Charm/Очарование

— Грейс —

В конце концов, я уже вся выплакалась, но все еще не могу заснуть. Хадсон, конечно, кажется, без проблем заснул, не сказав мне больше ни слова. И это нормально. Не похоже, что мне есть что сказать ему прямо сейчас. За исключением, может быть, спасибо за то, что помог справиться с моей панической атакой и за то, что испек со мной тыквенный пирог. Должна признаться, я не ожидала ничего подобного, но, возможно, мне следовало бы. Я прочитала много его дневников за последний год, и все они так противоречили тому парню, о котором мне говорили. Парень, который пытался убить собственного брата. Парень, который использует контроль над разумом, как будто это лучшее изобретение двадцать первого века. Парень, который настолько верит в превосходство вампиров, что готов убить за это. Это Хадсон, которого знает его брат. Хадсон, которого знают все в Кэтмире. Так почему же я начинаю понимать, что Хадсон, которого знаю я, совсем другой человек? Он издает нелепые птичьи крики. Он выходит из себя, когда я ем рядом с одной из его драгоценных книг. Бросает топоры так, будто за ним гонятся демоны из ада. И ставит себя между огнедышащим драконом и какой-то девушкой, которой он совершенно не хочет помочь. Это не имеет смысла. Есть ли на самом деле два Хадсона, или кто-то из нас ошибается? И если один из нас ошибается, то кто? Они или я? Более того, как я смогу это выяснить? Когда я встаю, чтобы попить и, возможно, попробовать тыквенный пирог, который мы с Хадсоном приготовили ранее, я не могу не взглянуть на его дневники. Теперь я в четырех шагах от конца, но, возможно, в этом и проблема. Может быть, ответ на вопрос, как он превратился из мальчика, купившего дом для своей стареющей воспитательницы, в социопата, от которого все меня предостерегали, находится в последнем дневнике. Может быть, именно поэтому это последний дневник. Я пью воду, отрезаю себе кусок пирога и признаю, что я чертовски лицемерна, когда беру с полки последний дневник Хадсона. Не знаю почему, но я убеждена, что способ остановить дракона от нового нападения каким-то образом связан со спасением Хадсона. Как только я устраиваюсь на диване и открываю дневник, Хадсон бормочет что-то неразличимое во сне. Я замираю, беспокоясь, что разбудила его, но несколько секунд спустя он переворачивается, и одна из его подушек падает на пол. Я вздыхаю с облегчением. Не то чтобы я сильно переживала, что он заметит меня — он знает, что я читала их все это время. Тем не менее, после нашего спора, или что там было сегодня днем, что-то изменилось, и впервые я чувствую себя немного виноватой за то, что делаю это. Не настолько виноватой, чтобы не делать этого. Но все же виноватой. Я откусываю кусочек пирога, и, на удивление, он не ужасен. Он не очень вкусный — корж имеет странную клейкую консистенцию, но тыква на вкус достаточно хороша, и я откусываю второй кусочек. Пирог моей мамы в миллион раз лучше, но, учитывая, с чем нам с Хадсоном пришлось работать, я назову его удачным. Я откусываю еще пару кусочков и отставляю тарелку. Может, я и читаю дневник Хадсона, но я ни за что не накрошу. То, что я провела с ним в ловушке больше года, хорошо меня научило. Первые три записи не слишком насыщены событиями, но когда я переворачиваю страницу четвертой, каждая клеточка моего тела приходит в боевую готовность, хотя я не знаю почему. Может быть, дело в глубоких бороздах, которые его перо проделало в бумаге, как будто он забыл о своей силе, когда писал это, а может быть, дело в косых буквах, которые просто трещат от негодования. Что бы это ни было, я напрягаюсь, прежде чем начать читать. Что ж, еще один день над землей превратился в пыль, причем самым бесславным образом. И подумать только, я надеялся, что меня больше не будут запихивать в склеп. Только что состоялась моя ежемесячная встреча с дорогим старым папой по поводу моей собственной никчемности, и сказать, что она прошла не очень хорошо, было бы преуменьшением. Ричард дал мне целую ободряющую речь о том, что я не должен позволять моему отцу или моей недостаточной работоспособности расстраивать меня, а затем, казалось, был шокирован тем, что я не был расстроен еще больше. У меня не хватило духу сказать ему, что я, вероятно, был бы очень расстроен, если бы сам не организовал все это… или, по крайней мере, не сыграл в этом свою роль. Я не знаю, что больше злит моего отца — то, что его маленький эксперимент идет не так хорошо, как он надеялся, или то, что ему пришлось узнать это на глазах у всего совета, который он пригласил на мою «демонстрацию». После того, как я потерпел впечатляющую неудачу — но не слишком впечатляющую, если можно так выразиться, — он затащил меня в свой слишком роскошный кабинет для «небольшой беседы». Я не уверен, почему он назвал это беседой, учитывая, что моя единственная роль во всей этой процедуре заключалась в том, чтобы слушать, как он говорит мне, какой я никчемный. Полагаю, это лучше, чем просто разговаривать с ним. — Двадцать процентов — это неприемлемый уровень работоспособности, — сказал он мне своим вкрадчивым голосом, от которого у меня каждый раз, когда я его слышу, возникает желание разрушить его голосовые связки. Я хотел сказать ему, что я не согласен. Что двадцать процентов — это идеальный показатель, чтобы показать то, что я пытаюсь — а именно, что мои силы не настолько сильны, как хочет мой отец. Более того, они не так сильны, как есть на самом деле. План моего отца состоял в том, чтобы продемонстрировать мои способности к контролю разума своему совету сегодня, не только для того, чтобы побудить их поддержать его последнюю схему войны, но и для того, чтобы они знали, что мы придем за ними в следующий раз, если они этого не сделают. Вся моя жизнь — такой, какой она была — была служением его цели мирового господства. Однако в этой схеме есть только одна проблема. Я не заинтересован в этом. Совсем. А это значит, что когда я пришел туда сегодня, у меня была своя цель — провалиться достаточно сильно, чтобы он счел меня некомпетентным, но не настолько, чтобы он подумал, что я предатель. Если бы я смог контролировать разум более пятидесяти процентов его охранников, Сайрус посчитал бы демонстрацию полным успехом и начал бы продвигаться вперед с планами Бог знает чего. Если бы я потерпел полный провал, он бы понял, что я притворяюсь, и действовал бы соответственно. Нет, двадцать процентов — это как раз то, что нужно, чтобы убедить отца, что я обладаю некоторой силой, но не слишком большой. Более того, это именно то количество, которое нужно, чтобы убедить его в том, что я еще не готов к тому, чтобы быть выпущенным на волю. Что его идеальный план потерпит неудачу, как и я, если он попытается выполнить его преждевременно. Конечно, то, что я показал это так хорошо, означает, что я могу рассчитывать еще на несколько лет бессмысленного избиения его людьми, пытающимися заставить силы, которые у меня уже есть, созреть. И хотя я бы сделал почти все, чтобы избежать избиения одним из его дерьмовых солдат, я не собираюсь выбирать легкий путь за счет жизней стольких других людей. Que será será será. Что будет, то будет, чёрт. И да, я прекрасно понимаю, что цитирую песню из фильма Хичкока. Но опять же, после более чем нескольких жизней, проведенных с Сайрусом, я понял, что ужас всегда уместен. Жертвы должны быть принесены, и я как раз тот человек, который их принесет. Кроме того, кому не нравится, когда оборотень пускает на него слюни после того, как ударит тебя по яйцам?