Charm/Очарование

— Грейс —

Ветер усиливается, когда мы идем к пляжу. Океан прямо перед нами, и я вижу, как нарастают волны, слышу, как с каждой секундой они все сильнее и быстрее разбиваются о берег. Мой желудок немного сжался, нервы закрутились глубоко внутри меня, но я делаю глубокий вдох и стараюсь не обращать на это внимания, когда Хадсон спрашивает: — Что случилось с Лили? Я вздыхаю. — Она умерла от рака восемнадцать месяцев назад. Ей было девять лет, и овсяное печенье с изюмом от мисс Велмы было ее самым любимым лакомством на свете. Ближе к концу она стала есть только их. У Хадсона сжимается челюсть, когда он смотрит на море. — Я не знаю, удивительно это или ужасно. — Ага. — Я слегка посмеиваюсь. — Я тоже. Я выберу «удивительно», потому что она была такой удивительной маленькой девочкой. Всегда счастливая, независимо от того, насколько больна она была от химиотерапии или насколько ей было больно. — Ты знала ее? — Он выглядит удивленным. — Только потому, что ее мама часто приводила ее в магазин. Они садились за угловой столик, и Лили рисовала, пока мисс Велма готовила ей овсяную кашу с изюмом. — Я не могу не улыбнуться, вспоминая, с каким усердием она раскрашивала свои картинки. — Когда я вырасту, Грейс, я стану художником, как те, чьи картины висят в галерее мистера Родни. — Я не сомневаюсь, Лили. Ты рисуешь самые удивительные цветы, которые я когда-либо видела. ‐ Потому что я цветок. Самый красивый цветок. Так говорит моя мама. — Твоя мама абсолютно права. В памяти всплывает фрагмент одного из наших последних разговоров, и я тяжело сглатываю. Хадсон не спрашивает меня, о чем я думаю, но, думаю, это очевидно. Особенно если учесть, что он перекладывает коробку с печеньем в руку, которая находится дальше всего от меня, когда он начинает идти немного быстрее в сторону пляжа. — Эй! Мы должны съесть печенье до того, как дойдем до воды, — говорю я ему, стараясь своими короткими ногами идти быстрее. — Это традиция. — Я подумал, может, ты не захочешь есть печенье после той истории, — отвечает он. Должно быть, он видит, что я с трудом поспеваю за ним, потому что он снова замедляет шаг. — Ты не ошибся, — отвечаю я. — Но мы должны. Он поднимает бровь. — Традиция есть традиция? — Именно об этом я и говорю. — Я ухмыляюсь ему в ответ. Он выглядит так, будто хочет поспорить, но в конце концов он просто кивает и неохотно открывает коробку с печеньем. Я снимаю овсяное печенье с верхушки, затем протягиваю ему одно и говорю: — За Лили. — За Лили, — повторяет он, прежде чем мы оба откусываем по кусочку. Знакомый вкус попадает мне на язык, и слезы жгут глаза. Я никогда не была поклонницей овсяного печенья с изюмом, и этот раз ничем не отличается от других, но я все равно ем его каждый раз, когда приезжаю в гости. Для Лили. Ради моей мамы, которая тоже любила овсяное печенье с изюмом. Для моего папы, который ненавидел их, но все равно ел, потому что знал, что мама готовит их не только для себя. Я так по ним скучаю. Это странно, правда. Иногда я просыпаюсь, и все кажется не таким уж ужасным. Но почему-то эти дни хуже, чем те, которые начинаются очень плохо. Потому что в такие дни я просто иду вперед, занимаюсь своими делами, а потом что-то неожиданно вызывает воспоминания, и я оказываюсь к этому не готова. Я буду чувствовать себя раздавленной снова и снова. Так я чувствую себя сейчас, как будто меня снова переехало горе. — Эй. Ты в порядке? — спрашивает Хадсон, а потом тянется ко мне, словно хочет утешить меня. Или поднять меня. Я инстинктивно отдергиваюсь. Напоминаю себе, что если в данный момент он ведет себя хорошо, это не значит, что он не социопат. Убийца. Чудовище. — Я в порядке, — говорю я ему, проглатывая остатки своей печали, потому что я не могу быть уязвимой. Не сейчас, и не перед ним. — Давай просто съедим наше печенье. Чтобы подчеркнуть, что я говорю серьезно, я откусываю большой кусок овсяного печенья. Затем с энтузиазмом жую, делая вид, что оно не превратилось в опилки у меня во рту. Хадсон ничего не говорит, просто смотрит на меня серьезными глазами, когда он тоже откусывает кусочек печенья. Он жует несколько секунд, а потом все его лицо озаряется. — Это действительно очень вкусно. — Ты должен попробовать шоколадное с шоколадной крошкой, — говорю я ему, наконец подавившись печеньем, которое я жевала, казалось, целую вечность. — Попробую, — отвечает он, заглядывая в коробку и доставая мое любимое печенье мисс Велмы. Он с энтузиазмом откусывает кусочек, его глаза расширяются от того, что, как я знаю по опыту, является идеальным соотношением теста для печенья и шоколада на его языке. — Это… — Потрясающе, — дополняю я его. — Восхитительно. Совершенно. — Все это, — соглашается он. — И даже больше. Он улыбается мне, прежде чем откусить еще кусочек печенья, и когда ветер проносится мимо нас, впервые взъерошивая его, он выглядит иначе, чем обычно. Моложе. Счастливее. Более уязвимым. Возможно, именно из-за этого все внутри меня замирает, а вопросы начинают танцевать по краям моего сознания. — Подожди минутку, — бормочу я, когда то, чему я научилась в Кэтмире, начинает пробиваться сквозь все эмоции, которые бурлили во мне, потому что я дома. — Как ты можешь есть это печенье? — спрашиваю я. — Джексон однажды съел клубнику у меня на глазах, и он сказал, что его от этого совсем тошнит. Как ты можешь стоять здесь и есть два огромных печенья, как будто это ерунда? Хадсон ничего не говорит. Вместо этого он просто смотрит на меня, и счастье исчезает из его глаз, сменяясь настороженностью, которую я не понимаю. Пока вдруг не поняла. — Все это не реально, да? — шепчу я, чувствуя, как меня охватывает ужас. — Это просто еще один трюк? Просто еще один способ для тебя… — Это не фокус, — перебивает Хадсон, и его голос звучит странно, почти умоляюще. И, может быть, я могла бы сосредоточиться на этом, если бы магазин печенья мисс Велмы не мерцал, как плохое Wi-Fi соединение, прямо позади него. На мгновение рев океана становится громче в моих ушах, настолько громким, что кажется, будто он обрушится на нас в любую секунду. Но даже когда я готовлюсь промокнуть, рев исчезает в пустоте. Как и печенье в моей руке. Как и мисс Велма. Как все и вся, кроме Хадсона и меня. Что еще хуже, мы снова в темноте. По крайней мере, до тех пор, пока Хадсон не щелкнет выключателем и не включит свет. Еще до того, как мои глаза адаптируются, я понимаю, где мы находимся. И я наконец-то знаю, что произошло. — Это было всего лишь воспоминание? — спрашиваю я его. Сейчас это даже не обвинение, а просто констатация факта. — Каким-то образом ты забрался в мою голову и украл воспоминание. — Я не просто залез в твою голову, Грейс. И я ничего не крал. Ты дала мне это. Его слова ударяют по мне, как спичка по бензину, и огонь пробегает по моей коже, разливается по телу, заполняет меня, пока все, что я могу видеть, пробовать на вкус или чувствовать, — это раскаленная ярость. — Я бы никогда этого не сделала! — Я плюю в него. — Я бы никогда не отдала тебе что-то дорогое для меня вот так просто. — Да ну? — Теперь его глаза сузились до щелей. — И почему? Потому что я этого не стою? — Потому что ты мой… — Я прерываюсь, прежде чем произнести слово «враг». Не потому, что это неправда, не потому, что он не совсем такой, даже если я и забыла на минуту или две. А потому, что само слово звучит так старомодно и мелодраматично, в то время как все эмоции, проносящиеся через мое тело, не похожи ни на то, ни на другое. Но, похоже, мне не нужно произносить это слово, чтобы он понял, о чем я думаю. Это написано на его лице, еще до того, как он говорит: — Я не твой враг. Я думал, ты поняла, что мы вместе. — Правда? Вместе? Поэтому ты считаешь, что это нормально — просматривать мой телефон и красть глубокие, личные воспоминания прямо из моей головы? Потому что мы здесь вместе? — Не из твоей головы, — повторяет он. — Я понятия не имею, что это значит. — Ты уверена в этом? — Он поднимает бровь, прислоняясь плечом к стене и скрещивая руки на груди. — Потому что я уверен, что да. — Это абсурд! — говорю я. — Как я могу… — Но я снова обрываюсь, когда разбросанные внутри меня кусочки начинают медленно собираться в единое целое, единственное, что имеет хоть какой-то смысл. Ужас захлестывает меня. — Ты можешь видеть мои воспоминания, потому что все это не реально. Ты можешь заглянуть в мою голову, потому что ничего из этого, — я машу рукой, чтобы охватить комнату, — - на самом деле не существует. Но Хадсон качает головой. — Это реально, Грейс. Просто не та реальность, к которой ты привыкла. — Но я слишком далеко, чтобы сосредоточиться на его словах. Слишком далеко в моем личном кошмаре, чтобы сосредоточиться на чем-либо, кроме правды, которая сияет во мне, как маяк. Я знаю, что он говорил мне это раньше, несколько раз, но тогда я ему не поверила. Да и с чего бы? Но теперь я не могу не видеть правду прямо перед собой. И она пугает меня до смерти. Но прятки не решат проблему, и уж точно не помогут нам с Хадсоном выбраться из этой неразберихи, которую я создала. Но, возможно, разговор об этом поможет. «Решите проблему», — всегда говорил нам мой учитель алгебры на втором курсе. «Посмотрите на имеющуюся у вас информацию и позвольте ей привести вас к решению». — Я могу читать твои дневники, потому что каким-то образом ты был прав, и ты заперт в моей голове. — Это самое трудное, что я когда-либо говорила, и это заставляет все внутри меня трепетать. — Я могу читать твои дневники, но не твои мысли. Но ты знаешь, о чем я думаю, и можешь видеть мои воспоминания. Я снова оглядываю пространство, в котором мы заперты, пространство, которое явно больше принадлежит ему, чем мне. — Ты создал эту комнату, но я могу управлять ею, что означает… Но Хадсон даже не моргнул. Вместо этого он просто поднимает брови. И ждет, пока я заговорю. И ждет. И ждет. И ждет. Между нами воцаряется тишина, но в этот раз я не чувствую себя обязанной нарушить молчание. Не сейчас, когда мой разум все еще мечется от последствий того, что я, наконец, приняла. Поэтому я жду, пока Хадсон вздохнет, выглядя при этом как учитель, пытающийся добиться правильного ответа от непокорного ученика. — И? — спрашивает он. Я никогда в жизни не считала себя грубой, но, возможно, в этот момент, в этом вопросе, именно такой я и была. Я вспоминаю запись в дневнике, которую я прочитала сегодня, маленького мальчика, который был так полон решимости поступить правильно со своим братом, своим воспитателем, своим народом. Я не знаю, где все пошло не так. Я не знаю, как и когда этот искренний мальчик превратился в парня, который мог заставить людей убивать друг друга одним лишь шепотом. Но я знаю, что где-то глубоко внутри этого Хадсона этот маленький мальчик все еще существует. Я видела его всего на мгновение прошлой ночью, когда я пыталась залатать его спину. И я снова увидела его сегодня, стоя у магазина мисс Велмы и поедая овсяное печенье с изюмом, от которого, по идее, его должно было тошнить. И если он был там в те моменты, то, вероятно, он там и в другое время. Как сейчас, наблюдая за мной своими голубыми-голубыми глазами, пока он ждет, пока я догоню его. Ждет, когда я сделаю гигантский прыжок веры. И хотя о прыжке не может быть и речи — это же Хадсон Вега, в конце концов, — я решаю, что, может быть, я смогу сделать маленький прыжок. И только поэтому я делаю глубокий вдох, а затем медленно выдыхаю. Только поэтому я разжимаю кулаки. Только поэтому я обращаюсь глубоко внутрь себя и говорю то, что никогда не думала, что скажу. То, чего я боюсь больше всего на свете. — Я действительно хочу выбраться отсюда. И единственный способ, которым я могу это сделать, — это работать вместе. Ухмылка Хадсона на мгновение вспыхивает, преображая все его лицо. — Я думал, ты никогда не скажешь.