Charm/Очарование

— Хадсон —

Грейс снова покраснела, ее щеки стали нежно-розового цвета, который за последний год стал мне нравиться, несмотря на меня самого. Не только потому, что это означает, что вся ее великолепная кровь течет чуть ближе к поверхности — хотя это довольно приятная побочный эффект. Но мне также нравится это, потому что это заставляет ее светиться. Не то чтобы мне было наплевать, сияет она или нет. Я просто говорю, что она выглядит хорошо в этот момент. — Итак, вернемся к этим фермерским делам, — говорит она мне сурово. Но пока она говорит, ее рука поднимается к горлу, ее пальцы поглаживают те самые места, на которые я не мог не смотреть. И я понимаю, что она задета больше, чем хочет сказать. Даже больше, чем говорит мне румянец. Хорошо. Я не спал с тех пор, как она забралась на меня ночью, сколько бы раз я ее ни отталкивал. Я не должен быть единственным, кто здесь страдает. — Я не знаю, почему ты на меня смотришь, — отвечаю я с самым шикарным акцентом, на который только способен. — Я из Лондона. — Да, я знаю, что ты из Лондона, Хадсон. Все знают, что ты из Лондона. Я просто хочу сказать, что ты можешь выбрать несколько овощей, верно? — Конечно, могу. — Я делаю паузу, давая ей возможность устроиться поудобнее. Затем спрашиваю: — Что такое овощи? — Что такое… — На секунду ее лицо становится пустым. А затем оно наполняется еще большим цветом, когда она начинает лепетать. — Боже мой! Мне так жаль. Я даже не подумала о том, что ты никогда раньше ни с кем не общался. Даже в Кэтмире ты был одиночкой, так что ты, наверное, не знаешь, что люди едят овощи. Пока мы были в логове, я ела в основном фрукты, так что ты мог и не заметить. Есть такие зеленые листья… Хотя здесь они могут быть фиолетовыми. Я не знаю. В любом случае… Ну, это было чертовски недальновидно с моей стороны, не так ли? Я стоял здесь все это время, и я до сих пор не понимаю, как это перешло от того, что я ругался с ней, к тому, что я стал объектом жалости Грейс. Что, кстати, очень хреново. Она может злиться на меня сколько угодно, но жалеть меня ей точно не нужно. Я поднимаю руку, чтобы прервать монолог о вегетарианстве, который она ведет уже, кажется, целую вечность, но, вероятно, всего пару минут. Что на самом деле кажется очень долгим для рассуждений о дерьме, которое растет в земле, но я всего лишь вампир. Что я знаю? Кроме того, что я больше никогда не хочу, чтобы она так на меня смотрела. Как будто ей меня жалко. Нет, черт, спасибо. — Ради всего святого, Грейс. Я знаю, что такое чертов овощ. — Когда она все еще смотрит скептически, я перечисляю их. — Салат. Цветная капуста. Горох… — Вообще-то, горох — это бобы… Она прерывается, увидев мой взгляд «серьезно?» — Я должна понимать, что тебе плевать на бобовые? — спрашивает она, глаза широкие и невинные. И, черт. Я попал прямо в ее ловушку. Я достаточно долго с ней общаюсь, чтобы обычно знать, когда она придирается. Но время от времени она меня раскусывает, и, судя по тому, как широко она раскрывает глаза — я заметил, что количество извергаемого ею дерьма связано с тем, как сильно она намеренно расширяет глаза — она все это время издевалась надо мной. Потому что, видимо, после ночи объятий я настолько чертовски доверчив. Но трудно не быть таким, когда я все еще помню, какова она на ощупь, прижатая ко мне. И как хорошо проснуться в тепле и комфорте, не одному, а рядом с кем-то, кто пахнет и чувствует себя так же хорошо, как Грейс. И если это не делает меня самой доверчивой задницей в мире, то я не знаю, что делает. Но то, что я попался на ее уловки, не значит, что она должна это знать. Именно поэтому я смотрю ей прямо в глаза и называю это блефом. — Вообще-то, я бы хотела получить урок по бобовым. На самом деле… Я прерываю разговор, когда воздух наполняется внезапным, душераздирающим воплем. Это такой крик, от которого замирает пульс, мурашки бегут по позвоночнику и заставляют содрогнуться одновременно. — Что за… — Грейс прерывается, когда наши глаза встречаются, и нас осеняет понимание. — Смоки, — говорим мы оба одновременно. Грейс тратит минуту на то, чтобы убрать миску с завтраком и взять пару бутылок воды, но я сразу же направляюсь к крыльцу. Никто не должен звучать так, как звучит сейчас эта бедняжка. Как только я открываю дверь, на меня бросается Смоки. Она врезается в меня с такой силой, что мне приходится выбросить руку, чтобы удержать равновесие, затем она кружится вокруг и между моих ног, как кошка. Если бы эта кошка была двадцатью килограммами твердых мышц и сидела на кристаллическом метамфетамине. Ее плач, к счастью, прекратился, но когда я наклоняюсь, чтобы погладить ее, она издает вопль, который раскалывает воздух вокруг нас. — Прости! — Я тут же отдергиваю руку. — Ты не хочешь, чтобы тебя погладили? Я не буду, если ты… Она подпрыгивает, ударяясь головой о нижнюю часть моей руки. — Я не совсем понимаю, что это значит, — говорю я ей. Смоки снова пищит, затем прыгает прямо вверх и на мою все еще протянутую руку. — Она хочет, чтобы ты ее погладил, глупый, — говорит мне Грейс, входя в дверь. — Я пробовал, но она издала самый жалкий звук на свете. — Тем не менее, я осторожно кладу руку на макушку ее… головы? шара? и пробую снова. На этот раз ее вопль звучит гораздо радостнее, чем в прошлый раз. — Видишь? — говорит Грейс со смехом. — Я же говорила тебе, что она этого хочет. — Она протягивает руку, чтобы погладить Смоки. Но как только пальцы Грейс соприкасаются с тенью, Смоки шипит, как змея, и бросается на нее. Грейс тут же отпрыгивает назад, выходя из зоны поражения, но мы оба в недоумении смотрим на маленькую милую тень. — Эй, что это было? — спрашивает Грейс. — Не знаю, — отвечаю я, удивленно пожимая плечами. Повернувшись к Смоки, я спрашиваю: — Хочешь, я тебя уложу? В ответ Смоки прикрепляет себя к моей груди, истончаясь так, что обхватывает меня, как пояс. Или, скорее, корсет, понимаю я, когда она начинает сдавливать. — Все в порядке, — говорю я, поглаживая ее немного неловко. — Тебе не нужно спускаться. В ответ она издает тихий вздох, как будто у нее все в порядке. — Почему бы тебе не попробовать погладить ее снова? — говорю я Грейс. — Может быть, она просто чувствовала себя неуверенно, балансируя на моей руке вот так. — Может быть, — с сомнением говорит Грейс. Но опять же, как только она пытается погладить умбру, маленькое существо переходит в режим полной атаки. Шипит, бьется, кричит, как берсерк на поле боя. — Тогда ладно! — Грейс подняла обе руки вверх в знак капитуляции. — Я обещаю, что больше не трону тебя. Смоки мяукает в знак согласия и снова прижимается ко мне. Мы с Грейс закатываем глаза друг на друга, но я не могу удержаться от легкой усмешки. Никто и никогда в моей жизни не выбирал меня вместо кого-то другого. И уж точно я никогда не нравился им больше. Это хорошее чувство, и я обнаруживаю, что глажу и напеваю Смоки, пока мы спускаемся по ступенькам крыльца. В результате она перебирается с моей талии и упирается одним из своих уголков мне в плечо, как ребенок укладывает голову. — Мне кажется, эта тварь влюблена в тебя, — бормочет Грейс себе под нос. — Не ревнуй, — дразню я ее с ухмылкой. — Я уверен, что скоро ты найдешь себе друга. — Я должна была догадаться, что это сделает тебя невыносимым. — Она смотрит на небо. — Одна тень выбирает тебя, а ты считаешь себя лучшим на свете. — Я всегда знал, что я лучший на свете, — говорю я. — Ты просто злишься, потому что Смоки лучше тебя разбирается в людях. — Да, так оно и есть. — Сарказм блещет в ее голосе. — Как ты догадался? — Просто я такая проницательный, — отвечаю я, почесывая одну из круглых шишек Смоки, выпирающих на макушке ее головы, почти как округлые уши. Наверное, это правильно, учитывая то, как она издает высокий, повторяющийся звук в задней части горла. Если бы она была кошкой, я бы сказал, что она мурлычет. Быстрый взгляд на Грейс говорит мне, что она вот-вот выпрыгнет из кожи от этого шума, но теперь, когда я преодолел шок, я нахожу его странно успокаивающим. Приятно получить немедленную обратную связь, что я правильно делаю все эти дружеские штучки. К тому же, я видел и слышал гораздо более странные вещи в Дворе вампиров на протяжении многих лет. Это ничего. По молчаливому согласию мы направляемся к амбару, надеясь найти Мароли или Арнста, чтобы узнать, чем мы можем помочь, но мы едва прошли половину пути, когда Тиола вырывается из-за высоких, похожих на траву посевов, через которые мы проходили вчера. — Идемте! — зовет она, дико маня за собой. — Поторопитесь, а то все пропустите. Больше она ничего не говорит. Просто ныряет обратно в поле и мчится прочь. Мы с Грейс обмениваемся взглядами, а потом бежим вслед за ней. Потому что действительно, что нам еще делать?