Charm/Очарование

— Грейс —

Ярость в его глазах подавляет, и мне требуется каждая частица мужества, чтобы стоять на своем. Это слишком важно. Поэтому я поднимаю подбородок и встаю с ним лицом к лицу, даже когда он оскаливает свои клыки. — Ты настоящий придурок, ты знаешь это? — Я смотрю на него. — Я думала, что за фасадом скрывается что-то другое, что-то лучшее, но на самом деле это не так. Ты просто придурок. — Я пытался тебе это сказать, — говорит он, его ухмылка такая же острая, как и сожаления, которые сейчас разрывают мои внутренности. — Ты единственная, кто не слушал. Похоже, у нас обоих проблемы. — Да, по крайней мере, мои проблемы показывают, что я верю в людей. В отличие от твоих, которые просто делают тебя злым. — Из-за твоих проблем тебя убьют, — огрызнулся он. — Не говори, что я не предупреждал тебя, когда ты, наконец, найдешь дорогу обратно к дорогому брату. — Джексон никогда не причинит мне вреда, — говорю я ему. — Да, я тоже так себе говорил. А теперь посмотри, где мы оказались. — Это несправедливо, — говорю я ему. — Ты знаешь, почему он так поступил. — Ты права. Я знаю. — Он проводит рукой по волосам, прежде чем встретиться со мной взглядом, от которого мой желудок крутится, крутится и крутится. — Вопрос в том, знаешь ли ты? Я хочу сказать, что он блефует, хочу сказать ему, что знаю, что он просто обманывает меня. Но в его глазах есть что-то такое, от чего слова застревают у меня в горле. Когда я не отвечаю, между нами натягивается тишина, как цирковая проволока. Я ненавижу этот дискомфорт — он заставляет моё горло зудеть. Но это он ведет себя неразумно, это он находит недостатки во всем, что я хочу сказать. Если он хочет сдвинуть разговор с мертвой точки, ему придется сделать это самому. Но прежде чем он успевает произнести хоть слово, снаружи раздается громкий скрип, за которым следует звук удара чего-то большого и тяжелого о дверь. — Он вернулся, — шепчу я, забыв о своей решимости не говорить от абсолютного ужаса, вызванного этим осознанием. — Конечно, он вернулся, — говорит Хадсон. — Ты же не думала, что он ушел навсегда? — Нет! Конечно, нет. — Я надеялась, что дракона больше нет, но это не значит, что я в это верила. Однако я рассчитывала, что он даст нам немного больше времени между нападениями. Похоже, у него были другие планы. — Что нам делать? — спрашиваю я, пока тварь кричит от ярости. Секунды спустя я слышу хлопанье его гигантских крыльев. Я хочу верить, что он улетает — что это звук его полета, но я не настолько оптимистична, что бы ни говорил Хадсон. — Я понятия не имею, что ты собираешься делать, — отвечает он. — Но я буду читать книгу. — Книгу? — Я вытаращилась на него. — Ты действительно думаешь, что это хорошая идея прямо сейчас? — Это лучшая идея, чем стоять здесь и думать, не залезет ли дракон, — отвечает он. — Если да, то мы с ним разберемся. Если нет, то я уверен, что он будет возвращаться. — Что именно это значит? Что мы никак не сможем выжить? — Думаю, это зависит от того, как быстро ты сможешь понять, что ты сделала, чтобы мы оказались здесь, и сможешь это отменить. — Я уже говорила тебе, я не знаю, как мы здесь оказались. И если бы я знала, как вытащить нас из этого, поверь мне, мы бы уже вернулись в Кэтмир. — Вот почему я сказал, что тебе нужно разобраться в этом, — говорит он. Затем поворачивается ко мне спиной и идет прямо к ближайшей книжной полке. Я думала, он просто подшучивает надо мной, когда сказал, что собирается почитать, но оказалось, что Хадсон не говорит того, чего не имеет в виду. Поэтому я наблюдаю, как он просматривает три книжные полки, прежде чем выбрать нетронутый экземпляр «Постороннего» Альбера Камю. Затем он устраивается на ближайшем диване, закидывает ноги на спинку и продолжает читать, пока разъяренный, кричащий дракон кружит вокруг нас. Я расхаживаю взад-вперед, ожидая, когда эта тварь уйдет. Как я могу расслабиться, когда снаружи стоит монстр, решивший меня убить? Особенно когда я уверена, что монстр внутри чувствует то же самое? В конце концов, паника постепенно проходит. Мой пульс замедляется, наступает усталость, и становится почти невозможно держать глаза открытыми. Адреналин — это все хорошо, когда речь идет о спасении жизни, но после него наступает крах. Но если я успокоилась, это еще не значит, что я готова заснуть, когда эта штука висит в режиме «ищи и уничтожай». В отчаянии я иду в ванную. Заперев дверь, я прислоняюсь к ней спиной и медленно опускаюсь на пол. И, несмотря на все усилия, которые я прилагаю для обратного, я начинаю плакать. Я плачу от ужаса, потому что понятия не имею, что здесь происходит — и выживу ли я. Я плачу от грусти, потому что в этот момент я скучаю по маме и папе больше, чем когда-либо могла себе представить. Я скучаю по Джексону, Мэйси и дяде Финну. И, может быть, больше всего я плачу от смирения, потому что никогда еще не было так очевидно, что я больше не в Канзасе. Это моя новая жизнь, и она всегда будет такой. Я бы ни на что не променяла Джексона или Мэйси, но я так устала от непонимания того, как здесь все устроено. Я устала от того, что у меня больше вопросов, чем ответов. Так устала от того, что приходится полагаться на других людей, которые объясняют мне вещи, о существовании которых я и не мечтала. Вот и сейчас, какая-то часть меня хочет только одного — выйти на улицу и спросить Хадсона, как все это происходит. Он говорит, что я как-то заперла нас в своей голове — я понятия не имею, как это возможно, но после той вспышки в Коронадо я готова в это поверить. Но почему я решила запереть нас в его логове? Почему не в Академии Кэтмир? Или в моем старом доме в Сан-Диего? Или в любом другом месте на земле? Почему, черт возьми, я выбрала это место, где у него явно есть преимущество домашнего поля, и он планирует воспользоваться им в полной мере? К тому же, если мы находимся в моей голове, то откуда там взялся этот дракон? Гарантирую, я никогда в жизни не продумывала ничего подобного. И если мне каким-то образом удалось его создать, то как, черт возьми, он разбил то окно? Как он чуть не сжег Хадсона, который, по моему мнению, должен быть в безопасности? Все это не имеет смысла — по крайней мере, для меня. Хадсон, кажется, знает, что происходит, он гораздо лучше знаком с этим миром и его правилами, чем я когда-либо буду. И это еще одна хреновая вещь. Я совсем не доверяю этому парню. И теперь, вот я здесь, застряла с ним, как с практически единственным источником информации. И нет никакого способа узнать, когда он говорит правду, а когда очередную огромную ложь. Не говоря уже о том, что он не очень-то откровенен с той информацией, которую решил дать мне. Уф. Могу я просто сказать: — Моя чёртова жизнь. Но, опять же, я уверена, что она уже в жопе. И я тоже. Я провожу рукой по слезам, катящимся по щекам, и вытираю их. Неважно, как сильно я хочу остаться здесь, на полу этой ванной, до конца ночи — или вечности — я не могу. Когда я росла, у моей мамы всегда было правило насчет слез. Она давала мне десять минут, чтобы поплакать, порыдать, покричать в подушку, сделать все, что я должна была сделать. Десять минут на то, чтобы пожалеть себя и поныть о том, как ужасно то, о чем я плакала. Но когда эти десять минут заканчивались, я должна была взять себя в руки и идти дальше. Конечно, то, как я собиралась с силами, зависело от ситуации и от того, что именно заставило меня плакать. Иногда мне нужно было найти решение. Иногда нужно было позаботиться о поцарапанной коленке или порезанной руке. А иногда… иногда мне нужно было просто смириться и принять тот факт, что жизнь не всегда справедлива, и мы ничего не можем с этим поделать. Эти времена я ненавидела больше всего, и сегодня — прямо сейчас — определенно одно из них. Но правила есть правила, и мои десять минут истекли. Поэтому я поднимаюсь на ноги. Умываю лицо. Делаю глубокий вдох. И говорю себе, что я могу сделать все, что нужно. Даже если нужно надрать задницу двухсотлетнему вампиру с расстройством личности. Это может быть нелегко и некрасиво, но так или иначе я найду способ сделать это. От этой мысли мне становится легче или, по крайней мере, спокойнее, когда я возвращаюсь в главную комнату. Пока я впервые не взглянула на Хадсона, который наблюдал за мной с выражением в глазах, которое можно описать только как «ликование». Что, когда речь идет о нем, я никогда не хотела бы получить такой взгляд. И все же он здесь. Паника охватывает меня еще до того, как он говорит: — Новый план, принцесса. — Да ну? — Я бросаю на него скептический взгляд. — Что именно ты задумал? — Вместо того, чтобы убеждать тебя, что я порядочный человек, как ты так полезно предложила, я собираюсь пойти по низкому пути. Звучит… ужасающе. Проглотив инстинктивный страх, я перехожу к книжным шкафам и встаю спиной к самому большому из них. На всякий случай. Затем я бросаю на него свой лучший взгляд «скажи мне что-нибудь, чего я не знаю». И отвечаю: — А я думала, ты уже знаешь. Он возвращает мой взгляд своим, только его взгляд говорит: «Ты еще ничего не видела». И, как бы в доказательство этого, он протягивает руку и включает ультрасовременную стереосистему, занимающую много места в медиа-зоне комнаты. Как только он это делает, из колонок раздается песня Guns N' Roses «Welcome to the Jungle» — так громко, что окна дребезжат — прямо вместе с моим мозгом.