Charm/Очарование

— Грейс —

— Я даже не знаю, что такое поп-тарт, — продолжает он, переворачивая коробку в руках, как будто разглядывая ее, он сможет понять, на что смотрит. Судя по продолжающемуся вопросу в его глазах, это не так. И впервые я задаюсь вопросом, может быть, Хадсон говорит правду. Это противоречит всему, что я о нем знаю, всему, во что я хочу верить, но пока я открываю еще пару шкафов, трудно думать, что есть другое объяснение тому, что здесь происходит. Тем более что шкафы заполнены моими обычными закусками. Крекеры с арахисовым маслом. Попкорн. Чипсы с солью и уксусом. И половина двадцатилитровки моего любимого Dr Pepper. Что кажется любопытным — по крайней мере, до тех пор, пока я не открываю маленький холодильник рядом с плитой и не обнаруживаю там десять холодных Dr Pepper, выстроившихся в ряд, не говоря уже о нескольких газированных водах Liquid Death — со вкусом лайма, конечно, — и нескольких моих любимых Pamplemousse La Croixs. Здесь также есть ящик, полный моих любимых яблок, гроздь красного винограда, несколько груш и заготовки для нескольких видов сэндвичей с сыром на гриле. Либо у того, кто комплектовал эту кухню, вкусы до жути похожи на мои, либо я каким-то образом отвечаю за все это. Учитывая, что я человек, не обладающий абсолютно никакой собственной силой, такое кажется совершенно невозможным. Но вот мы здесь. И поскольку две недели назад все это казалось невозможным — особенно влюбленность в вампира и родство с кучей ведьм — я решила воздержаться от суждений. По крайней мере, на некоторое время. Взяв яблоко и La Croix из холодильника, я поворачиваюсь к Хадсону, который только что вернулся на кухню в новой рубашке. Слава Богу. Я ожидаю, что он будет злорадствовать или хотя бы бросит на меня победный взгляд, но вместо этого он просто стоит там, склонив голову и опершись руками о стойку, как будто это единственное, что его держит. Что еще хуже, он дрожит. Это мелкая дрожь, которую я могла бы не заметить, если бы не наблюдала за ним так пристально. Но сейчас я внимательно наблюдаю за ним, и не заметить этого невозможно. Его лицо может быть пустым, а выразительные глаза устремлены вниз, но если последние несколько недель не дали мне ничего другого, то они дали мне способность распознавать боль, когда она прямо передо мной. И хотя некоторые люди могут сказать, что Хадсон заслуживает любой боли, которую он испытывает после всего того, что он натворил, я не могу не помнить, что он получил эти драконьи ожоги, пытаясь спасти меня. А это значит, что я действительно должна помочь ему, хочу я этого или нет. Не давая себе времени подумать — или ему времени сказать что-то, что заставит меня снова передумать, — я возвращаюсь в ванную и достаю из-под раковины бутылку перекиси. Я не даю себе шанса задаться вопросом, откуда я знала, что средства первой помощи будут там, вместе с бутылкой тайленола и обезболивающим кремом с антибиотиком. Вместо этого я просто хватаю все, плюс марлю и несколько бинтов, и возвращаюсь на кухню. К Хадсону. — Сними рубашку, — говорю я ему самым несерьезным голосом, на какой только способна, откручивая верхнюю часть бутылки с перекисью. Он не сдвигается с места. Хотя его губы кривятся в ехидной ухмылке, когда он отвечает: — Без обид, кудряшка, но ты действительно не в моем вкусе. — Слушай, Хадсон, я знаю, что эти ожоги болят. Я предлагаю помощь. И на этот раз я не передумаю. — Не беспокойся об этом. — Он встает, засовывает руки в карманы, и я знаю, что он хочет выглядеть бесстрастным. Возможно, это было бы более эффективно, если бы он все еще немного не дрожал. — Я могу о себе позаботиться. — Я уверена, что если бы это было правдой, ты бы уже сделал это, — отвечаю я. — Так может, ты просто прекратишь это дерьмо и снимешь свою рубашку, чтобы мы могли покончить с этим? Он поднимает на меня одну бровь. — Ну как я могу устоять перед таким очаровательным предложением? — Он смотрит вниз на лекарство в моих руках. — Слушай, я ценю твою мысль, но ничего из этого не выйдет. — О. — Я не подумала об этом. — Вампиры невосприимчивы к человеческим лекарствам? — Нет. Но мы невосприимчивы почти ко всему, что может понадобиться человеческой медицине для лечения. — Хадсон кивает в сторону неоспорина в моей руке. — Например, к бактериям, которые убивает антибиотическая мазь. Мне не нужен крем, потому что бактерии не могут причинить мне вреда. — Логично. — Я наклоняю голову в трогательном жесте. — Но я выбрала эту мазь из-за ее обезболивающих свойств, а не из-за её способности убивать микробы. И я все еще думаю, что стоит попробовать. Если только ты действительно не думаешь, что такое лекарство не сработает против чего-то сверхъестественного, например, драконьего огня. Он начинает пожимать плечами, но потом останавливает себя, вздрогнув. — Я не знаю, работает это или нет. Оставь её здесь, и я попробую. — Ты попробуешь? — Я смотрю на него с сомнением. — Я знаю, что вампиры могут делать практически все — так они говорят, — но я уверена, что тебе понадобится небольшая помощь, чтобы дотянуться до своей собственной спины. — Я привык все делать сам. Мне не нужна… — Помощь, — заканчиваю я за него, игнорируя вспышку жалости, которая прорывается во мне при мысли о том, что любой — даже Хадсон — настолько одинок в своей жизни, что научился все делать сам. — Бла-бла-бла. Оставь это, Тик-бой. Я уже слышала все отговорки. — Тик-бой? — повторяет он со своим очень правильным британским акцентом. Я знаю его всего несколько часов, но я уверена, что он никогда в жизни не звучал так обиженно. Хорошо. Меньше всего я хочу подружиться со злобным старшим братом Джексона. Но я не хочу смотреть, как он страдает, если ему это не нужно. Я бы сделала то же самое для любого. Кроме того, если он лжет мне, и это он заманил нас сюда, я считаю, что лучше сохранить ему жизнь. Как, черт возьми, я собираюсь найти выход из этого места самостоятельно? — Не смотри так удивленно, — говорю я, открывая упаковки марли, чтобы у меня был к ним легкий доступ. — Вы оба пьёте кровь, не так ли? — Это не одно и то же, — рычит он. Я откручиваю верхнюю часть мази с антибиотиком, чтобы он тоже был готов. — Ты так говоришь только потому, что не знаешь, каково это — быть сытым. — А ты знаешь, м? — В его глазах появился новый взгляд, от которого я задрожала на своём месте. Не то чтобы я собиралась дать ему это понять. Дай такому парню, как Хадсон, дюйм, и он пройдет около двадцати миль. — Может, ты просто развернешься? — говорю я ему самым скучающим голосом, на какой только способна, держа в руках перекись. К счастью, странный взгляд исчез так же быстро, как и появился. И теперь его единственная реакция — скрещенные руки на груди и раздраженный взгляд на меня. Он по-прежнему выглядит устрашающе, даже с явной болью в глазах. Но с этим запугиванием я могу работать. В конце концов, я провела большую часть своей первой недели в Кэтмире, когда Джексон смотрел на меня точно так же. Сейчас у меня практически иммунитет. — Тебе придется показать гораздо больше клыков, если ты хочешь меня напугать, — говорю я ему самым скучающим голосом, на который только способна. — Это можно устроить. — И за время, прошедшее от одного мига до следующего, он преодолел расстояние между нами. И его клыки уже у моей шеи. — Не искушай меня, — рычит он, так близко, что я чувствую его дыхание у своего уха. — Ты не единственная, кто здесь голодна. От ужаса мое сердце бьется, как крылья колибри, быстро, нитевидно и чуть-чуть болезненно. Но я ни за что не дам Хадсону понять, насколько я напугана. За него, за это место, за то, что никогда больше не увижу Джексона. Поэтому я запускаю руку в свои кудри и поворачиваю голову, пока мы не оказываемся глаза в глаза, нос к носу. И говорю: — Укуси меня! — как раз перед тем, как вылить половину бутылки перекиси на его спину, рубашку и все остальное.