Charm/Очарование

— Грейс —

Мы на пляже. И не просто на пляже. Пляж Коронадо в Сан-Диего. Я бы узнала его где в любом случае. Отчасти потому, что прямо передо мной находится очень знаковый, очень узнаваемый отель с красной крышей «Коронадо», а отчасти потому, что это мое старое место. Я постоянно приходила сюда — иногда одна, иногда с Хизер. Еще до того, как у нас появились водительские права и мы могли пересекать мост, когда хотели, мы садились на паром и ехали на маленький остров в заливе Сан-Диего. Затем мы сходили с лодки и шли по Орандж-стрит к пляжу, останавливаясь по пути, чтобы заглянуть в магазины и художественные галереи, расположенные вдоль небольшого бульвара. Когда мы проголодались, мы покупали рожки мороженого в MooTime или печенье в пекарне мисс Велмы, а затем шли на пляж. Мы купались летом, когда вода наконец-то становилась достаточно теплой, а в другие времена года просто заходили по колено. Коронадо — мое самое любимое место на земле, и многие из моих лучших воспоминаний связаны именно с этой улицей. Я была здесь с неделю до смерти родителей, и странно возвращаться сейчас, с Хадсоном. — Я не понимаю, — шепчу я, когда молодая мама в ярко-желтом свитере катит свою детскую коляску прямо перед нами. — Как мы сюда попали? — Разве это имеет значение? — отвечает он, глядя в небо. И я понимаю. Несмотря на то, что мы были заперты в этой комнате всего один день, кажется, что прошло гораздо больше времени. Кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как я гуляла под ярко-голубым небом, считая пушистые облака, когда на меня падало тепло солнца. Вечность с тех пор, как я почувствовала, как ветер проносится мимо меня, заигрывая с краями моей одежды и взъерошивая мои локоны. Вечность я не вдыхала соленый морской воздух, слушая бесконечное биение океана о берег. Я скучала по этому — по дому — больше, чем когда-либо могла себе представить. — Наверное, нет, — шепчу я, заглядывая в витрину моей любимой галереи. И вздыхаю с облегчением, когда понимаю, что ничего не изменилось. Картина Адама Скотта Роте «Алиса в стране чудес» по-прежнему висит в витрине, красивая, взрослая Алиса смотрит на нас, а сзади над ней возвышается Красная Королева. — Я влюбилась в эту картину, когда мне было четырнадцать лет, — рассказываю я Хадсону. — Мама забрала меня из школы на празднование дня рождения и привезла сюда, в Коронадо, потусоваться. Она сказала мне, что мы можем делать все, что я захочу, целый день, и оказалось, что больше всего мне хотелось исследовать эту галерею и смотреть на всех невероятных художников на ее стенах. — Здесь же находится коллаж Джона Морса, верно? — спрашивает Хадсон, пока мы бродим внутри. — Да, — говорю я ему. — Но он находится на другой стороне галереи. Или, по крайней мере, раньше так было. — Я прохожу мимо витрины с другими работами Роте в маленький анклав, где я раньше проводила так много времени. Хадсон без колебаний следует за мной. И да! — Он все еще здесь, — бормочу я, едва сопротивляясь желанию прижать пальцы к прохладному защитному стеклу, на котором висит самый потрясающий коллаж с изображением Эйнштейна, который я когда-либо могла себе представить. Его лицо переливается миллионами цветов, а его дикие волосы сделаны из лоскутков самых разных коробок, таких как Hot Tamales, Lunchables, Cheez-Its и пергаментной бумаги. — Я никогда не видел ничего подобного, — говорит Хадсон, стоя рядом со мной. — Я тоже. — Я сгибаю пальцы в ладони, просто чтобы убедиться, что не касаюсь. — Я так рада, что он все еще здесь. — Я тоже. — Хадсон улыбается мне, и эта улыбка мягче, слаще, чем я могла ожидать. И снова что-то тревожное ворочается в глубине моего сознания, но это легко игнорировать, когда меня окружает столько красоты. Мы не спеша бродим по галерее, Хадсон делает язвительные замечания по поводу того искусства, которое ему не нравится, в то время как я рассказываю о тех произведениях, которые мне нравятся. В конце концов, мы посмотрели все, что можно было посмотреть, и вернулись на улицу. — Ты голоден? — спрашиваю я, когда воздух наполняется запахом свежеиспеченного печенья. — Пекарня мисс Велмы вон там. — Это она делает овсяное печенье с изюмом, да? — спрашивает Хадсон. — Да, — отвечаю я, с любопытством глядя на него. — Откуда ты знаешь об этом печенье? — А разве это имеет значение? — Он слегка пожимает плечами. — Я думал, смысл в том, чтобы есть печенье, а не говорить о нем. — О, поверь мне, мы можем сделать и то, и другое. Я тороплюсь к дому мисс Велмы, Хадсон сразу за мной. Когда мы открываем дверь, раздается звон колокольчика, и мисс Велма поднимает глаза от витрины, где она раскладывает свежую партию печенья, чтобы помахать нам рукой. Это высокая чернокожая женщина с узким лицом и самыми красивыми вьющимися седыми волосами, прыгающими вокруг лица. На секунду у меня промелькнуло облегчение, что она все еще здесь. Она старая и хрупкая на вид, ее плечи ссутулились, а пальцы затекли от времени. Но ее улыбка озаряет весь магазин так же, как и всегда. — Грейс! — визжит она, и на мгновение она звучит и выглядит как девочка, когда подпрыгивает на носочках и тянется ко мне. — Моя девочка! Я не была уверена, что когда-нибудь увижу тебя снова. — Вы должны были знать, что несколько тысяч миль никогда не оторвут меня от вашего печенья, мисс Велма, — говорю я ей. — Ты права. Я должна была знать, — отвечает она со смехом, даже с любопытством глядя на Хадсона. — Кто твой друг? — Мисс Велма, это Хадсон. Хадсон, это мисс Велма. — Лучший пекарь во всем Сан-Диего, — говорит он ей с ровной улыбкой. — Лучший пекарь во всей стране, — поправляю я его, пока мисс Велма смеется и хохочет. Затем она берет небольшую коробку с прилавка позади нее и начинает наполнять ее шоколадным печеньем с шоколадной крошкой еще до того, как я произнесу хоть слово. — Мы ещё хотим пару овсяных с изюмом, — говорит Хадсон, и мисс Велма улыбается ему. — Прекрасный выбор. Это мои любимые! Они всегда были моим любимым выбором и у Лили. К сожалению, они хуже всего продаются, поэтому я не делала их уже несколько недель, — говорит она, закрывая крышку коробки. — Все хотят шоколадную крошку, или сникердудлс. Но что-то подсказало мне, что сегодня утром нужно сделать партию, и я так рада, что сделала её. — Я тоже, — горячо говорит ей Хадсон. — Я никогда не пробовал его раньше, и мне не терпится попробовать его. Что-то шевелится в уголках моего сознания, ощущение, что здесь что-то не совсем так. Но прежде чем я успеваю понять, что именно меня беспокоит, мисс Велма тянется к руке Хадсона и сжимает ее. — Надеюсь, когда ты съешь его, ты почувствуешь всю ту любовь, которую я в него вложила. — Хадсон ничего не говорит, просто смотрит вниз, где ее старая, артритная рука сжимает его молодую, сильную руку. Когда молчание затягивается, он прочищает горло и шепчет: — Спасибо. — Не за что, дорогой мальчик. — Она снова сжимает его руку, прежде чем неохотно отпустить ее. — А теперь уходите отсюда и спускайтесь на пляж. Позднее ожидается дождь, так что вам стоит воспользоваться хорошей погодой, пока есть такая возможность. — Дождь? — говорю я, но мисс Велма уже вошла в заднюю часть магазина. — Ну что, пойдем? — говорит Хадсон, толкая дверь и отступая в сторону, чтобы я могла пройти через нее первой, и мне остается только взять коробку с печеньем и вернуться на улицу. Когда я это делаю, я смотрю на небо и вижу, что мисс Велма права. За время этой короткой остановки в магазине печенья небо из ярко-голубого превратилось в зловеще-серое. Солнце исчезло, и мир вокруг меня теперь кажется темным и мрачным, каким Сан-Диего никогда не казался мне. Мне это не нравится. Совсем. И когда Хадсон движется, чтобы присоединиться ко мне на улице, я не могу не задаться вопросом, не предзнаменование ли это. И если да, то о чем именно оно меня предупреждает?