Charm/Очарование

— Хадсон —

— Я уверена, что ты видел их все, — говорит мне Грейс с язвительным видом. — Не все, — отвечаю я. — Кроме того, откуда мне знать, какое из них твое любимое? Они же не с мигающими лампочками, указывающими мне, какие выбирать, а каких избегать. Она пожимает плечами, но долгое время ничего не говорит. Вместо этого она смотрит в огонь, и кажется, что она находится за миллион миль отсюда. Я уже собираюсь сдаться и лечь спать, когда она шепчет: — Мне не понравилось, что ты смотрел мои воспоминания. Вот дерьмо. Я не знал, что мы собирались говорить об этом сегодня вечером. — Я знаю, — тихо отвечаю я. — Так почему ты это делал? — спрашивает она, в ее голосе больше покорности, чем чего-либо еще. — Потому что я мудак, очевидно. И… — Я вздыхаю и провожу рукой по волосам. — Потому что мне не нравилось, когда ты читала мои дневники. — Да. — Она выдохнула, посмотрела на меня с сожалением. — Это было довольно дерьмово с моей стороны, не так ли? — Крайне дерьмово, да, — соглашаюсь я. Потому что так оно и было. И потому что мне надоело быть плохим парнем в любой ситуации. — Но как еще я могла узнать правду о тебе? Не похоже, что ты был откровенен. — Не то чтобы ты дала мне повод быть откровенным, — отвечаю я, растягиваясь на одеяле, словно мне наплевать на все — особенно на этот разговор. — Ты была слишком занята, обвиняя меня во всех мерзостях, которые только есть. — Если честно, твоя бывшая девушка пыталась принести меня в человеческое жертвоприношение в безумном заговоре, чтобы вернуть тебя из мертвых. — Она закатывает глаза. — Прости за то, что мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя. — Ты действительно одержима этим человеческим жертвоприношением? — спрашиваю я, просто чтобы подколоть ее. — Прости? — Ее брови сошлись на линии роста волос. Я поднимаю ладони вверх в знак «не стреляйте в гонца». — Все, что я хочу сказать, это то, что ты уже несколько раз поднимала эту тему. — Прости? — На этот раз ее голос примерно на три октавы выше, чем обычно. — Попробуй пристегнуть свою задницу к алтарю и посмотри, насколько тебе это понравится. — Это предложение? — Продолжай задавать подобные вопросы, и это может быть так, — отвечает она. Я не знаю точно, почему я почувствовал необходимость подкалывать ее таким образом. Ну, разве что, может быть, я пожалел, что сказал ей, что чтение моих дневников меня беспокоит. Когда ты всю жизнь не показывал никому слабости, боясь, что они используют ее против тебя, трудно не почувствовать тошноту, когда ты впервые ослабил бдительность. Она ничего не говорит, пока мы смотрим на мерцающий огонь, и я тоже. Но в конце концов молчание надоело мне, и я сказал то, что должен был сказать давным-давно. — Прости, что я смотрел твои воспоминания без твоего разрешения. Она пожимает плечами, но по-прежнему ничего не говорит. Теперь моя очередь раздражаться. — Серьезно? Тебе нечего на это сказать? Она снова пожимает плечами. Затем отвечает: — Спасибо, что извинился? — самым ехидным тоном, который только можно себе представить. — Да. Это то, что я ждал. — Настала моя очередь закатывать глаза. Эта девушка тверда как гвоздь, когда хочет быть таковой. Обычно я уважаю ее за это, но сейчас это просто выводит меня из себя. — Типичный Хадсон, — говорит она с раздражением. — Ты можешь выплеснуть это, но не можешь принять. — И что это значит? Я буквально извиняюсь здесь… Я прерываюсь. Мне это не нужно, я этого не заслуживаю. Куда бы я ни думал, что этот разговор зайдет, когда я спросил о ее любимом воспоминании, это не было ссорой. Но ведь именно туда Грейс уводит, когда ей некомфортно, не так ли? Я переворачиваюсь на бок, опираюсь головой на руку и держу ее взгляд. Я ничего не говорю. Мне это и не нужно. Мы оба знаем, почему она ведет себя как скотина. В конце концов, ее плечи опускаются, борьба уходит из нее так же быстро, как и появилась. — Это значит, что я, конечно, сожалею о дневниках. С моей стороны это был дерьмовый поступок, и я хотела бы сказать, что жалею, что сделала этого. Но это неправда, потому что чтение этих дневников — единственный способ для меня увидеть человека, которого ты так стараешься скрыть от всего мира. Человека, от которого без ума Смоки, и человека, от которого я… — Она прерывается. Но слишком поздно. Я услышал колебания в ее голосе, а также что-то еще. Что-то, от чего у меня вспотели ладони, а сердце забилось слишком быстро. — Ты что? — спросил я, голос хриплый и, возможно, даже немного нуждающийся. — Человек, которого я начинаю считать очень хорошим другом. Все внутри меня сдувается от ее слов, все надежды, о которых я даже не подозревал, растворяются в одно мгновение. — Да, — говорю я ей. — Я тоже. Затем я переворачиваюсь так, чтобы оказаться к ней спиной. — Думаю, теперь я спать. — О, хорошо. Спокойной ночи. — Она говорит немного тоскливо, немного потерянно. Но у меня нет сил утешать ее сегодня. Не тогда, когда я сам чувствую потребность в утешении. Утешение, которое, как мне хватает ума понять, никогда не придет — ни от нее, ни от кого-либо еще. Грейс сидит неподвижно еще несколько минут, прежде чем встать, чтобы проверить огонь и налить только что вскипевшую и остывшую воду в наши пустые бутылки. Во время работы она несколько раз смотрит на меня, но я умею притворяться спящим — в конце концов, у меня было почти двести лет, чтобы отточить эту технику. Но когда она выскальзывает наружу на пару минут, мне требуется все мое самообладание, чтобы не двинуться к устью пещеры и не следить за ней, просто чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Не то чтобы я мог многое сделать для нее, если она не в порядке. Один шаг наружу под этим солнцем, и я поджарюсь до хруста. Тем не менее, я не дышу, пока она не вернется в пещеру. Не то чтобы я дал ей это понять. В конце концов Грейс приходит в постель, и она тоже ложится на бок так, чтобы ее спина была ко мне. Проходят минуты, и никто из нас ничего не говорит друг другу. Полагаю, она думает, что я сплю, но я знаю, что это не так. Я слышу это в ее дыхании и в слишком быстром биении ее сердца. Прошлой ночью мы спали, прижавшись друг к другу, защищаясь от холода горного воздуха. Просто два хороших друга обнимались. По крайней мере, я уверен, что Грейс рассказывает эту историю самой себе. Думаю, я тоже должен быть согласен с этой историей. Даже если я в нее не верю. Даже если я не хочу, чтобы это было правдой. — Мое любимое воспоминание, — говорит Грейс, ее голос низкий и нерешительный в прохладной темноте пещеры, — это когда Джексон провел меня с парапета возле своей башни. Была ночь, и северное сияние плыло по небу вокруг нас. Джексон вывел меня туда, прямо в центр, и мы танцевали, казалось, целую вечность. Такого момента у меня не было никогда в жизни — просто парить в воздухе с парнем, от которого я была без ума. Как будто это была самая естественная вещь в мире. Ее слова не были неожиданными, но они все равно задели меня с такой силой, что мне захотелось задрать рубашку и поискать синяки. Но я не делаю этого. Я не могу. Не тогда, когда я задал этот вопрос. Ответственность за то, что я не уверен, что смогу справиться с ответом, не на ней. Она на мне. Однако этот урок я не собираюсь забывать в ближайшее время. — Я не хотела рассказывать тебе об этом воспоминании, потому что меньше всего я хочу причинить тебе боль, — продолжает она, ее голос чуть громче, чем шепот. — Но я также не хочу лгать тебе. Я не хочу, чтобы ты чувствовал, что должен лгать мне, поэтому я хочу оказать тебе такую же любезность. Трудно злиться, когда она так говорит. Легко обидеться, но не злиться. И обида — это не ее вина. Вещи такие, какие они есть. Для нее и для меня. — Я знаю, что Джексон был твоим человеком, — говорю я ей. — Меня не удивляет, что твои любимые воспоминания связаны с ним. Почему ты решила, что тебе нужно скрывать это от меня? — Я не знаю, — простонала она. — Наверное, я не хотела вызывать плохие воспоминания. Я знаю, что есть тяжелые чувства и… Что за чушь. — Разве ты только что не сказала, что не собираешься мне лгать? — бросаю я вызов. Она вздыхает, затем сдирает пластырь. — Я знаю, что это маловероятно, но мы могли бы вернуться на нашу сторону барьера, Хадсон. И когда мы это сделаем, Джексон будет там. — Я знаю, — говорю я и делаю паузу, не уверенный, стоит ли упоминать о голубой нити, которую я видел, или нет. С тех пор мне не нравилось, что я не рассказывал ей об этом, но, честно говоря, я боялся. Что, если это означало не то, что я думал? Хуже того, что если она не хотела, чтобы это значило то, что я думал? Эта возможность пронзила мою грудь, как нож, и мне понадобилась секунда, чтобы восстановить дыхание. Но я должен сказать ей правду, поэтому я начинаю со слов: — Но если мы вернемся, он больше не будет твоей парой. — Ты этого не знаешь, — отвечает она словно выстреливает. — Он не моя пара здесь. Но даже ты сказал, что твоя магия не работает по эту сторону разрыва. Так что, возможно, связь подобна этой. Она не может проникнуть через барьер между двумя мирами. Я начинаю говорить о том, что связь никогда не казалась мне правильной, но лучше передумать. Не стоит открываться, чтобы меня снова назвали лжецом. — А что, если это не так? — спрашиваю я. — Что, если связь исчезла навсегда? Она молчит в течение, как мне кажется, вечности, но, вероятно, всего лишь около минуты. Я задерживаю дыхание все это время. До тех пор, пока она не говорит: — Я все еще люблю его. — Серьезно? — спрашиваю я, переворачиваясь к ней лицом. — Ты знала его две недели. Две недели. Мы были вместе больше года. Только ты и я. Неужели эти две недели могут сравниться со всем, через что мы прошли? Я никогда раньше не рисковал в этом плане, но, ожидая ответа Грейс, я представляю себе, что это, вероятно, выглядит примерно так. Я добровольно выпрыгнул из совершенно исправного самолета и мчусь к земле, надеясь и молясь лишь о том, что тонкая ниточка откроет что-то волшебное, что спасет меня. Это просто ужасает. — Я не знаю, — шепчет она. Клянусь, я слышу, как каждая косточка в моем теле ломается, когда я падаю на землю. — Ты не хочешь знать. — Может быть, ты прав. Может, и нет. Вот и весь ответ, который мне нужен. Я перекатился на свою сторону одеяла и сказал себе, что так будет лучше. Лучше пресечь все те поганые вещи, которые я чувствовал в последнее время. Так все становится проще. — Спокойной ночи, Грейс, — тихо говорю я ей. — Спокойной ночи, — шепчет она в ответ. Никогда еще три фута между нами не казались мне сотней. А между нами лежат остатки фантазии и будущего, у которых не было ни единого шанса.