Charm/Очарование

— Хадсон —

Я чувствую запах крови, прежде чем понимаю, что сделала Грейс. Сначала я думаю, что она поранилась, и поднимаюсь на ноги, ища угрозу. Хочу убедиться, что с ней все в порядке. Но потом я вижу, что она сидит там, положив руку на колени. И я знаю. — Ты не должна была этого делать, — говорю я ей, даже когда ее запах проникает в пространство вокруг меня. Еще больше корицы, в сочетании с теплом меда и свежестью сладкого летнего ветра. Он неотразим — она неотразима. Но голод внутри меня растет и растет, пока не поглощает меня, жжет, болит, бушует в моей крови. Я могу думать только о том, чтобы утолить его. Грейс. Только Грейс. — Я хотела, — шепчет она. — Я не хочу причинять тебе боль. — Я засовываю дрожащие руки в карманы и делаю шаг назад в тщетной попытке убрать расстояние между нами. Мой голос груб, как наждачная бумага, когда я признаюсь: — Я слишком голоден, Грейс. Не думаю, что смогу сейчас себя контролировать. — Ты всегда контролируешь себя, — говорит она. А потом она тоже встает на ноги. Идет ко мне. — Я узнала это о тебе за последний год. И я знаю, что ты не причинишь мне вреда. — Ты не можешь этого знать. — Я говорю себе сделать шаг назад, уйти. Уйти так далеко отсюда — от Грейс — как только смогу. Но я не двигаюсь. Я не могу. Не тогда, когда все внутри меня жаждет ее. Мне нужна ее кровь, но не только. Нуждаюсь в ней, особенно в том, в чем я говорил себе, что никогда ни в ком не буду нуждаться. — Все в порядке, Хадсон. — Ее голос мягкий, успокаивающий, и я чувствую, что погружаюсь в него, несмотря на свои лучшие намерения. — Я верю, что ты не зайдешь слишком далеко. Я оскалился от ее слов. — Ты не должна. Я плохой брат, помнишь? Это проверка, последняя попытка отпугнуть ее. Но Грейс только усмехается. — Ты совсем не такой плохой, как тебе кажется. И даже если бы ты был таким, это не имеет значения. Ты мой друг. И я хочу, чтобы ты это сделал. Ее слова становятся последней каплей, заполняя пустоту во мне, о которой я редко позволяю себе думать. Я перестаю отступать — душевно и физически — и впервые делаю шаг навстречу ей. Этот шаг, и то принятие, которое он означает, должно быть тем, чего она ждет. Потому что точно так же она оказывается рядом со мной, перемещаясь ко мне. — Я не знаю, где тебе нравится… — Кусать? — заканчиваю я за нее. Она немного краснеет, но ее глаза неотрывно смотрят в мои, когда она кивает. Затем она тянется вверх и откидывает волосы на одну сторону, обнажая яремную вену. И, черт возьми, как же заманчиво просто пойти на это, притянуть ее поближе, чтобы я мог почувствовать все ее великолепные изгибы, прижимающиеся ко мне, пока я пью из нее. Но это не то, кем мы являемся друг для друга, не то, кем я являюсь для нее, и я не знаю, смогу ли я контролировать себя при такой перегрузке. К тому же, я достаточно умен, чтобы понять, что именно так Джексон питался от нее, а я достаточный мудак, чтобы не хотеть, чтобы мой первый раз, когда я пью из нее, был таким же, как и его. Она проявляет ко мне доброту, да, но я все равно хочу, чтобы она точно знала, кто пьет из нее. Но я не говорю ей ничего из этого. Вместо этого я просто протягиваю руку вперед и пальцами аккуратно убираю ее волосы на место. Затем, поскольку я могу, я позволяю своим пальцам задержаться на ее щеке всего на секунду. Она выглядит испуганной, но когда я улыбаюсь ей, она улыбается в ответ. Тогда я беру ее за руку. — Что ты… Все в порядке, — говорю я ей, переворачивая ее руку, чтобы показать мягкую, нежную кожу внутренней части предплечья. — О. — Ее глаза расширились. Я провожу большим пальцем по паутине зелено-голубых вен, которые сходятся у запястья. — Хорошо? — спрашиваю я, даже когда голод поднимается и угрожает разорвать меня на части. — Ты все еще можешь передумать. — Я не передумаю. — Ее рот искривляется в озорной улыбке, и она подносит запястье к моему рту. — Сделай все, что в твоих силах. — Разве я не всегда делаю это? — Затем, поскольку я не хочу, чтобы она неловко держала руку, пока я кормлюсь, я опускаюсь на колени у ее ног. И снова она выглядит удивленной, но ничего не говорит. И она не отстраняется. Тем не менее, я медленно наклоняю голову, давая ей шанс передумать. Она им не пользуется. Тогда я подношу ее руку ко рту и дарю ее ладони мягкий поцелуй с открытым ртом в знак молчаливой благодарности. Она вздрагивает от первого прикосновения моих губ к ее коже и издает тоненький звук в глубине горла. Я поднимаю глаза, чтобы убедиться, что она все еще в норме. Грейс кивает и шепчет: — Все в порядке. Я тоже киваю, затем скольжу губами по ее ладони к мягкой, тонкой коже запястья. Я лизнул ее один раз, чтобы унять жжение будущего укуса. Она снова вздрагивает, задыхается, и тогда я наношу удар. Мои клыки погружаются глубоко, пронзая кожу и мышцы до самой артерии. И точно так же ее кровь — густая, мощная, вкусная — течет из нее в меня. Ничто за двести лет моей жизни не имело такого сладкого вкуса.