Charm/Очарование

14 Дневник ребенка-вампира

— Грейс —

Я смотрю на закрытую дверь ванной комнаты, и в животе у меня проползает что-то похожее на стыд. Хадсон говорил скучающе, а не обиженно, но я не могу не вспомнить тот момент, когда в его глазах вспыхнула ярость. Ярость от того, что я посмела попытаться убить его? Или ярость от мысли, что мне придется это сделать? Что-то подсказывает мне, что это последнее, и стыд становится все глубже, все отчетливее. Хотя мне совершенно нечего стыдиться, уверяю я себя, заставляя себя двигаться. Это он убил всех тех людей в Кэтмире. Это он чуть не убил Джексона. И он тот, кто думал о том, чтобы пролистать мой телефон, как будто у него есть какое-то право вторгаться в мою личную жизнь. Конечно, у меня есть право пытаться защитить себя от убийцы. Любой человек со здравым смыслом сделал бы то же самое, что и я. Точно так же, как я собираюсь поступить снова. Он может вести себя как угодно. Но это лишь означает, что он более опасен, а не менее. Именно эта мысль заставляет меня пройти через всю кухню к дивану, где я спрятала нож прошлой ночью. Половина меня ожидает, что оружия там не окажется, но оно лежит именно там, где я его оставила. Конечно, он согнут в кольцо, так что кончик лезвия касается конца рукоятки. И когда я снова проверяю ящик, там лежат все остальные ножи, кроме ножа для разделки, который согнут пополам. Хадсон уничтожил все до единого, оставив их бесполезными, а меня беззащитной. Тот факт, что они мало что могли бы сделать против него, если бы он решил напасть на меня, не имеет значения. Важно лишь то, что он сделал все возможное, чтобы уничтожить хоть малую толику безопасности, которую я могла найти. И это чертовски мерзко. Я начинаю захлопывать ящик, но не хочу, чтобы Хадсон был доволен. Даже если бы душ не работал, он бы наверняка услышал, а я не хочу, чтобы он знал, насколько я взбешена — и насколько напугана — на самом деле. Поэтому я медленно закрываю ящик и сосредотачиваюсь на том, что могу контролировать, а это не так уж много. Мой желудок снова урчит — от стресса я всегда хочу есть, — поэтому я беру пачку вишневых «Поп-Тартс» и яблоко и направляюсь к дивану, на котором спала прошлой ночью. Было холодно, по крайней мере, пока Хадсон не накрыл меня одеялом — и что это вообще такое, учитывая, как он был зол сегодня утром? — а потом стало очень удобно. Сейчас мне нужно немного комфорта. Именно с этой мыслью я остановилась, чтобы просмотреть книжные полки. Книги служили мне утешением всю мою жизнь, и как же мне повезло, что если я застряла в этом месте, где бы оно ни находилось, то меня окружают тысячи и тысячи книг. Я ем свое яблоко, бродя вверх и вниз по полкам, обнаруживая тонну старых любимых книг — «Ловец во ржи», «Голодные игры», сборник стихов Сильвии Плат — наряду с кучей книг, которые я хотела прочитать, но не успела, и еще больше книг, о которых я никогда не слышала. Я останавливаюсь, когда дохожу до ряда книг винного цвета, переплетенных в мягкую потертую кожу. Их не меньше сотни, и хотя некоторые выглядят намного старше других, они явно являются частью одной серии — не только потому, что они одного цвета, но и потому, что у всех одинаковые пометки на корешке, а когда я беру пару с полки, у них еще и одинаковые золотые края. Кроме того, на каждой из них спереди есть замок. Блокноты? И если да, то чьи? Вряд ли я когда-нибудь узнаю, учитывая, что они закрыты на замок, но предположить об этом интересно. Сами замки красивые — древние и богато украшенные, и когда я переворачиваю первую книгу в своих руках, я не могу удержаться, чтобы не провести пальцем по маленькой замочной скважине. К моему шоку, как только мой палец соприкасается с ней, замок открывается. Книга принадлежит мне. Я колеблюсь секунду — это чьи-то дневники. Но, судя по возрасту этого дневника, этот кто-то, вероятно, давно мертв, рассуждаю я, и ему будет абсолютно все равно, если я проведу некоторое время, просматривая его мысли. Я осторожно открываю книгу — она пролежала долгое время, и я не хочу быть той, кто ее повредит. Первая страница пуста, за исключением надписи: Моему лучшему ученику, который заслуживает гораздо большего от этого мира. Искренне, Ричард. Это странная надпись, хотя и захватывающая, и я трачу мгновение на то, чтобы проследить кончиком пальца за красиво написанными буквами. Но мое любопытство переросло в жгучий интерес к этим словам, и вскоре я переворачиваю страницу, чтобы посмотреть, что же написал этот звездный ученик. Я открываю первую страницу, и в верхней части ее стоит дата 12 мая 1835 года. За ней следует запись, сделанная детским почерком. Я сегодня подрался. Я не должен был. Я знаю, что не должен был, но ничего не мог с собой поделать. Меня спровоцировали. Ричард говорит, что это не имеет значения. Он говорит, что самоконтроль — признак цивилизованного человека. Я сказал ему, что не знаю, что это значит, и он сказал мне, что «самоконтроль — это способность человека контролировать свои эмоции и желания даже перед лицом сильной провокации». Я сказал ему, что это хорошо и прекрасно, но у любого, кто так говорит, нет надоедливого младшего брата. Ричард рассмеялся, а затем сказал мне, что будущие короли должны всегда обладать самодисциплиной и делать только то, что они считают лучшим для своего народа, даже если их народ — это надоедливые младшие братья. «Даже суперназойливые младшие братья?» — спросил я. А он ответил, что особенно они. В этом есть смысл, я думаю, за исключением того, что мой отец совсем не выглядит дисциплинированным. Он делает все, что хочет, когда хочет, и если кто-то задает ему вопросы, он заставляет их исчезнуть, иногда ненадолго, а иногда навсегда. Когда я сказал это Ричарду, он просто посмотрел на меня и спросил, действительно ли я хочу быть таким королем, каким является мой отец. Я сказал ему, что ответ на этот вопрос — НЕТ. Я никогда не хочу быть таким королем, или человеком, или вампиром, или кем угодно, каким является мой отец. У него может быть много власти, но он также очень груб со всеми. Я не хочу быть таким королем. И я не хочу быть таким отцом. Я не хочу, чтобы все, включая мою семью, постоянно боялись меня. Особенно моя семья. Я никогда не хочу, чтобы они боялись меня. И я не хочу, чтобы они ненавидели меня так, как я ненавижу его. Вот почему я не должен был делать то, что сделал. Я не должен был бить брата по лицу, хотя он первый ударил меня. И пнул меня. И укусил меня дважды, что очень, очень больно. Но он мой младший брат, и это моя обязанность — заботиться о нем. Даже когда он супер-супер-супер раздражает. Вот почему я пишу это здесь. Чтобы никогда не забыть. И поскольку Ричард говорит, что хороший человек всегда держит свои клятвы, я клянусь ВСЕГДА заботиться о Джексоне, несмотря ни на что. Я замираю, когда вижу имя Джексона внизу страницы. Говорю себе, что это совпадение, что человек, пишущий этот дневник, человек, поклявшийся всегда заботиться о своем младшем брате, ни в коем случае не Хадсон. Но в этой записи есть много вещей, которые заставляют меня думать, что это действительно он. Вампир. Будущий король. Старший брат… Если это дневник Хадсона, а не какого-то давно умершего принца, то я должна прекратить чтение. Я действительно должна. Но даже когда я говорю себе, что собираюсь закрыть книгу, я переворачиваю страницу к следующей записи. Просто чтобы посмотреть, действительно ли это он. Просто чтобы понять, как все могло измениться настолько, что он перешел от клятвы всегда защищать своего брата к попытке убить его. Я начинаю читать следующую запись в дневнике, что-то о том, как он учится вырезать, чтобы сделать игрушку для своего младшего брата, но вынуждена остановиться после пары абзацев. Как этот милый, искренний мальчик мог стать монстром, из-за которого погибло столько людей в Кэтмире? Как мог ребенок, поклявшийся вечно защищать своего брата, превратиться в социопата, который так старался убить этого самого брата? Это не имеет смысла. Еще миллион вопросов проносятся в моей голове, пока я переворачиваю страницу и продолжаю читать… как вдруг дверь ванной открывается, и оттуда выходит Хадсон. Мой желудок подпрыгивает, когда его взгляд находит меня, а затем сразу же сужается до книги в моих руках. Испугавшись сделать любое резкое движение, я медленно сглатываю. И жду, пока весь ад не вырвется наружу.