Charm/Очарование

— Грейс —

Боже мой. БОЖЕ МОЙ. Я смотрю на слова на странице, пока они не расплываются и не сбиваются в кучу. Тогда я моргаю и читаю их снова. И снова. И снова. Они гулко отдаются в моем сердце, проникают внутрь моей кожи, в самую мою душу, когда правда становится достоянием гласности. Это не может быть правдой. Этого просто не может быть. Я не знаю, что произошло в Кэтмире в тот год, когда умер Хадсон. Я не знаю, почему Джексон верит в то, во что он верит. Я не знаю, почему все верят в то, во что верят. Но это неправда. Я пролистываю следующие несколько записей в дневнике, читая их так быстро, как только могу. Я читаю о том, как сильно Хадсон ненавидит своего отца, о том, как Сайрусу удалось завербовать так много членов высокопоставленных паранормальных семей, чтобы присоединиться к нему. О том, как Хадсон полон решимости остановить его, несмотря ни на что. Как Джексон мог так ошибиться? Как все мы могли быть настолько недальновидными? Неужели Лия была единственной, кто видел правду? От одной этой мысли мне становится плохо, начинается паника. Что, если бы Джексон с самого начала просто послушал Лию? Поговорил с братом вместо того, чтобы предполагать худшее? Может быть, не пришлось бы устраивать всё это человеческое самопожертвование. Мой желудок взбунтовался от воспоминаний и того, что могло бы быть, и я в бешенстве бросилась в ванную. Я едва успеваю. Мои колени ударяются о землю, и меня рвет тыквенным пирогом, который я только что съела. Я стараюсь делать это тихо — меньше всего мне хочется разбудить Хадсона, когда свидетельства того, что я делала, все еще лежат на диване. И еще, я не готова встретиться с ним лицом к лицу. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь встретиться с ним лицом к лицу, но я точно знаю, что сейчас я не готова. Но у вампиров невероятный слух, а Хадсон, как бы он ни притворялся, очень крепко спит. Это значит, что к тому времени, как я спустила воду в туалете, он уже стоит в дверях. — Ты в порядке? — тихо спрашивает он, заглядывая в маленький бельевой шкаф и доставая оттуда полотенце. — Я в порядке. Слишком много тыквенного пирога, я думаю. — Слишком много чего-то, — отвечает он, пропуская тряпку под холодной водой. — Вот, положи это на шею. Это поможет справиться с тошнотой. — Откуда ты знаешь? — спрашиваю я, любопытствуя, но без агрессии. — У вампиров такая же проблема? Я двигаюсь к раковине, чтобы взять свою зубную щетку и пасту, пока он отвечает: — Не совсем. Но мы знаем, когда в вашей сонной артерии очень сильный приток крови. — Его клыки сверкают, когда он ухмыляется. — Так что вполне логично, что прохладный компресс там тебе поможет. — О, точно. — Я слабо улыбаюсь, почистив зубы и прополоскав рот. — Старая сонная артерия. На секунду я вспоминаю, как Джексон гладил меня по шее, прежде чем вонзить клыки. Я чувствую, как вспыхивают мои щеки, и внезапно ванная комната кажется мне слишком маленькой. Странно думать о чем-то настолько личном, когда Хадсон стоит в двух шагах передо мной. — Мы можем вернуться в главную комнату? — тихо спросила я, не желая проталкиваться мимо него, но очень, очень желая уйти отсюда. — Конечно. — Он сразу же отступает назад. — Ты уверена, что с тобой все в порядке? — Я в порядке. Честно. Но как только мы возвращаемся на мой диван, взгляд Хадсона падает на его открытый дневник. — Немного легкого чтения? — спрашивает он, приподняв бровь. — Мне жаль. Мне так жаль. — А потом я обнимаю его. Я не знаю, кто больше потрясен. — Все… в порядке, — говорит он с полным недоумением. Но я только крепче сжимаю его — мои руки, кажется, совершенно не поддаются моему контролю в данный момент — обнимая его так, как никто никогда не обнимал его раньше. Обнимаю его так, как его всегда должны были обнимать. Его мать. Его отец. Джексон. Лия. Все люди, которые должны были любить его. Кто должен был заботиться о нем. В ответ он неловко гладит меня по голове. Он даже пробормотал: — Ну, ну. — И звучит при этом очень по-британски. Я все еще не отпускаю его. В конце концов, его руки обхватывают мою спину. Медленно, неуверенно, как будто он понятия не имеет, как обнимать кого-то. А потом он тоже крепко обнимает меня. Так крепко, что я едва могу дышать. И это более чем нормально. В конце концов, он отстраняется. Я отпускаю его, ожидая, что он оставит между нами дистанцию. Но он этого не делает. Вместо этого он лишь отодвигается на расстояние для вдоха, так что наша кожа соприкасается при каждом выдохе. — Хадсон… — Грейс… — Сначала ты, — говорю я ему с улыбкой. У меня нет ни малейшего представления о том, что я собираюсь сказать. Но он ничего не говорит. Вместо этого он кладет палец мне под подбородок и наклоняет мое лицо к своему. Наши взгляды сталкиваются, и на один долгий, невозможный момент все внутри меня замирает. И Хадсон все еще ждет. Он все еще держит свои глаза сосредоточеными на моих. Я не знаю, ждет ли он разрешения или просит прощения. В конце концов, он получает ответ, которого ждал, потому что начинает действовать.