Мебель

      Если бы Лизандру вдруг пришлось стать мебелью в её спальне, то однозначно высоким светлым гардеробом. В нём были бы спрятаны все её кружевные рубашки и плиссированные юбки. В нём была бы спрятана она, не в состоянии больше находиться между плотской кроватью и судейским трюмо. Он бы прятал её столько, сколько ей было нужно.       Но момент выхода всегда регулируя самостоятельно.       Лизандр был замечательным. И, как и всё замечательное, имел и ту сторону себя, которую замечать не стоило. Ту сторону, которую он вдавливал в заднюю стенку и занавешивал глаженными пиджаками.       Один грубо приставал, второй вежливо ненавидел. А он? Он самый настоящий принц. Никогда не поднимет голос, никогда не коснётся без разрешения. Её сердце, нагое, израненное, оглохшее и слепое, упало в его руки как снежинка — ему ничего не стоило просто вытянуть ладонь.       Ладони у Лизандра холодны, стенки шкафа изо льда, и для снежинки то казалось спасением. Пока у неё не началось воспаление лёгких.       Зачем она общалась с Кастиэлем? Он сделал ей больно. «Не говори с ним больше».       Натаниэль? Скажет что-нибудь обидное. Не стоит даже здороваться с ним. «Сделай вид, что ты его не замечаешь».       Почему переживала из-за новых учеников? «Всё, что он говорит, это неправда. Просто следуй моим советам. Тебе ведь нравится? Они не стоят твоего внимания. Никто не следит за тобой. Чего ты боишься, я же с тобой».       Кто этот парень (будь то цветок из клуба, доска для сёрфинга или мяч для баскетбола)? Почему он говорил с ней? «Я думаю, что ты достойна большего».       И всё бы замечательно, не добавляя он после обязательное условие, объяснение которого было излишне: «У тебя же есть я. Смотри только на меня».       Когда она плакала, он был её шёлковым платком. Когда смеялась — забавной шуткой. Он всегда был центром и главной частью любого её настроения.       — Твоя улыбка вернулась благодаря мне. Эта мысль мне очень приятна.       Сначала она просто спрашивала его, шло ли ей это платье. Постепенно он начал советовать ей заплетать волосы, как нравилось ему. И в какой-то момент она лишь растерянно взглянула на винтажные шкатулки, на сборники поэтов проклятых и поэтов наивных, а также на целый ящик шёлковых гольфов. Она уже не знала, шло ли это ей. Она знала только то, что Лизандру это нравилось.       У Лизандра никогда не было девушки. Лизандр не был уверен, чувствовал ли он когда-то хотя бы подобие влюблённости. Но чувствовал странное удовлетворение, когда она находила утешение в нём, когда всем предпочитала его. И Лизандру льстило это так сильно, что он искренне не видел смысла в самом факте выбора.       Её страх он как-то назвал «милым». А она заметила, что бояться стала чаще. Хотя, казалось бы, за высоким и широкоплечим (как дорогой антикварный шкаф) Лизандром она была в безопасности. Железные прутья внутри пугали, но он называл их цветущими лианами.       Что бы она без него делала? Лизандр говорил, что без него школьные дни её превратились бы в попытки спрятаться ото всех, превратились бы в дни, полные чёрных размышлений среди пустых шкафчиков. И потом Лизандр просто улыбался и запирал её в собственном шкафу. И она так привыкла к ощущению кислородной маски, что вряд ли уже могла дышать без его разрешения.       Забота отравленная.       Пытки серафические.       Стихи панихидные.       Любовь шарнирная.       Если бы Лизандр был мебелью в её спальне, то замечательным гардеробом, скелета в котором никто не замечал.