Полярное лето

      «Помнить или забыть…. Этот вопрос волновал меня каждый момент моей жизни. Моя история неразрывно связана с такой замысловатой вещью как память. Ведь как бы ты не хотел изменить её, забыть какой-то момент… она всегда будет с тобой. Память — неотъемлемая часть каждого человека, хоть мёртвого, хоть живого. Ведь даже мёртвый всё ещё связан с памятью, пусть и не своей, но точно памятью других людей. Уходя в загробную жизнь, которая является итогом наших странствий по этому загадочному и порой жестокому миру, мы оставляем у ещё живущих людей впечатление о себе, которое проявляется в виде памяти. Мы стараемся запоминать лишь лучшее о человеке, часто забывая о его грехах, ведь сами видим в других то, что хотели бы видеть в самом себе. Да и зачем вспоминать плохое, если в мире есть столько хороших вещей? Несмотря на все лишения, которым ты подвергнулся, какие бы испытания не прошёл… ты жив, и ты не разочарован — это главное. Ты не потерял собственную человечность, ты вышел из ситуации живым, ты вышел из неё победителем. Ты — победитель своей собственной жизни, перешагнувший сквозь обстоятельства прямо к «хорошему финалу»…       Но что, если… у тебя нет хороших воспоминаний? Что если, вся твоя жизнь — это сплошная чёрная полоса из неудач, потерь и смакующей в страданиях горечи? Знаете ответ? А я вот, к сожалению, знаю. Я знаю, какого это быть… «лишним человеком». Может, и не в классическом литературном понимании, но точно то, как я себя ощущаю. Если уж заговорили про литературу, то… я восторгаюсь тем, как именно этот архетип обыгрывают в русской классике. Несмотря на то, что вся классическая литература её «золотого века» стоит на столпах из «лишнего» и «маленького» человека, страданий, смысла и цели, я всё ещё удивляюсь тем, что произведение, написанное для определённого поколения в определённый момент истории, может так сильно отозваться в душе у современного человека. Лермонтов — мой любитель писатель. Почему не Толстой, Достоевский… ну, а может, Пушкин? Просто подача текста, а также мысли, которые изложил Лермонтов в «Герое нашего времени» сильно отозвались в моём сердце ещё со школьной скамьи, что я до сих пор люблю перечитывать этот роман, удивляясь новым деталям, которые при первом, втором, даже третьем прочтении я упустил. Я бы никогда не смог так хорошо передать сборник всех человеческих пороков того времени, как это сделал Лермонтов, сотворив Печорина. Мне нравятся мысли, которые затрагивает этот роман. Можно сказать, что именно Лермонтов мне привил любовь к литературе, став моим любимым писателем, открывшим мне дверь в этот удивительный мир творчества.       Хотя, он ещё не побудил начать меня писать — это уже сделал Валериан… ох-х, Валериан, сколько же с тобой связано воспоминаний. Вспыльчивый молодой пацан, каким я когда-то был. Помню, как обучал его искусству рукопашного боя, как давал советы, как внештатно проводил с ним бои ради того, чтобы обучить его постоять за себя. Я видел зажатого человека, к которому у меня появилась стойкая дружеская симпатия и странная отцовская гордость. Не всем он нравился, отнюдь — недолюбливала его вся рота, но я решил дать ему шанс. Подошёл к нему и незатейливо, своим проникновенным, слегка хрипловатым голосом, начал диалог. А после того, как мы с ним более-менее сдружились, он начал раскрываться для меня, словно до этого невиданный цветок. Ха, а я всё ещё помню, что он любит гвоздики…       Был он по душе своей романтиком, ведь постоянно искал то, что он называл «своей правдой». Правда для него была важнее, возможно, даже своей жизни, чего я остро не хотел понимать. А почему же не хотел?..       Как я и говорил, каждый человек видит на месте другого то, чем сам хочет быть. Сознательно или нет, не важно — роли особой не играет. А то, что я видел в Валериане — свободного человека, жаждущего главной ценности в его жизни, твёрдой походкой идущего прямиком в светлое будущее… Боже, я восторгался этим образом, ведь сам потерял былую уверенность. Этот армейский водитель с незаконченным романом, благодаря которому у меня возникла страсть к литературе, действительно сильно повлиял на то, кем я являюсь. Но… стоп…»       Крестов замер, пытаясь продолжить свою мысль. В философии Мише не было равных… если, конечно, в игру не вступал Валериан. Из-за этого он и странно переглянулся, ведь раньше не замечал за собой таких «огрехов» в мыслях. Обычно его мысль была подобна реке — быстрая и непрерывная… подобная жизни, можно даже сказать. Но сейчас мысль оборвалась, а всё из-за странного шума. Крестову было сложно сосредоточится на мысли, если его отвлекали — читал он в полной тишине, анализировал тоже, даже иногда разговаривая сам с собой.       Творить он привык в абсолютной гармонии с собой, своим сознанием и природной тишиной. Он недолюбливал Купол, ведь считал, что он лишь «слабая замена» настоящей природе. Он в своё время уже вдоволь насладился отвратным запахом металла и стоящим в воздухе аромате пороха. Время ночной столовой привлекало его тем, что в ней можно было спокойно подумать наедине с темнотой, не отвлекаясь на других людей. Приходя уже после всех вечеринок, Миша мог подолгу смотреть в стену, дабы сконцентрироваться на своей мысли, а после, доставая блокнот и чёрную ручку, окунуться в мир поэзии. И пускай стихотворения, по его мнению, получались из рук вон плохо, это ему доставляло удовольствие. Можно даже сказать, что приносило в его жизнь умиротворение. Шелест страниц… и вот, то, над которым он сейчас и работает. Немного покрутив ручку, тот взглянул на то, что было уже написано… а было написано невероятно мало, всего лишь слабое четверостишие. Но разве это причина опускать руки?       «Каждая картина создаётся из первого мазка кистью. Каждая композиция — из первых нот. Каждый шедевр — из одного единственного слова, из одной буквы и мысли автора. Ничего не создаётся сразу, ведь каждое творение — это результат твоей собственной мысли, уникальной и неповторимой, ведь даже в полной копии можно разглядеть почерк того, кто это на самом деле сделал. Ты можешь своровать один сюжетный ход, может, два, но твоя мысль, твоё видение и твоя интерпретация сделают твоё произведение самобытным… «твоим». Иначе как объяснить то, что я вырос на стихотворениях Лермонтова, а мой стиль настолько отличается от слога этого великого творца? Конечно, мне самому далеко до той точки, после которой я мог бы называть себя «поэтом»... Мои стихотворения даже гроша ломанного не стоят, но… разве не в этом смысл развития? Надо совершенствоваться... Я открыл страницу с незаконченным стихотворением…

Куда ни глянь — везде проколы, Куда пойди — повсюду мрак. Застёгнуты на мне оковы, В душе царит вечный бардак.

      М-да… и как же это продолжить? Вдохновения у меня совсем нет в последнее время. Я выбился из рабочей колеи, ведь… память вновь напомнила о себе. Всё то время, когда я пытался быть собой, я помнил Валериана, смотрел на него… пока он даже не догадывался, что видел старого ожившего друга. Он пребывал в блаженном неведении, в котором и я хотел быть. Просто взять и… забыть что-то. Навсегда. Забыть ту чёрную полосу в моей жизни, которая так и не заканчивается… хочу обрести счастье, но никак не знаю, что же такое «счастье» для меня. Может, это одинокое и печальное бытие в своём искусстве? А может, это… смерть? Вполне лаконичный исход для такого человека, как я. Моя судьба всегда пыталась убить меня, да настолько часто, что сами перспективы смерти не стали для меня чем-то неожиданным, а наоборот, частью естественного жизненного цикла.       Я легко переживаю смерти, да и к скорой своей отношусь вполне спокойно. Смерть преследовала меня всегда, да я всегда ускользал от её косы. А может, что она специально играет со мной в кошки-мышки, дабы насладиться моими мучениями? Ведь даже после войны она меня не оставила… я хотел зажить спокойной жизнью, вернувшись к отцу в Сибирь, да не мог сдержать слёз. У моего старика развилась деменция. Я не хочу этого помнить, но моё сознание всё достраивает картинку прошедших лет… То, как я бегу к нему в больничную палату, а на моих глазах, повидавших много крови и смертей, проливались скупые капельки слёз. То, как я, войдя в палату, испуганно замираю — сердце моё тогда раскололось, ведь мой… мой собственный отец не помнил меня. Он не помнил кто я, считая, что я какой-то чужой человек… он даже не помнил, кто он сам такой. Через несколько дней мы его похоронили. Он так и не вспомнил своего сына…       Но и дальше смерть преследовала меня, отнимая всех, кого я когда-то любил, заставляя моё сердце черстветь… и в конце концов впервые взяться за нож. Тогда в наш городок вошли военные, но не реконструкторы или участники спортивно-ролевых игр, а… наёмники. Через час от города осталось лишь пепелище, а я оказался в эпицентре военных действий. Из-за своей же собственной невнимательности я отстал от своей девушки, которая помогла мне пережить психологические тяжбы. Я не видел её тела, но стало ясно одно — они никого не пожалели. Оценили жизнь целого города, пусть и из нестабильного региона, в рублях… Жизнь — бесценна, но не для тех, кому сама жизнь не мила. Я сбежал и от этого, но тогда уже стал совершенно другим человеком. Посеревшая от впитавшегося пепла и гнева кожа, отрешённый взгляд и не по годам седые волосы. А ведь я когда-то подавал надежды… а теперь лишь мечтаю о том, чтобы не умереть. Память — вот мой личный мучитель! Человеческая память очень хрупка, непостоянна и странна. Неподдающийся анализу рудимент, который со всё новыми витками эволюции должен был давно исчезнуть, но который сильно впился в наше сознание, заставляя думать, что это что-то важнее, без чего мы явно не сможем выжить. Болезненно напоминающий о себе при каждой попытке сознательно мыслить давно отказавший орган — вот, что такое память. Память — это мой рудимент, мой личный мучитель, каждый раз вспоминая о котором, я чувствую неопределимое желание избавиться от того, кто каждую ночь и каждый день вонзает в моё сердце новое лезвие. Но не могу — решимости не хватает. Словно связанный цепями, я никуда не могу убежать от моей памяти, ведь она давно стала частью меня, да настолько давно, что я начинаю любить это странное чувство. Это, вроде, называется… Стокгольмским синдромом. Жертва, что испытывает искушение и страсть к своему мучителю. Только я никакой страсти не испытываю, лишь страдания, которые сам не могу закончить.»       Крестов очнулся от внезапного белого света, что вывел его из своих мыслей. В этом плане, он был схож с Валерианом — тот тоже, умиротворяясь в своей философии и погружаясь в поток мыслей и жизни, забывался, а сам уходил в глубины подсознания. Только вот как выглядело подсознание Крестова? Он, наверное, и сам не знал — закрывая глаза, тот видел и чувствовал лишь черноту. Сплошное чёрное полотно, не прерываемое ни единым лучиком света где-то вдалеке. Миша поднял голову, а после, чуть сфокусировав взгляд, увидел девушку с камерой в руках. Снежана, всё ещё оставаясь в новом образе после советов Зебрина, решила наведаться и к Серому. Положив ручку и блокнот на стол, Крестов сложил руки в небольшом замочке, явно показывая, что тот готов слушать. Он был не из тех, кто любит пустые разговоры.       — З-здравствуйте, меня зовут Снежана Котсова, я-я…       — Разве вы не поняли по моей готовности, что я не слишком жалую пустые речи? — спросил полярник. — Давайте по делу, дамочка…       Помимо всего, она сжимала в руках какую-то картонную коробку, плотно замотанную скотчем. Немного нервничая, та периодически тяжело вздыхала и часто шуршала бумажкой с текстом.       — Не нервничайте, каждый шорох отобразится на записи. При возможности надо положить листок с текстом, дабы он не мешал.       Та еле заметно кивнула, а после, ещё раз вздохнув, немного прибавила напора.       — Я часть съёмочной группы, которая хотела снять про вашу станцию фильм, но… они ещё не приехали, так что я решила заснять побольше материала. Вы что-нибудь знаете о корпусах психологической помощи?       — Вот так бы сразу, девушка. Не надо пустословить: умная и чуть отстранённая красавица всегда смотрится лучше, чем неумолкаемая и громкая бестия. Включайте запись, сейчас я вам расскажу то, что сам знаю…       Немного настроив камеру и расставив свет, можно было начинать. Направив объектив на лицо Михаила, Снежана, не вылезая из-под толщи аппаратуры, показала большой палец — съёмка началась.       — Для ясности, представьтесь.       — Меня зовут Михаил Крестов, фамилия говорящая. Иногда на станции зовут «Серым».       — Позвольте поинтересоваться, какую роль вы исполняете на станции?       Крестов немного растерялся, но виду не подал.       — В последнее время, когда на станции царит неразбериха, роли каждого из сотрудников стёрлись. Раньше я был наблюдающим за психологическим контролем на станции, но теперь мне временно пришлось переквалифицироваться в доставщика важных документов, а после самому как-то выживать. Такому подверглись большинство из полярников, включая, например, недавно ставшего небольшой легендой для станции Валериана. Вы… о нём уже слышали?       Снежана кротко кивнула, но после, не сбавляя своего удивительно серьёзного тона, продолжила интервью.       — Так вы были в корпусе по надзору за психологическим контролем? — Котсова в момент оживилась, поправила бейсболку и ещё сильнее принялась слушать. — Можете рассказать о том, как корпус себя ведёт в период разгула этой… пустотной патологии?       — Корпус практически… никак не функционирует. Много из полярников, включая сотрудников корпуса, были подвержены, как называете, «патологии». Даже определение двух волн заражения слишком грубое… мы никак не сможем совладать с этой заразой, чего уж там говорить про обычных рядовых психологов. В наших рядах много и странных людей, и умельцев своего дела, но-о… можно сказать, что он сейчас в криогенном сне.       — А остались ли люди, которые несмотря на, как вы выразились… криогенный сон корпуса… остались ли те, кто продолжают исполнять свои обязанности?       — Все полярники сплотились против Пустоты, так что даже тот самый Валериан, котором я уже заикался один раз, тоже встал на путь помощи ближнему. Надеюсь, что всё и дальше пойдёт хорошо… но надежды остаются таковыми всегда, если не помогать своим мечтам действиями.       Снежана поняла, что больше вытрясти информации не получится, перейдя на более отстранённые темы. Разговор ещё шёл некоторое время, а после запись решили закончить — нужный материал быть отснят. Крестов уже хотел дальше погружаться в мысли, если бы не Снежана, сама проявившая инициативу продолжить диалог, пусть и не под объективами видеокамер.       — А вы увлекаетесь литературой? — та присела за один столик с Крестовым, а после облокотилась на сам стол, смотря куда-то в стену.       — И с чего вы так решили?       — У вас блокнот с записями, я видела. Да и мысли вы складываете так, что становится ясно — перед тобой человек начитанный. — может быть, что она иронизировала, но Михаил привык отвечать строго и по делу.       — Да, увлекаюсь. Каков ваш любимый автор? — Снежана хотела что-то сказать, но в итоге промолчала, упустив свой момент. — Растеряны, не так ли? Не знаете что ответить? Тогда давайте начну я… — Миша вздохнул и направил свой взгляд на отдыхающую собеседницу. — Больше я предпочитаю Лермонтова, мне нравится мысли, которые он вкладывает в свои произведения. Так, а у вас… какой любимый автор?       Снежана опять молчала, а после смущённо ответила:       — У меня… нет любимого автора.       — Как так, вы разве настолько далеки от чтения? — спросил Миша, не теряя своего спокойствия. — Человек, абсолютно не образованный и не читавший в своей жизни ни одной из книг — страшное, воистину отталкивающее зрелище. Разве вы таковы?       Снежана долго молчала, а после несколько раз мотнула головой.       — Ладно, как я вижу… вы совсем не настроены на диалог. Печально, что существуют такие люди, но я, уверен, что вы — не одна из них. Могу пригласить вас в свой литературный кружок, хотите?       Собрание каждую субботу, будем вместе читать. Следующий раз соберёмся тридцатого числа, перед Новым годом. Так… хотите?       — Я… потом дам ответ, х-хорошо? — проговорила та чуть смущённо, не найдя более тем для разговора.       — Значит, расходимся? — подытожил Крестов. — Было приятно с вами подиску… стойте, барышня!       Снежана никуда и не хотела уходить, но явно обратила внимание на начинающего поэта. Та подняла голову и по-глупому улыбнулась.       — Не хотите ли вы оценить одно… моё произведение? Я его недавно сделал, мне… нужна критика. Желательно цельная и здравая. Конечно, оно звёзд с неба не хватает, но...       Деваться некуда — та кивнула головой, готовясь слушать…

Все умирают, поздно или рано И ты умрёшь, как сколько б не хотел. Жизни собственной свергнув ты тирана, смотрел на Смерть, пока душой старел.

Но на кой безвольно ожидать прекрасной Смерти подаяния… Ждать участи своей дрянной, погрязшей в лжи и мраке, чем раньше поймёшь ты, примешь осознание, тем скоро ты отдашься одному бродяге…

Его все разно называют, брат Смерти, как сам он говорит. Но есть имя у него одно — Самоубийством себя он величает. И танец гибели танцуя, поймёшь ты, что вас окружит… Лишь чернь и мрак, ведь больше Смерть тебе не угрожает.

И лишь тогда поймёте вы, Глупцы, забывшие его… Когда вы будете мертвы, поймёте: не может быть убито то, чего уже мертво.

Но с той лишь разницей, что ты — Герой, безмолвно тут скорбящий Спустился в ад, и не скрывая красоты Остался там, где терял надежду всяк судя входящий.

      Крестов смиренно ждал оценки, пока Снежана думала и анализировала произведение. Крестов уже представлял критику и заострение внимание на полностью отсутствующем ритме и хромающей рифме. Подождав минуту-другую, Миша печально вздохнул.       — Эх-х, ещё одно доказательство, что вам не хватает читательского опыта, девушка. Настаиваю на том, чтобы записаться в наш кружок. Может быть, даже отвлечёмся от этой всей ситуации на станции.       Снежана, ничего не ответив, встала со стула и уже хотела уходить, как тут вспомнила о той самой коробке, которую нервно сжимала.       — Крестов, меня попросили это вам… передать… — она протянула коробку Мише. — Принимайте бандероль, да только у вас… документов нет.       — Блокнот, взгляд и перстень — вот мои документы. — усмехнулся Крестов и подождав, пока Снежана уйдёт, потянулся за ножом и вскрыл коробку.       Скотч с приятным звуком отклеивался от картонной коробки, чуть уплотнённой пузырчатой плёнкой. Но содержимое посылки… немного пугало. В ней был оружейный кейс, несколько видеокамер и странное устройство связи. Было оно похоже на КПК или что-то подобное — серый корпус с несколькими кнопками и экранчик. Рядом заботливо лежал стилус для удобной работы. Оглянувшись по сторонам, Крестов, пересилив своё чувство паранойи, включил КПК. Спустя несколько секунд на устройство поступил звонок с неизвестного номера. Скорее всего, эта вещица была модифицированным КПК…       — Алло, Крестов у аппарата. — сказал спокойным и ровным тоном Миша, решивший ответить на незнакомый звонок.       — Здравствуй, Крестов. Тебя тревожат очень влиятельные люди из спецслужб. Я — специальный оперативник, имена называть тебе пока что рано. Наша цель, как организации — защитить Антарктиду, как и вас, полярников, от аномального влияния. Для этого необходимо расставить камеры по всей станции и вести тайную слежку за особо подозрительными людьми. Если ты согласишься, то я тебе отошлю список… интересующих нас людей. Оплатой не обидим, заодно дадим тебе шанс вписать себя в историю.       Крестов молчал в трубку, не зная что ответить. Он решил взглянуть поближе на эти камеры — они выглядели как маленькие кубы с объективом на одной из сторон. По всей видимости, этому чуду технологии не нужно было дополнительное подключение — всё зависело от какой-то сторонней сети, а питалось от собственного аккумулятора или микробатареек.       — Для защиты мы разрешаем тебе использовать предоставленное нашей организацией оружие. Револьвер «Уэльсон», сорок четвёртый калибр. Если мы сработаемся, то далее я буду продолжать отправлять тебе задания по шпионажу на этой станции. Запомни, наша организация не имеет границ — мы сможем достать стукачей где угодно. Если ты не согласен — тем лучше и для тебя, передай эту посылку другому человеку, который был бы готов послужить на благо Земле.       — Слушайте… всё это сомнительно. — протестовал Крестов. — Очень сомнительно… какие гарантии есть, что если я откажусь, то меня не убьют?       Михаил непроизвольно заглянул в оружейный кейс, где красовалось несколько снаряжённых быстрозарядников для револьвера, а также и само оружие собственной персоной. Блестя ослепительным хромовым напылением, тот выглядел более чем элегантно — подходит для настоящего суперагента или шерифа.       — У тебя есть больше гарантий под нашей опекой, полярник. Учти, что если ты выберешь дорогу Правительства, то назад пути уже не будет. Если ты не согласишься, то у нас на примете есть другой человек, более неприметный. Бывший библиотекарь, как никак... Михаил, вы готовы принять решение?       Взвесив все за и против, Михаил положил трубку — всё это выглядело слишком странным. Надо было быстро откреститься от этой посылки… Лучший вариант — уничтожить, но судя по всему, это было действительно чем-то важным. Сквозь ночь, полярник решил спрятать коробку где-то в глубинах одной из кладовок в помещениях бригады У14. Там обычно содержалось разные запчасти, платы и прочее механическое добро — недаром тут обитали два знакомых на станции кибернетика. Ещё одна коробка здесь не вызовет особого внимания…

Крестов не был готов к такой ответственности. Но кто же эти «наниматели»? А что самое главное… кто займёт его место?