошлом? Эта девочка, между прочим, тоже в Новосибирск уехала! Да и с Новосибирском — временная аномалия! Какого года ты тогда был, чтобы уехать в Новосибирск и приехать сюда примерно в таком возрасте, а?! Да и что в твоём шкафе такого, чтобы тебе его скрывать?! Я всё знаю! Я знаю, что тебе рассказал Грозный! Я знаю, что тебе рассказал Че! Я ЗНАЮ ВСЁ!       Атлас натурально плакал. Он не мог вынести очередного давления, что вновь оказывали на него. Он и так сегодня вытерпел от Че, вытерпел его работу и последствия пустотной хвори. Он просто плакал. Не мог выдержать.       — Просто признайся! Признайся, что ты кто-то другой! Скажи мне, Склифосовский! КТО ТЫ ТАКОЙ?! Сквозь слёзы, Атлас нашёл в себе лишь один ответ:       — Пожалуйста, хватит… я… я… больше не могу…       Валериан лишь сейчас осознал свою ошибку…       «Как я мог так наорать на лучшего друга?! Грош цена такому расследованию, если из-за него, не дай Бог, погибнет Атлас! Меня слишком захватило это расследование, решил сыграть в детектива, блин, и довёл друга до слёз! Да даже если бы он остался при своей личности «Атласа», я не был в праве доводить его до такого состояния. Боже… я мудак. Я самый настоящий мудак. Я наплевал на своего друга и сделал фатальную ошибку. А вдруг он тоже решиться покончить сам с собой?! А вдруг… а вдруг труп в петле — это он?! Я… я не могу думать об этом, но эмоции переполняют меня! Я ненавижу себя, я мудак…»       — Слушай, братан, прости меня… Ты ведь не в обиде…?       — Хочешь знать правду, Валериан? Знай — ты ещё ничего не знаешь обо мне. А я о тебе — всё. Уходи. Уходи и не возвращайся…       Атлас продолжил плакать, зажавшись в углу. Валериан ничего не оставалось, кроме как покинуть каюту. Ему нужно время… Наверное. Валериан чувствовал себя подавленно. Так поступить с лучшим другом… Это было низко. Даже если это было для расследования, он не мог рисковать своей дружбой, но всё же рискнул — и проиграл. Весь мир заиграл тусклыми красками, а металлический отзвук стал похож на шаги истинной Смерти. Открыв дверь в свою каюту, Валериан стал думать. Думать о многом. В частности, о сегодняшнем долгом дне. Смотря на тусклую лампу, просто думать об одиночестве и грусти. Иногда бывают такие моменты, когда не хочется допускать в свою голову положительные эмоции — хочется лишь прочувствовать грусть и никогда из неё не выходить. Валериан не был особо эмоционален, но сейчас он ненавидел себя. Интересно, из-за чего же произошло подобное изменение? Может, сам Валериан слишком расклеился без военной дисциплины? А вдруг всё это из-за Атласа? Вдруг, это всё — не просто так?       — Ну и ну, посмотрите-ка, кто лежит на кровати…       Валериан удивился и подскочил с койки, на которой он лежал. Он слышал странный голос, до боли напоминавший тот голос, что он слышал в Пустоте. При этом, скрипов железных дверей не было слышно — значит, дело действительно было в паранормальщине.       — Кто ты?! Выходи!       — Можно было бы и более вежливо, знаешь ли. Это же я, ваш старый знакомый…       В стороне двери появилась аномальная чернота, более похожая на ту Пустоту. Из неё, ярким светом привлекавшие внимание, появились два белых глаза, своим светом освещавшие контур ночного гостя. Милицейская шинель, фуражка, этот же загадочный голос, любящий таинственность и иносказание. Да, это был тот самый силуэт из Пустоты, что всё время говорил с Валерианом. Он решил навестить «старого друга».       — Ах да, я же совсем забыл представиться…       Ночной гость вышел из Пустотной тьмы. Постепенно, свет в его глазах угасал, приобретая более человеческие черты, пока этого гостя нельзя было бы назвать полноценным человеком. С той лишь разницей, что обычный человек не может путешествовать между вселенными.       — …меня зовут Алексей Совской, но на станции меня раньше называли «Филином». Местная легенда, вы её уже слышали. Я — тот, кто постоянно приходил к вам в Пустоте. И даже самый упёртый дурак в вашей ситуации осознал, что всё серьёзно. И вы, как я смотрю, приняли верное решение.       — Верное? Да я его до слёз довёл!       — А я говорю не про Склифосовского. Я говорю про мистера… Крестова. Позвольте пожать вашу руку…       Алексей протянул руку Валериану. А что ещё остаётся делать, кроме крепкого мужского рукопожатия? Однако, после оного, Алексей схватил Ледникова за запястье и оголив часть руки, оставил на ней какую-то метку…       — Вы обеспечили для мистера Крестова хороший эндстрим. Вы его спасли, поздравляю.       — Ч-чёрт, жжётся! Стоп, энд… что?       — Как Вы, мистер Ледников, уже поняли, наша вселенная и наша временная линия — не единственные. Вы же слышали выражение, что жизнь — это огромный поток, река, неумолимо несущаяся по своему течению прямо к водопаду смерти. Можно сказать, что эндстрим — специальный термин, который означает равноценное понятие слову «рут» для визуальных романов или «концовка» для художественных произведений. А само слово составлено из слова «конечный» — «энд» и «поток» — «стрим». А ваша метка служит для того, чтобы вы знали, кого спасли. У вас три графы, в одной из них стоит чёрная отметина — это знак того, что вы спасли мистера Крестова. Следственно, у вас ещё двое друзей, которых вы должны спасти, дабы обеспечить себе хороший эндстрим. Просто, не так ли?       — Может быть, оно и просто, Алексей. Однако, что со Снежком?       — Что со Склифосовским? Ох, это запутавшееся дитя, которое само не знает, что хочет в своей жизни — своей правды или счастья… Не волнуйтесь, Склифосовский ещё сыграет свою роль. Восстанавливайте силы для новых свершений, ведь я вас обязательно навещу завтра вновь. Спокойной ночи, мистер Ледников…       Алексей положил руку Валериану на плечо, а того начало клонить в сон. Уложив его на кровать и создав червоточину в Пустоту, Алексей оглядел спящего Валериана.       — Будьте готовы к непредвиденным последствиям, мистер Ледников. Ваш четвёртый день будет очень напряжённым. Спокойной ночи, приятных снов… И знайте, каждый день может стать последним. Как и для вас, так и для ваших друзей…       Алексей зашёл в пустоту и казалось, растворился в ней, пока не остались вновь два светящихся глаза. В конце концов, Пустота поглотила его, исчезнув из каюты Валериана, оставив его спать так, как будто ничего и не случилось…       Что ж, спокойной ночи, Валериан. Остаётся надеяться, что это не было знамением беды…